Текст книги "Суринам"

Парамарибо 10

Никто по-настоящему не знает, зачем человеку сон. Отдых, путешествие в другие миры, переживание и интерпретация дневного опыта – все эти объяснения были выдвинуты и опровергнуты многими и многократно. Все, что известно доподлинно, – это как мы спим, но до конца не ясно – зачем.

Илья редко помнил сны; он знал, что они ему снятся, но, проснувшись, не мог вспомнить их суть. Были, впрочем, сны, которые он помнил всю жизнь.

Один, приснившийся, когда Илье было пять, Илья помнил особенно хорошо: он в маленьком самолете – у него был такой игрушечный, но во сне самолет был настоящий, – и вместе с ним в самолете корова. Потом он стоит на земле, под самолетом, и смотрит, как корова падает на землю. Корова черная, с белыми пятнами, и она заполняет собой все небо. Корова падала спокойно и как-то задумчиво. Было не страшно на это смотреть.

Смысл этого сна Илья пытался понять много лет, но безуспешно. В детстве он лично не знал никаких коров, не был знаком ни с одной. На самолетах он тогда не летал; они с мамой ездили к морю на поезде, двое суток, и Илья любил эти поездки. Он никогда не видел падающих с неба коров – ни до сна, ни после. Но сон, однажды приснившись, остался в памяти навсегда. Глупый сон, ей-богу.

Сейчас Илья проснулся в гамаке посреди ночи от чувства, что он не один. Сегодняшнего сна он не помнил; не помнил даже, был ли сон. Он лишь знал, что не один, знал еще до того, как открыл глаза и увидел свет под навесом террасы. В ровном галогеновом тумане лампы над креслом, где обычно сидела Ома, кружилась кутерьма насекомых. Илья приподнялся в гамаке посмотреть; там с книгой в руках сидел Кассовский.

“Снится”, – была первая мысль.

Потом Илья понял, что нет, он проснулся и Кассовский настоящий. Илья обрадовался, что кончилась неизвестность и теперь Кассовский объяснит ему, что произошло. Продолжает происходить.

Происходит.

Он сел в гамаке, и осторожность, зэковская закалка, окатила его холодным внутри: не показывать радости, подумал Илья. Он ведь этого и добивался, чтобы я его ждал, был рад видеть. Играли мы в эти игры.

Илья встал. Кассовский поднял голову и улыбнулся. Илья посмотрел в ответ без улыбки.

Вдруг он ощутил, как что-то струится у него по ногам. Илья поглядел: он стоял голый, как лег, и красная лента развивалась внизу, завязанная большим бантом там, где он ее завязал. Илья представил, как он выглядит со стороны, и рассмеялся. Кассовский тоже рассмеялся.

– Держите. – Он бросил Илье его шорты. – Я позволил себе зайти в вашу комнату и принести их сюда на случай, если вы захотите одеться. Впрочем, в этом нет необходимости: меня ваш вид совершенно не смущает. Если хотите, можете оставаться как есть.

Илья не хотел. Он натянул шорты прямо на ленту, и потом пришлось их снова расстегивать, чтобы ее развязать.

Илья подошел поближе к Кассовскому и сел в низкое кресло, что так любила Кэролайн. Было удобно.

Кассовский положил книгу на пол. Он поднял сетчатый купол, закрывавший поднос на узком ратановом столике, и предложил Илье сыр, фрукты и крекеры. Затем он встал и принес бутылку белого вина из маленького холодильника в углу. Илья отметил, что на подносе уже стоят два бокала.

Кассовский налил вино и протянул Илье его бокал. Илья отрицательно покачал головой: он не собирался есть и пить с Кассовским, пока тот не начнет объясняться по сути. Илья решил вести себя по тюремным правилам: если ешь с человеком, то принимаешь его и все, что он делает. По-тюремному это называлась “семейка”. Ешь с блатными – значит, должен жить как блатной. Ешь с “ссучившимися” – значит, место тебе в “сучьем” бараке. Илья решил перемолчать Кассовского и не спрашивать ничего про Рутгелтов, пока тот о них не заговорит. А там поглядим, кому какой фарт.

Кассовский, ничего не сказав, поставил бокал Ильи на столик и взял свой. Он сделал маленький глоток и взял с большой квадратной тарелки виноград. “Странно, – подумал Илья, – откуда у него виноград?” В холодильнике на кухне винограда не было, это Илья помнил точно. Да и вообще виноград в Суринаме не рос.

Они продолжали молчать, но, как ни странно, это было не тягостно, не тяжело. Молчание неожиданно получилось легким, как игра. Кассовский сумел сделать его таким, понял Илья. Кассовский наполнил молчание улыбками и сделал его общим, а не молчанием одного Ильи. Молчание теперь связывало их, соединяло; это было молчание близких людей, которым не надо говорить: и так все понятно. Внутри этого молчания было удобно.

Илья закрыл глаза, чтобы показать: он больше не участвует в этом молчании. Сквозь паутинки ресниц он видел, что Кассовский взял с пола книгу и принялся снова читать. У него было занятие, которое могло продолжаться бесконечно, а у Ильи не было. Кассовский его переиграл.

Можно было не притворяться; Илья открыл глаза и прочел название книги: “Шаманизм”, Мирча Элиаде. По-английски. Илья заметил, что на полу рядом с креслом лежат еще две книжки, но не видел – какие. Он обдумал ситуацию и решил атаковать. Может быть, это выведет Кассовского из равновесия, и он скажет Илье что-нибудь важное.

– Готовитесь к очередному ритуалу с Ам Баке? – спросил Илья. – Изучаете теорию перед тем, как заманить и напугать следующего гостя?

Кассовский отложил книгу. Он посмотрел на Илью каким-то тяжелым, мутным взглядом, который Илье не понравился. В этом взгляде не было и следа той светскости и подчеркнутой вежливости, с которыми Кассовский раньше обращался с Ильей. Это был плохой взгляд, от которого хотелось отвести глаза. И вообще побыстрее уйти.

– Вы действительно считаете, что вас специально пугали? – спросил Кассовский. – Правда так думаете?

Илья кивнул. Внутри он не был до конца в этом уверен, но решил не сдаваться. Он хотел разозлить Кассовского. Но он не хотел, чтобы тот на него так больше смотрел.

– Вы знаете, весь этот бред про оборотней, про живущий во мне дух какой-то малой богини… Можно было придумать что-то поинтереснее. Посложнее. Поубедительнее.

Кассовский смотрел на Илью без улыбки. Его взгляд очистился и стал ясным, без тяжести и давящего страха, которые хлынули на Илью несколько минут назад. Взгляд стал ясным, но не таким легким, как раньше.

– Илья. – Кассовский замолчал. – Вы хоть представляете, кто такие оборотни на самом деле? – спросил Кассовский. – Вы же читали Тору? Помните, как начинается глава “Ной”?

Этого Илья не ожидал: при чем тут Тора? И при чем тут Ной? Он не знал, что сказать.

– Я вам напомню. – Кассовский сидел прямо, чуть подавшись вперед. Свет от лампы падал ему на лицо и ложился желтой широкой полосой посреди открытого лба. Он цитировал на память: – “И увидели сыны Господни, что дочери человеческие хороши собой, и стали брать их в жены. И их дети стали великими людьми”. Понимаете?

– Нет. – Илья был совершенно потерян. – При чем тут оборотни?

Кассовский откинулся назад и закрыл глаза.

Они помолчали. Илья подумал и взял свой бокал. Вино было легким и хорошо утоляло ночную жажду.

– Вы думаете, про какого бога здесь говорится? – спросил старик, не открывая глаз. – Вы, может быть, думаете, что про бога Библии, про Творца? Про Демиурга?

– А про какого же? – удивился Илья. – Их что, было несколько?

Кассовский рассмеялся. Он продолжал сидеть с закрытыми глазами, чуть покачиваясь в кресле, как молятся евреи. Затем Кассовский открыл глаза и посмотрел на Илью.

– Возьмите сыр, – посоветовал Кассовский. – Хорошо с вином.

Илья кивнул: больше не было смысла сопротивляться.

– Слушайте, – Кассовский подался к Илье, – это одно из тех мест в Писании, где говорится не про бога Библии, Демиурга. Здесь говорится про истинного бога – Бога Света. Прабога.

Илья кивнул. Он начинал понимать, куда Кассовский его ведет.

– Бог Света, Прабог, которого наш друг Ам Баке зовет Гаан Гаду – Большой Бог, не был Богом-Творцом, – сказал Кассовский. – Он был богом энергии и существовал в космосе, Плероме, в окружении малых богов.

– Куманти? – перебил Илья. Кассовский был прав: с сыром вино приобретало другой вкус.

– Их называют по-разному: греки звали их “архоны”, древние евреи – “нефилим”, а в Уатта-Водун их называют “Куманти”. Иногда их называют “ангелы”.

Кассовский замолчал. У него была странная манера делать паузы там, где люди слушают внимательнее всего. Илья уже понял, что Кассовский излагает гностическую концепцию возникновения мира, но при чем тут оборотни? Он решительно ничего не помнил про оборотней в гносисе.

– Я знаю, – сказал Илья. – В Плероме – космическом вакууме – все было энергией, материи же не было вообще. Там также были пнеумы, наши исконные сущности, наш дух. Пнеумы, как и все вокруг, были чистой энергией. Они были всегда.

– Именно, – согласился Кассовский; он был рад, что Илья знаком с гносисом. – Всегда. Просто искорки света, часть космоса. Часть самого Прабога. Но когда Демиург, Творец, создал материальный мир, он предложил пнеумам материю, плоть, – продолжал Кассовский. – Он, Создатель, ложный бог, предложил им выбор: остаться искорками света в Плероме или обрести новое существование в материальном мире. Стать людьми. Испытать новое. Понимаете? Просто испытать новое. Об этом и есть библейская история об изгнании из рая, из Плеромы. Он – Творец – их обманул. Или сам не знал, что случится.

– А что случилось? – спросил Илья.

Кассовский отпил вина. Помолчал.

– Многие согласились, соблазненные новыми ощущениями, которые дают временность и смертность. Расплатой за это была утрата знания о том, кто они на самом деле. Чем больше пнеум выбирали материю, тем больше увеличивалась плотность мира, и постепенно пнеумы перестали помнить, кто они. Мы забыли, кто мы. И откуда.

Он снова сделал паузу. Илья уже привык к его манере говорить. Мотыльки обжигались о лампу, но продолжали лететь на свет.

– Энергия – легкая, – каким-то пустым, потерянным голосом сказал Кассовский. – Понимаете, легкая. А материя очень тяжелая. Очень плотная.

– Ну и что? – спросил Илья. Он потерял нить рассуждений Кассовского, но чувствовал, что объяснение близко. Он огляделся, не появился ли мастиф; того нигде не было.

– А то, – сказал старик, – что в начале времен, пока материальный мир был еще не так плотен, архоны – малые боги, ангелы – могли спускаться к нам и общаться с людьми, включая секс. То есть не секс в материальном, плотском понимании, а энергетическое оплодотворение. Вот отсюда и память о том, как боги стали брать в жены дочерей человеческих. Помните античные мифы? Все герои – дети богов. Как и в Торе. Вот это о чем. Помните непорочное зачатие? Вот это о чем.

– А почему они перестали приходить в мир? Куда подевались?

– А-а… – Кассовский допил вино. – Это-то и есть главное: чем больше количество материи, тем она энергетически тяжелее. Чем больше становилось людей – плоти, тем плотнее становился материальный мир. Затем плотность мира стала так велика, что энергетические существа – боги – или умерли, как бы задохнулись среди этой плотности, или предпочли прекратить общение с миром. Просто ушли и оставили нас одних, среди нашей тяжести. Но они также оставили на земле своих наследников, в которых живут их пнеумы. Как гены на материальном уровне.

Илья молчал. Он никогда не представлял себе все это так буквально. “Неужели правда? Неужели я действительно?..”

Он взглянул на Кассовского.

Кассовский смотрел на него в упор. Он хотел, чтобы Илья осознал важность того, что сейчас будет произнесено.

– Эти люди – наследники богов, или нэнсеке, – сказал наконец Кассовский, – люди особой энергетической конфигурации. В таком человеке как бы живут две пнеумы: одна – его собственная, а вторая – божественная искра, всегда готовая к возвращению в Плерому. Которая помнит. Поэтому маги видят их как двойное существо. Из двух энергетических сфер.

Кассовский откинулся назад. Он снова сделал паузу. Илья не хотел ее прерывать.

– Вот вам и оборотни, – странно безразличным, пустым голосом сказал Кассовский. – Вот вам и оборотни.

Было неподвижно в ночной тиши сада. Даже цикады молчали, словно прислушивались к их беседе.

“Есть логика, – подумал Илья. – Если это правда, понятно, почему царские династии обычно оправдывали право на престол своим божественным происхождением. Понятны античные мифы. Понятно непорочное зачатие”. Сейчас, однако, его интересовало другое.

– А как можно вернуться в Плерому, если вспомнить свою сущность? Это что, буквальное возвращение?

Кассовский поморщился. Темнота вокруг перестала быть лиловой, проступил сиреневый свет, и было ясно: сейчас – сразу – наступит утро.

– Рано об этом. – Кассовский встал с кресла. Он говорил не в своей обычной книжной манере – полными фразами, а отрывисто, ломаным языком: – Это когда будем о хаосе. Это тогда, а теперь рано. Сейчас важно помнить: пнеумы, в каждом из нас, должны вернуться домой, в Плерому. Должны вспомнить, кто они. Кто мы и откуда. А материя мешает. Слишком плотная. Слишком много плоти.

Илья тоже встал. Он пытался ощутить свою материальность как отдельное от себя качество, но не мог. Это было несколько стыдно. Его божественность не хотела себя проявлять. Ему было и так хорошо.

– А где Адри? – спросил Илья. Он думал, что сейчас Кассовскому все равно и тот скажет правду. Что скрывать, когда мир так плотен.

– Адри? – Кассовский улыбнулся и стал собой, прежним. Светский, интеллигентный старик. Илья навидался таких среди профессоров в Колумбийском университете.

– Адри вернулась к себе домой, – сказал Кассовский. Он был готов рассказать Илье все, все, что тот хотел слышать.

– В Нью-Йорк? – Самолет завтра, и он сможет ее увидеть, из аэропорта сразу поехать к ней. Радость заполнила Илью теплым, ровным чувством.

– Почему в Нью-Йорк? – удивился Кассовский. – Квартира на Линкольн Сквер – моя квартира. А Адри уехала к себе домой – в Сипалвини.

Кассовский посмотрел, понимает ли его Илья. Тот не понимал.

– Это на юге Суринама, – пояснил Кассовский. – Далеко на юге. Правда далеко.

– Ну и что. – Илья попытался сказать это как можно тверже. – Я ее все равно найду.

Кассовский улыбнулся, не снисходительно, а радостно, как бы одобряя Илью. Он посмотрел на ленту у Ильи в руках.

– Завтрак в девять. – Кассовский повернулся, чтобы идти. – В девять. – Он вздохнул: – А можно и попозже.

Парамарибо 11

В то утро Хасьенда зажила старой жизнью.

В доме снова появились тихие женщины в темно-синих передниках, которые что-то мыли, скребли и натирали. Было слышно, как в саду работают люди. В дом вернулись звуки.

Илья шел к себе в спальню сквозь привычную, приглушенную активность большого места, о котором нужно постоянно заботиться. Он потрогал дверные ручки всех спален, так, на всякий случай; двери были заперты.

В его комнату кто-то заходил и навел порядок: на кровати лежали свежие полотенца; одежда, вынутая им вечером из сумки, была аккуратно сложена на темном комоде. На подушке его ждала книга с закладкой. Илья взял книгу и прочел английское название: “Республика Суринам: история и география страны”. Он открыл книгу на заложенном месте. Это была глава о Сипалвини.

Сипалвини, прочел Илья, самая большая провинция Суринама. Больше, чем остальные девять провинций вместе. Провинция была создана специально, чтобы объединить все не используемые страной земли на юге. Там даже не было административной столицы. Там вообще ничего не было, кроме джунглей, через которые текли длинные реки. Да еще горы, горы, горы.

В Сипалвини, на территории в 130 567 квадратных километров, жило меньше 30 000 человек. Илья посчитал: один человек на 4,4 квадратных километра. Или 0,02 человека на квадратный километр. Как ни считай, получалось, что Адри ему не найти.

Илья посмотрел на книгу: Кассовский еще раз показал, что он на шаг впереди. А может, и не на один. Илья лег на кровать, закрыл глаза и стал думать об Адри.

Мысли мешались с тем, что ему ночью рассказывал Кассовский. Если Адри беременна его ребенком, значит, в ней теперь тоже живет божественная пнеума, думал Илья. Ему стало интересно, что Кассовский сказал бы по этому поводу. По его логике, Адри не должна была рожать, поскольку это лишь увеличивало количество плоти, количество материи в мире. Надо уточнить, решил Илья.

Он стряхнул с себя навязчивый круговорот мыслей и пошел умываться перед завтраком.

Keuken Terras была пуста, он пришел первым. Сначала Илья испугался, что Кассовский снова уехал и бросил его наедине со всеми так и не заданными вопросами, но, увидев на столе три прибора, успокоился. Кто третий? Надежда, как тошнота, поднялась из желудка к горлу. Он знал, что не Адри, но все равно надеялся.

Кухарка была та же самая, что и при Рутгелтах: худая тихая женщина с вечной желтой креольской повязкой на голове. Ее звали Алоизия, и – Илья этого не знал – она добавляла ему в еду кислые травы ирдэни, что заставляют мужчину терять память о прошлых вещах. Ее никто не просил это делать; Алоизия сама решила, что так будет лучше: своих мужчин она предпочитала без памяти.

По вечерам, у себя в комнате, где тревожно пахло гиацинтами, Алоизия раскладывала на большой деревянной доске длинные мешочки куриных кишок и подолгу смотрела на них, пытаясь понять, почему на ней никто не хочет жениться. Часто – в первую треть ночи – к ней в дверь стучались мужчины, что днем работали в саду. Алоизия никому не отказывала, ничего не требуя взамен и не спрашивая имен.

По воскресеньям она всегда ходила в церковь.

Кассовский появился скоро, одетый в голубую льняную рубашку с длинными рукавами и длинные белые брюки, тоже льняные. Рукава рубашки были закатаны, и Кассовский выглядел моложе, чем ночью. Его борода была аккуратно подбрита, и от него пахло тонким сладким одеколоном. Он был босиком. Илья, которого женщина из Нью-Джерси научила разбираться в таких вещах, понимал, что кажущаяся небрежность, с которой одет Кассовский, стоит больших денег. Илья был в старых шортах, что ночью принес старик.

Он пожалел, что не надел майку.

Алоизия выкатила на террасу большую деревянную тележку с фруктами, свежевыжатыми соками в запотевших стеклянных кувшинах, горячими маисовыми лепешками и разными сырами.

Илья был голоден, но медлил брать еду: он ожидал, что появится кто-то еще, для кого поставлен третий прибор. Кассовский, однако, налил себе кофе и, ничего не сказав, набрал полную тарелку крупно нарезанных кусков папайи и манго. Илья решил не спрашивать, не показывать интереса – он не хотел выглядеть слабым – и принялся за сладкие, похожие на длинные черные кабачки, фрукты, названия которых он не знал. У фруктов был вкус клубники с лимоном. Илье нравилось, что их можно нарезать круглыми ломтями и есть как арбуз.

Алоизия налила Илье жидкую горячую овсянку в круглую белую чашку без ручек. Она пододвинула к нему блюдце с горьким имбирным медом и ушла с террасы.

Кассовский сидел молча, не притрагиваясь ни к чему на своей тарелке. Он пил густой черный кофе и вертел в пальцах травку, которой Алоизия декорировала тарелку с сырами. Иногда Кассовский нюхал травку и закрывал глаза, словно погружаясь в воспоминания, принесенные этим запахом. Изредка он откусывал от мохнатого зеленого кончика и долго жевал.

Скоро пошел дождь.

Они сидели молча, не тяготясь друг другом, – каждый в своей жизни. Дождь звенел по навесу, выстукивая дробную мелодию, словно ксилофон.

Вдруг Кассовский рассмеялся. Илья посмотрел на него, ожидая объяснений. Кассовский улыбнулся.

– Илья, – он любил начинать фразы с обращений к собеседнику, – я вспомнил, что, когда сам появился в Суринаме сорок лет назад, тоже шли дожди. И вы приехали в сезон дождей. Интересно.

Ничего особенно интересного Илья в этом не находил.

Интересно было другое, и об этом Илья хотел знать:

– А как вы вообще здесь очутились? Вы же американец.

Кассовский покачал головой:

– Не придумывайте себе никаких категорий. Я – не американец, не суринамец, не белый, и, – он помолчал, – даже уже и не еврей. Я – это я, и в настоящий момент меня зовут Оскар Кассовский. А вы – это вы; не старайтесь группировать людей по внешним признакам, не имеющим смысла: только еще больше запутаетесь. Вам кажется, что так легче, а на самом деле деление на группы только отвлекает от главного, от сути.

– Почему? – не понял Илья. – От чего отвлекает?

– От сути, – медленно, как для не очень смышленого ребенка повторил Кассовский. – Каждый раз, когда вы видите человека, сколько времени, сколько усилий, сколько энергии вы тратите на отнесение его к разным категориям?! Зачем эта бессмысленная работа, что отнимает столько времени и сил?

– Не понимаю. – Илья действительно не понимал. – Какие категории?

Кассовский развеселился. Он махнул рукой в сторону кухни.

– Например, вы видите Алоизию. Посмотрите, сколько лишней работы проделывает ваш мозг. Он идентифицирует Алоизию как: а) женщину, б) негритянку, в) средних лет, г) суринамку, и прочие никому не нужные вещи, которые вы о ней знаете или предполагаете.

Когда вы видите меня, вы думаете: “Мужчина, белый, старый, американец”, и уж не знаю, что еще вы обо мне думаете. И это каждый раз, со всеми людьми. Со всеми миллионами людей, которых вы встречаете в жизни. На улицах, в магазинах, везде. Вы тратите время и силы на автоматическое определение, классификацию всех этих людей. Зачем?

– He знаю. – Илья никогда об этом не думал. – Подсознательно, должно быть.

– Ерунда. – Кассовский пожевал травку. Дождь принес из сада голоса людей, и они растаяли в молчании, заполнившем террасу. Кассовский вздохнул. – Ничего подсознательного здесь нет. Нас просто с детства приучили так делать. А это отвлекает от того, чтобы вспомнить, узнать свою суть. Важно не то, что вы мужчина или женщина, белый или черный, а кем вы были до того, как всем этим стали. И как это вернуть. Вот что важно.

– А кем вы были до того, как попали сюда? – Илья решил не отступать. – И как вы здесь очутились?

Алоизия вышла на террасу убрать посуду. Она составила все ненужное на тележку и снова ушла. Неиспользованный третий прибор она, однако, не тронула, и он остался на столе между ними как незаданный вопрос. Илья посмотрел на Кассовского, ожидая, что тот объяснится. Кассовский не заметил его взгляда. Он жевал травку.

Затем Кассовский заговорил:

– Моя семья – из радзинских хасидов.

Он посмотрел на Илью, понимает ли тот, и, посмотрев, решил объяснить.

– Радзинские хасиды – это отдельная хасидская община из Радзина Подлясского, маленького городка в Польше. Они отличаются от других хасидов тем, что красят одну из восьми нитей в каждой кисти талескотна специальной синей краской. Секрет изготовления этой краски – тхейлет – был утрачен более двух тысяч лет назад. Ее приготовляют из особого моллюска хилозон, и секрет этот заново открыл лишь в конце XIX века раби Гершон-Ханох из Радзина. Мы с ним родственники по материнской линии.

Они погрузились в одну из обычных двухминутных пауз, которыми Кассовский любил прерывать беседу. Дождь усилился, и уже нельзя было различить отдельные капли; в воздухе стоял слитный гул воды.

– Кстати, радзинские хасиды – не единственные, кто принял рецепт раби Гершон-Ханоха, – вдруг громко сказал Кассовский. Он вызывающе взглянул на Илью. – Ижбицкие хасиды тоже им пользуются.

Он посмотрел, не будет ли Илья спорить. Илья кивнул: он ничего об этом не знал, и ему было все равно. Он хотел, чтобы Кассовский говорил о другом.

– Я родился в Радзине, но помню его плохо, – продолжал Кассовский. – Позже, когда я увидел картины Шагала, я решил, что это и есть Радзин Подлясский, что таким он и должен быть. Так что мой Радзин – это Витебск Шагала. Я взял его родину и сделал ее своей.

Они помолчали. Илья ждал.

– В тридцать девятом, перед войной, отец успел отправить меня, младшего из пяти детей, к своему брату в Нью-Йорк. Мне было шесть, и я только помню, что ехал с чужой семьей – тоже хасиды, но не из Радзина. Мы плыли из Гданьска до Копенгагена, оттуда до Амстердама, а потом в Нью-Йорк. На корабле я потерялся, зашел в чужую каюту. Там стоял красный диван и висело зеркало. В нашей каюте были лишь две узкие кровати – одна над другой, и одеяла на полу, где спали дети. Я сел на этот красный диван и решил не возвращаться. Но меня нашли, отвели к чужим хасидам – не радзинским, и так я доплыл до Нью-Йорка. – Он улыбнулся Илье: – Так я стал американцем.

Илья слушал. Он пытался представить Кассовского маленьким хасидским мальчиком: с пейсами, в черном сюртуке и штрамл – высокой меховой шляпе польских хасидов, но у него плохо получалось. Кассовский, сидящий перед ним в своей дорогой льняной одежде, со своими книгами, своей манерой говорить, был слишком светским, слишком универсальным. Его трудно было отнести к какой-либо узкой категории. Кассовский мог быть кем угодно – и был.

– Я хотел стать раввином, – снова заговорил Кассовский. – Когда перед бар-мицвой наш раби Исхак спросил меня, что я буду делать со своей жизнью, я знал ответ: я буду раввином, как вы, раби Исхак. И все будут приходить ко мне за советом. Я женюсь на Хане, своей двоюродной сестре, и буду жить в Бруклине, в Боро-Парк. Раби Исхак был доволен. Он дал мне конфеты, горсть карамели и две шоколадные. – Кассовский замолчал; казалось, он слушает дождь. Он не глядел на Илью. – Половину карамели я отдал Хане, – сказал Кассовский. Он снова посмотрел на Илью. – А шоколадные съел сам. Обе.

Он ожидал от Ильи реакции. Илья кивнул; он понимал, что для Кассовского это почему-то было до сих пор важно.

– И что, – решился прервать молчание Илья, – вы стали раввином? Вы – раввин?

Кассовский посмотрел на него без улыбки.

Этот взгляд был не такой страшный, как ночью, но какой-то неуютный, и хотелось отвести глаза.

– В каком-то смысле, – засмеялся Кассовский, – в каком-то смысле я раввин.

– В каком? – не отставал Илья. – К вам приходят за советом? Вы живете в Боро-Парк?

Кассовский задумался. Он вдруг стал старше, и его лицо сделалось худее, чем секунду назад.

– В том смысле, что я женился на Хане, – сказал Кассовский. – Но живу я не в Боро-Парк.

Боро-Парк – район Бруклина, где селились ортодоксальные евреи – хайредим – и хасиды, в основном из Литвы и Польши. Илья проезжал его на машине несколько раз и хорошо помнил фигуры мужчин в черных сюртуках и белых рубашках и женщин в платках с кучей детей разного возраста. Илья еще раз попытался представить себе Кассовского среди хасидов и не смог.

– Вы ходили в таких узких брюках, заправленных в носки? – спросил Илья. – Вы были таким?

– Нет, – сказал Кассовский, – эти носки, хойзн-зох, носят только хасиды общины Гер. Я такие не носил. Я был обыкновенным хасидом, но одна из восьми нитей в каждой кисти моего талескотна была выкрашена синей краской тхейлет: ведь я был из Радзина. Я был из Радзина, куда никто не вернулся после войны, их всех отправили в Собибор. Никто, ни один человек. Все радзинские хасиды погибли в Собиборе, Лагерь № 3.

Он улыбнулся.

– Знаете, – сказал Кассовский, – там, в Лагере № 3, были большие железные ворота с шестиконечной звездой. Ворота были украшены искусственными цветами. Евреев, всех вместе – женщин, детей, мужчин, – гнали к воротам голыми, между двумя рядами колючей проволоки. Они думали, что их ведут в душ, так им говорил обершарфюрер Герман Михель, который всегда надевал белый халат, чтобы они думали, что он доктор. Прямо за воротами был спуск в газовые камеры, которые выглядели как душевые. Дверь закрывали, и украинец Эмиль Костенко включал мотор. Потом другие евреи, которых еще не отравили, вынимали тела и сжигали их в печах крематория. Но перед этим они должны были заглянуть каждому трупу в рот – вдруг там золотые коронки.

Он замолчал. Алоизия возилась на кухне. Дождь ровным гулом лил в мокром саду. Было хорошо от дождя.

– Я учился в ешиве до самой женитьбы на Хане. Мне было девятнадцать, ей двадцать два. Хана была некрасивая, с каким-то кривым ртом и глазами разного цвета. У нее, впрочем, был удивительный голос, и мы с ней всегда говорили по-английски, чтобы родители не понимали. Дядя Рувим говорил только на идиш.

Это и решило мою судьбу. Когда я женился, мне сказали, что у семьи нет денег, никто не может ждать, пока я стану раввином. Нужно работать. Хасиды тогда только начинали открывать ювелирные магазины на Манхэттене, и туда нужны были люди, говорящие по-английски. Друг дяди, реб Шломо, тоже из Радзина, отвез меня в магазин, и я получил работу. Я должен был встречать покупателей-гойим, не евреев, и говорить с ними по-английски. У нас были низкие цены и дешевые бриллианты, поэтому к нам шли. Бриллианты привозил молодой хасид из Антверпена; всю войну он выдавал себя за фламандца. Постепенно он начал повышать цены, и наш хозяин, грустный горбун, решил, что нам надо начать самим покупать бриллианты напрямую у тех, кто их добывает. Где, мы не знали.

Мы говорили с ним часами, вырабатывая разные планы: он собирался послать меня в Антверпен, Амстердам, Лондон, но не было гарантии, что там мы сможем купить камни дешевле, чем в Нью-Йорке. Нужно было искать место, где их добывают. Мы, конечно, знали про Африку и Де Бирс, но было понятно, что Де Бирс не станет ничего продавать нам напрямую: они работали только с большими оптовыми покупателями, которые потом продавали малые партии розничным торговцам, как мы.

В конце концов я пошел в Нью-Йоркскую публичную библиотеку на 5-й Авеню и стал читать. Я привык искать информацию и ее анализировать, я постоянно делал это в ешиве. Мне нужно было найти, где, кроме Африки, добывают алмазы и где их можно покупать по разумной цене. Через два дня я нашел, что искал: Гайана, Южная Америка.

Кассовский отпил кофе и поморщился: кофе был холодный. Он отставил чашку и продолжал:

– Бриллианты делятся не только по размеру, но также на цветные и бесцветные. Камни из Гайаны были небольшими, от 0,1 карата до трех каратов, но цветные гайанские бриллианты светились редчайшим ярким ультрамарином, цветом моря. Таких больше не было нигде.

Я узнал, что промышленной добычи в стране не существует, лишь отдельные партии вдоль рек, в отдаленных районах.

Кассовский снова замолк. Дождь неожиданно перестал, как выключили. Сад осветился оранжевым светом и заблестел. Как цветные бриллианты, подумал Илья.

– Это был наш шанс, – сказал Кассовский. – Близко к дому, в Южной Америке, слабая конкуренция и население, говорящее по-английски.

Что могло быть лучше, проще, вернее? Нужно было ехать в Джорджтаун, найти местных скупщиков и договориться о поставках. Наш план был следующим: мы будем скупать все бесцветные камни больше 0,5 карата и все цветные от 0,1 карата. Математика простая: в стране тогда официально добывали около пятидесяти тысяч каратов в год, а неофициально в два раза больше. Мы хотели покупать одну треть всей добычи, тридцать тысяч каратов, в среднем по сорок долларов за карат. Набавьте расходы на путешествия и обработку, еще десять долларов. Итого наша себестоимость должна была не превышать пятидесяти долларов за карат. Розничные цены в Нью-Йорке в то время были приблизительно около семидесяти долларов, что означало более двух миллионов чистой прибыли в год. Мой хозяин предложил мне треть, и я сказал “нет”. Я хотел половину. Он подумал и предложил мне сорок процентов. Я подумал и согласился.