Текст книги "Суринам"

Парамарибо 8

Когда Илье было пять, его мать рассталась с отцом. Причин ему никто не объяснял, да он, будучи слишком мал, чтобы понять, почему отца больше нет в доме, ничего и не спрашивал. Отец, впрочем, и раньше бывал дома не часто.

Через год – было лето, и Илья с детским садом жил за городом – мать приехала навестить его с другим мужчиной. Тот был молод и худ. Его лицо состояло из углов, а длинная прямая челка почти падала на глаза. Он не знал, как вести себя с детьми, но не старался подделаться и не улыбался глупой, беспричинной улыбкой, как многие взрослые, когда говорят с маленькими. Мужчину звали Марат. Просто Марат, без “дядя”.

Илью отпустили с ними гулять, и они пошли сквозь лес, в котором стояли двухэтажные оранжевые корпуса. На детской площадке – в самом конце территории – Марат покачал его на качелях, а потом покачался сам. Мать сидела на краю песочницы и смотрела на них; в тот день она неожиданно много молчала.

У Ильи в то время была любимая игрушка, маленькая плюшевая собака – Кутя. У собаки был кожаный, а не пластмассовый нос, что в глазах Ильи делало ее более настоящей. Ночью Илья клал Кутю на подушку и укрывал одеялом.

Днем он носил его всюду с собой и иногда пытался кормить. Кутя не ел, но продолжал оставаться веселым.

В тот день они покачали Кутю тоже, затем начался сильный июльский дождь, ливень. Рядом с детской площадкой стояла беседка, куда они бросились прятаться. Мать и Марат обсуждали, как они теперь, под дождем, доберутся до электрички, чтобы ехать в Москву, а Илья весело бегал по беседке.

Вдруг мать вспомнила, что Илья должен обязательно вернуться в корпус к пяти часам – полдник. Они побежали через мокрый лес, Илья на руках у Марата. От Марата пахло табачным дымом, и Илье это нравилось. Он хотел, чтобы Марат не уезжал и продолжал носить его на руках.

И тут Илья понял, что Кутя остался в беседке.

Они уже были у корпуса, где жила его группа. Илья начал плакать и звать Кутю. Дождь усилился, мешаясь со слезами, и Илья рвался обратно в беседку. Воспитательница, выбежавшая на крик, подозрительно смотрела на Марата. Мать волновалась, что они опоздают на электричку. Она пыталась успокоить Илью, но тот был безутешен.

– Он убежит в лес и заблудится! – кричал Илья. – Там волки, волки, а он маленький!

– Глупости. – Мать устала и боялась опоздать на поезд. – Никуда он не убежит: он не настоящий.

– Настоящий! Настоящий! – захлебывался в слезах Илья. – Его волки съедят!

Мир, как он был раньше, кончился. Мать не понимала его и не жалела Кутю. Воспитательница держала Илью за руку и тянула в корпус, называя по фамилии. Илья их всех ненавидел.

Тогда Марат потушил сигарету и, наклонившись к Илье, сказал:

– Я за ним сейчас пойду. Жди здесь.

Он повернулся и пошел в шумящий дождем лес. Одежда мокро облепляла его, и он казался еще худее, чем был.

– Марат, ты что? – позвала мать Ильи. – Опоздаем на электричку, эта – последняя. Да поплачет и успокоится. Они завтра пойдут гулять и найдут его игрушку.

– Доберемся, – сказал Марат, не оборачиваясь. Он стал быстро не виден в темени деревьев.

Илья сразу замолчал. Он тут же поверил этому незнакомому мужчине, от которого пахло сигаретами. Он знал, что тому можно верить во всем и всегда. Потом, все пятнадцать лет, которые они прожили вместе, когда Марат женился на его матери, Илья продолжал ему верить и никогда об этом не жалел.

Кутю Марат не нашел, и детство в тот день кончилось. Илья плакал, пока не заснул у Марата на руках, и ему нравилось, что тот его крепко держит, и Илья старался плакать еще больше, даже когда слезы уже прошли.

Мать сидела на стуле напротив и молча глядела на них. Электричка давно ушла, и было некуда спешить.

Много лет после этого Илья был уверен, что Кутю съели волки.

Сейчас, в полуосвещенном коридоре Хасьенды, это чувство – что знакомый мир кончился и нечто необратимое окончательное изменило всю жизнь – вернулось и заполнило Илью. Он поверил старику сразу, как когда-то сразу поверил Марату. Он знал, что старик говорит правду. Знал и не хотел верить.

– Что значит “не Рутгелты”? – Илья шагнул в комнату. Мастиф зарычал сильнее, но Илье сейчас было не до него. – Кто же они, если не Рутгелты? И кто – вы? Что вы вообще здесь делаете?

Старик несильно ударил мастифа по широкой круглой шее и приказал молчать. Тот недовольно засопел, но послушался.

– Я – хозяин дома, – сказал старик. – Позвольте представиться: Оскар Кассовский. Люди, которых вы знали как Рутгелтов, мои друзья и гости. Как и вы были моим гостем все это время.

Он говорил легко, свободно и весело смотрел на Илью. Тот не знал, что ответить. Одно было ясно: Кутю снова съели волки. Ему хотелось ударить Кассовского.

– Вы голодны? – Кассовский встал. – Вы же не ели ничего с самого утра. Ваутер, должно быть, в лодке кормил вас всякой дрянью.

– Откуда вы знаете Ваутера? – Илья тут же пожалел о вопросе. Теперь было окончательно ясно, что старик не лжет.

Илья вдруг почувствовал, что очень голоден. Он и вправду не ел весь день, но как-то об этом забыл.

Старик улыбался. Он не собирался отвечать на глупые вопросы. Он улыбался и ждал.

– Где Рутгелты? – спросил Илья. – Где Адри? Что вы с ними сделали?

Старик рассмеялся. Странно, он говорил высоким звонким голосом, а смех был низкий, хрипловатый смех-баритон.

– Это вы на самом деле хотите спросить, что они с вами сделали, – сказал старик. – С Адри все в порядке, – заверил он Илью. – И с другими тоже. Их здесь нет, вот и все. Сейчас самое лучшее, если вы примете это как данность: их здесь больше нет.

Илья молчал. Он не знал, что сказать.

– Были Рутгелты, и нет, – засмеялся Кассовский. – Как в сказке. Жили-были… А теперь нет.

Ему было весело.

– Я сейчас пойду в полицию, – сказал Илья.

Он знал, что никуда не пойдет, но должен был что-то сказать.

– Конечно, конечно, – заторопился Кассовский. – Хотите, я распоряжусь, чтобы вас подвезли? А то вы ведь, должно быть, и не знаете, куда идти.

Он подошел к книжному шкафу и, не глядя, достал с полки книгу и протянул Илье. Книга была в твердом темно-зеленом переплете, и на ней золотым тиснением надпись: De Officiele Folder van de Regering van Suriname. Это был справочник министерств Суринама. Кассовский открыл его на странице с надписью: Ministerie van het Binnenland en Politie.

Кассовский ткнул пальцем в какую-то тройную голландскую фамилию и дружелюбно сказал:

– Это комиссар полиции, мой приятель. Можете позвонить ему прямо сейчас и задать все вопросы. Он еще в офисе, я с ним говорил минут двадцать назад. Скажите дежурному, что звоните от меня, а то комиссар не возьмет трубку.

Илья уставился в справочник. Все казалось бесполезным. Он хотел, чтобы все как можно быстрее кончилось. Он хотел проснуться.

– Смотрите, – сказал Кассовский, – ваш самолет уже улетел, следующий самолет в Нью-Йорк только через три дня. Билет я вам поменяю, не беспокойтесь. Вы, конечно, можете поехать в гостиницу, если хотите, но, поверьте, у меня вам будет лучше. Вы же были моим гостем все это время, оставайтесь еще.

– А кто же эти люди, если не Рутгелты? – Илья спросил просто так, чтобы соглашаться не сразу.

– Они мои друзья, прекрасные люди, но совсем не Рутгелты. Они вообще не родственники.

– А Адри? – спросил Илья. Он понимал, что это звучит глупо.

– И Адри не Рутгелт, – развеселился Кассовский. – Уж кто точно не Рутгелт, так это Адри. Да успокойтесь вы, – заверил он Илью, – никаких Рутгелтов вообще нет: я их просто придумал.

– Для чего? – спросил Илья. – Для чего все это?

Он начинал злиться, и Кассовский это почувствовал. Илье хотелось его ударить и бить, бить, пока тот не отдаст ему – прежнее.

Илья шагнул к старику. Мастиф немедленно вскочил на ноги.

– Гроот, место, – приказал Кассовский. – Смотрите, Илья. – Он первый раз назвал его имя. – Сейчас вы все равно ничего не поймете: вы слишком расстроены. Почему бы вам не принять душ, не переодеться… Мы обо всем поговорим за ужином. Мне кажется, так будет лучше.

Кассовский смотрел на Илью, щурясь и улыбаясь. Илья вдруг ощутил, как он грязен – после стольких дней в джунглях, где его поливали водой с листьями и порубленными корнями, после лодки, где он лежал в забытьи неизвестно сколько. Он провел рукой по волосам: те были необычно жесткими на ощупь и напоминали шерсть терьера. На ладони у Ильи налипло крошево листьев. Первый раз за сегодня Илья ощутил свой запах – запах немытого тела и высохшего пота. Он захотел смыть с себя всю эту грязь и весь этот день. Илья повернулся и, не говоря ни слова, пошел прочь.

– Приходите на Keuken Terras! – крикнул вслед Кассовский. – Будет рыба по-креольски. И ваши любимые жареные платанос.

Даже это он знал.

Пока Илья больно соскребал с себя грязь под душем, он продумал все вопросы, которые задаст Кассовскому. Илья составил список вопросов, очень хитрых, которые загонят Кассовского в ловушку, и тот будет вынужден признаться, сказать всю правду. Какую, Илья пока не знал. Главное, он должен будет сказать Илье, где Адри.

Он услышал шум мотора, когда вытирался.

Илья вбежал в комнату и увидел в окно, выходящее на фонтан, отъезжающий джип, “тойоту”. Илья натянул на еще мокрое тело шорты и сбежал на первый этаж, на кухню. Он уже знал, что случилось, но не хотел себе в этом признаться.

На кухне было темно и пусто, но на Keuken Terras горели лампы под потолком и стол был накрыт. На одного человека. Илья посмотрел на затянутые сетками от мух тарелки, и ему захотелось плакать. Все его вопросы теперь было некому задавать.

Он не стал есть. Илья нашел на кухне ром и, взяв бутылку, пошел на Семейную террасу. Неизвестно откуда взявшийся мастиф плелся за ним и нестрашно ворчал. Илье было все равно; сейчас он даже хотел, чтобы мастиф на него набросился, он хотел хоть какого-то выхода чувств. Он хотел драмы. Но мастиф был настроен вполне дружелюбно и лишь порыкивал для порядка.

Илья лежал в гамаке и пил ром из горлышка широкой бутылки. Звезды заполнили южное небо, не давая ему остаться одному. Илья пил ром и ни о чем не думал. Он не боялся москитов: те не кусали людей с алкоголем в крови. Илья смотрел в небо и слегка покачивался. Внизу, тяжело дыша, спал мастиф.

Парамарибо 9

Утро в тропиках наступает сразу: лиловый ночной воздух вдруг светлеет оранжевым, и небо – без всякого перехода, не давая миру подготовиться к новому дню – обрушивается на землю яростной синевой. Солнце – красный диск – неожиданно оказывается прямо над головой, и всё – утро, и надо жить заново. Шорохи ночи – неуверенные, вкрадчивые – в мгновение меняются на резкие звуки дня, и некуда, некуда, некуда укрыться от пронизывающего все вокруг света. Утро наступает сразу и навсегда.

Солнце нашло Илью под навесом и заставило открыть глаза. Илья чувствовал, что все еще пьян и что весь мир пропах ромом. Он попытался задремать, провалиться в полусон, но знал, что это бесполезно: в тропиках не бывает переходных состояний – все случается сразу и навсегда.

Он был один: пустой сад молчал, и дом – нежилой, неживой – не звал внутрь. Мастиф куда-то делся, и Илья, выбравшись из гамака, пошел вниз на Keuken Terras. Здесь все было по-прежнему: под навесом горел ненужный свет, и ужин, не съеденный вчера, стал его завтраком. Илья потушил свет. Он ел все, как было, холодным: лень подогревать.

Он нашел в холодильнике фрукты и кучу прочей еды. Можно было не бояться умереть с голоду. Илья тщательно вымыл за собой посуду: он не терпел беспорядка. Тарелки он поставил на металлическую решетку рядом с раковиной. Он пожалел, что посуды было так мало – всего-то три тарелки; теперь, когда механическая деятельность кончилась, нужно было принимать решение – что делать дальше.

Илья сварил кофе в итальянской медной турке с надписью Magnificaffe и пошел на террасу. Он сел за маленьким столиком в углу, рядом с цветами. Здесь, на специальной металлической подставке, стояли собачьи миски – одна с водой, другая пустая. Илья сменил мастифу воду и насыпал сухой корм из тяжелого пакета в углу. Он огляделся и – с сожалением – не нашел других причин отвлекаться от главных мыслей.

Илья стал пить кофе и думать о будущем и о прошлом.

Его самолет улетал через два дня. Можно было пойти в гостиницу, можно было остаться у Кассовского (Илья отметил, что сразу стал думать о Хасьенде как о доме Кассовского). Он решил остаться: была надежда, что появится кто-нибудь, кто все объяснит. Кто-то, кто восстановит прежнюю жизнь и вернет ему Адри. Втайне Илья понимал, что вернуться она может только сама.

Если Рутгелты были не Рутгелты, то кто они? Зачем, для чего они устроили весь этот спектакль с богатой креольской семьей, живущей на трех континентах? Что было им нужно от Ильи? Он знал, что у него нет ничего, что бы он мог им дать и что бы они не могли получить сами.

Он не мог понять, не мог даже отдаленно вообразить цель этого представления. Никакой корысти у Рутгелтов – Илья продолжал их так называть – быть не могло: у него не было ни денег, ни знаний, которыми он мог бы с ними поделиться. Они не производили впечатления душевнобольных; наоборот, разумные, серьезные, интеллигентные люди. И Адри? Ведь она его любит. Тогда почему? Почему?

Ответов не было. Илья сварил еще кофе и снова уселся в глубокое удобное кресло. Мастиф уже был на террасе и шумно, неаккуратно ел, порыкивая на Илью. Потом он полакал из миски с водой, лег неподалеку и тут же заснул. Илья понял, что больше можно его не бояться.

Он решил искупаться. В коридоре, по пути в свою комнату за плавками, Илья захотел еще раз зайти в спальню Адри. Он тронул дверь: закрыто. Илья подергал ручку: закрыто. Он проверил все комнаты на этаже; все спальни, кроме его комнаты, были заперты. Илья пошел на третий этаж, где вчера встретил Кассовского. Он уже знал, что все комнаты там будут тоже закрыты, но упрямство заставило его подняться и методично подергать дверные ручки. Всего на третьем этаже было семь комнат.

Илья обошел дом. Он подсчитал, что в доме двадцать девять комнат, включая кухню, и семнадцать из них заперты. На втором этаже была открыта только его спальня – единственная из всех, а также музыкальная комната и большая гостиная перед Семейной террасой. Весь первый этаж был открыт, кроме библиотеки. Об этом Илья пожалел больше всего.

Он вернулся к себе, надел плавки и пошел к бассейну. На деревянных шезлонгах лежали толстые синие непромокаемые матрасы, в тон голубой воде. Илья постоял на трамплине, смотря в воду; он умел красиво прыгать и сейчас жалел, что было не для кого. Подумав, Илья все-таки прыгнул, почти без плеска, и долго плыл под водой. Когда он вынырнул у дальнего края бассейна, его ждал мастиф.

Рядом с бассейном было небольшое здание, отделанное терракотовой плиткой, где хранились матрасы, шезлонги, были душ и холодильник. Во встроенных стенных шкафах Илья нашел множество чистых сложенных полотенец. В холодильнике стояли бутылки с водой и лежало забытое кем-то яблоко. Илья взял бутылку и лег на шезлонг.

Ему было решительно нечего делать. Он понимал, что Кассовский уехал, чтобы дать ему перегореть, охладиться; такой же тактикой пользовались следователи в КГБ. Иногда подследственного вдруг переставали водить на допросы, и он через пару дней начинал волноваться, томиться, придумывать всякие объяснения и – главное – ждать, ждать. Когда в конце концов его вызывали, тот был счастлив и готов рассказать многое, чтобы это томительное ожидание, эта неизвестность больше не повторились. Илья знал их тактику и знал, что она работает. “Поэтому он и библиотеку запер”, – подумал Илья. Кассовский хотел истомить его бездействием, ожиданием. Но для чего? Для чего?

Он решил не мучить себя вопросами, на которые у него все равно не было ответов. Нужно было сконцентрироваться на стратегии: если Кассовский его для чего-то выдерживает, значит, он вернется. Значит, ему от Ильи что-то нужно. Значит, надо быть готовым к этому “что-то”. То есть ко всему.

Оставалась проблема с Адри: почему она заодно с другими, против Ильи? Как многие мужчины, Илья был готов поверить во что угодно, но не в неискренность своей женщины. Он начал выдумывать объяснения: может быть, ее прячут? Илья покачал головой: Адри не из тех, кого можно держать насильно, – себе дороже. Да и Рутгелты не казались ему способными на такое.

Ответов не было, и Илья нырнул в воду, чтобы смыть с себя дурную бесконечность размышлений и липкую испарину дня.

После купания Илья обошел сад; там было пусто. Обычно в саду работали люди, подстригая ветки, распыляя какие-то жидкости и делая всю ту большую работу, что после радует глаз. Сейчас сад стоял пустой, и клумбы ярких, словно нарисованных цветов заполняли пространство тщательно продуманным узором. Илья дошел до ворот и, наконец, потрогал грифонов. Они и вправду были не львы.

Ворота стояли открытые; Илья мог идти куда угодно. Он уже знал, что никуда не уйдет и будет дожидаться возвращения Кассовского. Тот, судя по всему, тоже это знал и, оставив ворота открытыми, показывал Илье свою власть: Илью никто не удерживал в Хасьенде, он сам не мог уйти.

На полпути назад Илья встретил мастифа. Тот поджидал Илью, сидя на гравиевой дороге и загородив собой путь. Илья решил не обходить пса и пошел прямо на него. Мастиф не пошевелился, лишь собрался в литой ком мускулов. Пришлось обойти. Илья понял, кто здесь настоящий хозяин.

В доме было прохладно. Илья попробовал взломать дверь библиотеки, но не смог. Он обошел все этажи еще раз, но не нашел никаких инструментов. На кухне были щипцы для сахара – сахар в Суринаме продавали большими коричневыми неровными кусками, прямо с плантаций, но для вскрытия тяжелых дверей из твердого тропического дерева щипцы не годились.

Илья был оставлен один, наедине со своею тоской. Никого. Только мастиф, что жил какой-то странной, параллельной жизнью, появляясь и исчезая по одному ему ведомому расписанию.

Вечером, когда Илья снова лежал в гамаке на Семейной террасе, он попробовал поговорить с мастифом, но тот мгновенно заснул. Илья обиделся и пошел к себе в комнату. Мастиф тут же проснулся и поплелся за Ильей, тяжело вздыхая. Он улегся за дверью, и было слышно, как он там сопит.

Утром Илья долго лежал в постели, разглядывая свою комнату через дымку москитной сетки. Он искал любые причины, чтобы не вставать и не встречаться со своим одиночеством. Оставаясь в комнате, можно было представить, что там, за дверью, его ждет дом, полный людей. На самом деле, понимал Илья, его там ждет только мастиф.

Следующий день был повторением вчерашнего. Илья похватал какой-то еды из холодильника и съел ее стоя, прямо на кухне: он не хотел возиться с посудой. Затем Илья сделал себе кофе и пошел на террасу. Он поменял воду и насыпал новой еды для мастифа. Он не знал, что еще можно сделать. Илья громко позвал пса по имени, но тот не пришел.

День тянулся долго, мучительно, жарко. Влажная духота быстро наполнила воздух, оттеснив любую надежду на прохладу до вечера. Купаться было лень. Ходить было лень. Даже спать было лень, но эту лень Илья поборол и заснул посреди дня, под навесом у бассейна, прямо на мокром синем матрасе, который он стащил с лежака. Он проснулся скоро, сон получился некрепкий и какой-то тревожный. По сну метались темные тени и что-то хотели от Ильи. Потом лицо Ам Баке, то есть другое лицо – но это был он, Илья знал, что он, – заполнило собой все и опустилось на Илью сверху. Илья испугался и проснулся. Он прыгнул в бассейн и долго плавал под водой, изредка высовываясь наружу глотнуть воздух.

День переломился, и вечер – мгновенно, без теней – резко упал на землю. Илья побродил по пустому дому, зовя мастифа: он не видел пса весь день.

Илья вышел в сад и долго ходил по гравиевым дорожкам, крича имя пса в жаркий темный воздух, но того нигде не было. Вдруг Илье стало страшно, и он вернулся в дом. Он подумал и решил запереть все двери в дом изнутри; эти дни дом стоял открытый.

После душа Илья полез в сумку за чистыми шортами. Они лежали сверху: сумку укладывал не он, он положил бы шорты вниз, а сверху рубашки. Илья вытащил шорты и замер: прямо под ними лежала красная лента, которую Адри оставила у него после их первой ночи вместе в Парамарибо.

Как был, голый, Илья сел на кровать. Он знал, что ленту в сумку положила Адри. Он смотрел на ленту и пытался разгадать ее смысл: надежда, обещание, прощание? Не забывай меня? Забудь? Миллионы догадок проносились у него в голове, сменяясь новыми, а те – другими.

Илья вспомнил ночь, когда она оставила ленту, и другие их ночи и дни, и тоска, что Адри нет рядом, ввинтилась внутрь и стала засасывать в себя все его существо. Он вдруг обессилел и должен был лечь на кровать. Он не мог без нее, и это нельзя было ничем подменить.

Илья не хотел оставаться в комнате, где они были вместе, один. Он взял ленту и пошел на Семейную террасу. Ему нравилось идти голым в темноте дома: в этом была свобода, как в ночном купании.

Илья нашел недопитый ром и лег в гамак. Он позвал мастифа. Тот не пришел. Илья позвал еще раз, и еще, и еще и слушал, как имя собаки с двумя долгими, гулкими “о” улетает в пустоту ночи. В саду цокали цикады, но им Илья не мог рассказать об Адри.

Он покачивался, отпивая душистый ром из горлышка и пытаясь рассмотреть в темноте ленту; было не видно. Илья повязал ленту туда, где Адри оставила ее в их первую ночь вместе в Хасьенде. Он подумал и сделал бант. Было жалко, что в темноте он не мог видеть, как это выглядит.