Текст книги "Самый лучший комсомолец. Том 3"

Глава 28

Стоя под окошками «игровухи», я довольно жмурился, впитывая доносящуюся из приоткрытых форточек разноголосицу:

– Ты умер!

– Теперь моя очередь!

– Эй, мы по три раза стрелять договаривались!

– 11-6, ты теперь «шестерка»!

– Этот «дом с призраками» такой страшный!

– Дура ты, Катька – че тут страшного?

– Петров, в «черный список» на неделю! – отреагировал на невежливое обращение к девочке Семен Семенович, штатный администратор, в чьи обязанности входит следить за порядком и тем, чтобы больше получаса «машинного времени» человек не получал. Он же заведует воспитательным «банхаммером».

Очередь же – половина фойе ребят набилась. Увы, сегодня успеют не все – в девять «игровуха» закроется, чтобы деточки успели на последнюю маршрутку, и родителям не пришлось их разыскивать и воспитывать.

– Зашел бы, – с теплой улыбкой предложила Виталина.

– Не, перезаражаю еще, – вздохнув, отказался я, и мы почапали домой.

– Как самочувствие? – спросила девушка.

– Под твоим чутким контролем! – бодро отрапортовал я. – Сейчас подремлю пару часиков, чайку с малиной наверну и поедем в ночной рейд по исправлению алкашей.

– Может дома останешься? – предложила она.

– Остаться хочется, – согласно кивнул я. – Но проблема в том, что мы собираемся заниматься насилием над личностью. Да, ради благой цели, но самих «подопытных»-то никто не спрашивал. Отдавать распоряжения на такое – очень легко, но размываются границы морали. Человека видеть перестаешь, – развел я руками. – И это – очень плохо. Людей видеть за статистическими единицами и казенными приказами нужно обязательно, вне зависимости от их содержания. Делегировать неприятное и спать спокойно я просто не могу.

– Может ты просто садист в глубине души? – предположила она.

– Мне ведь их жалко, – пожал плечами. – И никакого удовольствия мне наш рейд не доставит. Что-то типа работы ассенизатора – неприятно, противно, но кто-то же должен? Будем надеяться, что товарищи женщины проведут с детьми разъяснительную работу – помнишь мы прошлого здешнего председателя на глазах у детей паковали?

– Помню, – кивнула она. – Никто его воровать не просил.

– И семья его живет хорошо, – добавил я. – У сына успеваемость исправилась, оба в кружки ходят, жена на хорошей должности в кондитерском кооперативе. Видишь какой я садист – на каждое минимальное вмешательство в жизнь окружающих оправдания ищу. А если, не дай бог, во время моего правления придется войну начинать? Англосаксы, надо отдать им должное, умеют в геополитические ловушки загонять как им надо.

А послезнание рано или поздно помогать перестанет от слова «совсем» – придется на почти общих условиях с поправкой на чудо-голову существовать.

– Если придется – значит придется, – погладила меня по спине Виталина. – Предки же как-то с совестью справлялись, а ты чем лучше?

– Я – гораздо хуже, – фыркнул я. – Потому что ребенок сытых веков и халявщик. За меня уже вон сколько людей перемерло или попытались умереть.

– Работа такая. Отставить самоедство, курсант Ткачев! – лязгнула Вилка металлом в голосе.

– Так точно, дорогая, – с улыбкой кивнул я.

Дома у нас куча малышей, поэтому на ближайшие дни, с маминого позволения, был объявлен карантин – нефиг бациллы распространять – поэтому поужинали вдвоем, измерили температуру – 38.3 – и легли спать.

Сквозь мутную пелену, наполненную тревожными тенями, пробился звон телефона. Когда он оборвался, на смену пришел голос Виталины:

– Он болеет!

Непорядок – кто это тут за меня решает? У лейтенантов таких полномочий нету!

– Дай! – открыв слезящиеся глаза, прохрипел я.

Горло болит – жуть.

Виталина, скорчив недовольную мордаху – прости, солнышко, сейчас не сработает – отдала трубку.

– Ткачёв!

– Разговаривать можешь – значит здоров! – раздался на том конце провода привычно-бодрый голос Никиты Сергеевича Хрущева.

– Здрасьте, – поздоровался я и посмотрел на стоящий на тумбочке у кровати будильник – половина первого, до рейда двадцать минут.

– Учиться хотел? Собирайся, во Внуково через полтора часа тебя жду.

И он повесил трубку.

– Надо во Внуково, прямо сейчас, – проинструктировал я Виталину и сунул градусник подмышку.

– Неймется ему! – буркнула она и набрала номер «для согласований». – Товарищ полковник, тут…

Выслушав перебившего ее собеседника, буркнула еще мрачнее:

– Есть!

Положив трубку, вздохнула и развела руками – придется ехать.

– Зря бы среди ночи не звонил, – пожал я плечами.

Двушка сбегала на кухню, вернулась оттуда с кружкой чая – в термос с вечера наливали, с собой брать – захватила градусник и показала мне.

– Ну тридцать девять, ну и что? – развел я руками. – Расчехляй аптечку, товарищ старший лейтенант – больному требуется укол.

После процедуры отпил чаю, пошипел неосторожно ошпаренным ртом, велел взять с собой термос, мы оделись и покинули дом.

– Я посплю, ага? – риторически спросил я, откинув спинку сиденья.

– Спи, Сережа, – тепло улыбнулась Вилка.

Разбудила она меня уже около терминала. Потянувшись, прислушался к организму – укольчик подействовал, температуры нет. А горло… А горло думать не мешает – голос есть да и ладно.

Встретили нас прямо у входа, два десятка мрачных типов в камуфляже с нашивками «А» и балаклавами на головах, во главе с Никитой Сергеевичем.

Вот она, появившаяся на добрых четыре года раньше положенного легендарная «Альфа».

– Приехал! – удовлетворенно кивнул Хрущев, пожал мне и Виталине руки, и мы пошли внутрь. – Доигрались с этим вашим Симулякром! – даванул он меня взглядом. – Всякое у нас бывало – видит бог, не рай у нас здесь, но такого, чтобы из-за денег детей похищали – никогда!

Ну вот, как и ожидалось – пошли нерыночные методы конкуренции.

– Похищение всегда похищение, – поспорил я. – И насрать ради чего. Кроме того, больше чем уверен, что в архивах такие дела найдутся. Не надо во всем Юрия Владимировича винить – такое было, есть и будет.

К сожалению.

– Тебя требуют, на переговоры или обмен на заложников, – отмахнувшись, поделился причиной моего сюда вызова Никита Сергеевич.

– Сколько злодеев? – спросил я.

– Двое, с половиной кило аммонала и обрезами. Газ в доме уже перекрыли. На седьмом этаже сидят, суки, кооператора с женой убили, двое детей в заложниках, – подключился к беседе товарищ капитан, который будет командовать операцией.

– Я готов, товарищи, только дайте пистолет скрытого ношения – в ЦКИБ СОО прототипы есть, мне пострелять давали когда в Тулу ездил, в Москве, уверен, тоже найдется, – проявил я свойственные мне слабоумие и отвагу.

– Кто тебя пустит, – отмахнулся Никита Сергеевич. – Герой – штаны с дырой.

– Мои штаны целы, Никита Сергеевич, – не обиделся я. – И по итогам операции останутся чистыми. А у вас?

– Сученок! – ласково приложил меня бывший Генсек.

Забурились в ТУ-144 и взлетели. А вот и звуковой порог.

– На, изучай, через четыре минуты прибываем, – Хрущев выдал мне папку.

Примерно в одно и то же время зародились в городе Ярославле два кооператива. Один – на одном берегу реки Которосль, другой, стало быть – на втором. Специализировались кооперативы на закупке в государственных магазинах обычных вязаных шапок, к которым своими силами пришивали помпончики. Новинка жителям города понравилась, и за минувшую зиму кооператоры расширили штаты и открыли филиалы в близлежащих городах. Увы, рынок в СССР специфический, и пресловутого «сырья» в какой-то момент стало не хватать. Тогда ныне покойный кооператор решил сыграть грязно – начал давать взятки, благодаря которым шапочки везли не в госмагазины, откуда их обычно выкупали «бегунки», а прямиком на его склады. Конкурент такой схемы, понятное дело, не оценил и попытался решить вопрос мирно – при помощи местного ОБЭП. Увы, тамошний начальник тоже любил взятки, а у удушаемого нерыночными механизмами кооператора, как назло, оказалось две судимости – первая по «малолетке», за тяжкие телесные, вторая – уже «взрослая», за разбой. В общем, бравые Советские милиционеры похлопали его по плечу и сказали, чтобы не хулиганил, а то на пятнадцать суток мигом определят. Будучи не в силах разобраться с нехорошим конкурентом общепринятыми способами, падший ко оператор вспомнил свое буйное прошлое, замотивировал своего зама (там «букет» еще краше), и, как следует вооружившись, товарищи решили разобраться с проблемой радикально.

Вся эта информация была получена в ходе подготовки к нашей операции – седьмой час бедные дети в ванной запертыми сидят, пока за стенкой, над парочкой трупов, не забыв тщательно задернуть шторы, сидят бандиты – соседи, услышав вопли и стрельбу, благоразумно забаррикадировали дверь снаружи и вызвали милицию. Сказать, что участковый после переговоров с «задержанными» о*уел – значит ничего не сказать. Сориентировавшись, позвонил за указаниями в Москву, и вот мы здесь.

– Взяточников, надо полагать, уже определили куда следует? – спросил я Хрущева, когда самолет начал заходить на посадку.

– Да уж определили, – ехидно ответил он.

– Че вы на меня-то дуетесь? – обиделся я. – Проблема, как всегда, комплексная – при вас че-то тоже ни*уя стопроцентного соблюдения УК не было!

– Заткнись, щенок! – побагровев, рявкнул Никита Сергеевич.

Сделав глубокий вдох, обмяк и пожаловался:

– Старый я, Сережка. Нервы, – развел руками. – Сейчас тут порядок наведем – и все, на добровольную пенсию всесоюзного значения, передачу снимать, – мечтательно улыбнулся. – Я даже название придумал – «Сад-огород». Как тебе?

– Хорошо запоминается и идеально передает суть, – улыбнулся я.

Все, устал наконец-то Никита Сергеевич. Да и бодрячком-то держался на одной силе воли и накопленном на пенсии «невольной» запасе желания сделать что-нибудь полезное. И ведь сделал – на Колыме отдельные отряды из «попавших под Кукурузника» формируют. Если судить по анекдотам и эфирам «Голосов», конечно – ну кому такой фигней заниматься в голову придет?

Погрузились в кортеж и при свете фонарей добрались до места происшествия. Картинка – прямо как в кино, эвакуированный народ толпится за полсотни метров от…

– «Брежневка», итить ее! – сплюнул Никита Сергеевич.

…панельной девятиэтажки, упираясь в сформированное из солдат-срочников, милиционеров и КГБшников оцепление.

– Дядь Герман, а вы как тут оказались? – под ошалелыми взглядами притихшего народа пожал руку встретившему нас за оцеплением КГБшнику.

– Заранее вылетел, еще вечером, на всякий случай, – ответил тот.

Пожал руку стоящему рядом с ним курящему папироску усатому седому дядьке в «гражданке» и трубкой телефона – аппарат прицепили прямо к проводам на столбе – в руке.

– Александр Евгеньевич, – представил товарища Никита Сергеевич. – Лучший переговорщик в СССР.

– Прости, Сережа, без тебя – никак, – расписался Александр Евгеньевич в собственной беспомощности. – Четыре часа одно и то же – Ткачёва давай. Срок выходит – через полчаса обещают детей убить, все равно, мол, терять нечего.

– Пиз*ец, – вздохнул я. – Почему я?

– А ты сам спроси, – ехидно предложил Хрущев.

– Спроси, – подтвердил переговорщик, поднес трубку к уху и набрал номер. – Саша, да, – ответил на заданный невидимым собеседником вопрос. – Сергей приехал, как обещали. На! – это уже мне.

– Здравствуйте, – поздоровался я.

– Хочу десять тысяч долларов – не просто так, а обменять, – раздался устало-истеричный голос из трубки. – По официальному курсу. После этого ты лично отвезешь нас на вертолете в посольство США и выбьешь политическое убежище.

О*уеть!

– А почему я? – не удержался я.

– Как почему?! – гоготнул собеседник. – Все же знают – Ткачёв не врет! Я мусорам не верю – их людей на*бывать специально учат. Вот ты мне и пообещай!

– Я спрошу и вам перезвоню, ладно?

– Быстрее! – велел собеседник и отключился.

Пересказал разговор, взрослые посовещались, выдали мне устные инструкции, и я набрал номер снова.

– Я на США никакого влияния не имею, – начал я тянуть время так, чтобы детей в обещанный срок не постреляли. – Мне предложили такой вариант – мы на вас политические дела сейчас задним числом сошьем, а потом, когда привезем в посольство, аккуратно сольем о них информацию американцам – тогда убежище точно дадут. Еще и денег добавят и в телевизор запустят – рассказать как вас кровавый режим душил.

– Идёт!

И ведь ни слова лжи – мне ведь действительно предложили этот вариант, а будут ли выполнять – уже не мое дело.

– Но только если дети живы и здоровы, – обозначил я условия.

– Семнадцать минут – и им пи*дец. Мы еще и аммонал взорвем – х*й вам, красноперые, а не Кузьма!

Кузьмой Федоровичем террориста зовут.

– Так не пойдет, товарищ, – «расстроился» я. – Сами подумайте сколько бумажек нужно состряпать. А еще и слить надо – это согласовывать на самом верху. Ночь, многих будить придется.

– Любит номенклатура спецснабжение получать! – выплюнул собеседник. – А как работать надо – так х*й почешутся!

– Так американцам из телевизора и скажете, – одобрил я. – Давайте так поступим – вы нам детей, а мы вам – Никиту Сергеевича Хрущева. Ценный заложник?

– Любит Горелый Кукурузника, – задумчиво протянул падший кооператор. – И за что? Он же долбо*б!

«Горелым» у нас несознательные граждане Андропова кличут.

– А это вы у него сами спросите, – предложил я.

На лично предложившего такую схему Никиту Сергеевича тем временем надевали броник и вешали кобуру с его любимым «Маузером».

– Ух мы спросим! – с предвкушением прошипел похититель. – Дверь-то закрыта! – нашел дыру в схеме.

– Так снаружи же – мы баррикаду разберем, и Никита Сергеевич зайдет, – предложил я.

– За долбо*ба меня держишь? – расстроился Кузьма. – Где он, там и мусора!

– Тогда так, – выкатил я заранее согласованный «план Б». – Мы сейчас автовышку подгоним, Никиту Сергеевича поднимем к вам. Он на подоконник встанет, вы ему детей передадите, он их – в люльку, а сам – к вам.

– А если он тоже в люльку? – заподозрил неладное кооператор.

– Так вы же его пристрелить успеете, и детей заодно, – напомнил я.

– Точно! – гоготнул он. – Петрович, малых сюда! – крикнул он, убрав трубку ото рта. – Снайпера-то поди выцеливают? – доверительным тоном спросил меня.

– А вы сбоку от окна встаньте, за стеной, – посоветовал я.

– Не учи! – рявкнул похититель.

Почему на меня сегодня все орут? Я вам что, Гитлер?

– Отправляй Кукурузника! – велел он и повесил трубку.

– Договорился, – вернул я спецсредство переговорщику и вытер сочащийся потом лоб.

Пока Никита Сергеевич поднимался, я вспоминал как в прошлой жизни впервые услышал страшное слово «террористы». Было это осенним утром, и маленький я как раз собирался в школу под привычный бубнеж телевизора. «Норд-Ост» – это не только название спектакля, но и одна из травм моей многострадальной Родины. Иосифу Давыдовичу Кобзону поэтому песен больше чем другим и отправляю – настоящий человек, в театр добровольно на переговоры пошел.

После «Норд-Оста» как-то все затихло, но потом страшное слово всплыло снова, в новом качестве, когда захватили школу в Беслане. Ох уж этот СССР – вся та же херня, что и в моем времени, но тихо, неприметно и камерно. Трясет меня что-то, и это точно не от температуры. Ладно, моя задача – сохранить хотя бы «тишину, неприметность и камерность», не допуская всего того пи*деца, который неминуемо поглотит Родину, если меня угораздит облажаться.

Люлька добралась до нужного окна, на Хрущева направили прожектор, он лично распахнул раму окна и встал на подоконник. Минутная пауза на «поговорить», и он аккуратно усадил в люльку сначала мальчика лет восьми, затем – девочку-пятилетку, не забыв зафиксировать на ребятах заранее приготовленную страховку. Помахав нам рукой на Гагаринский манер, он спрыгнул в квартиру.

Люлька начал опускаться.

– Пошли! – отдал в рацию приказ товарищ майор.

Через две с половиной минуты все было кончено, и в рации послышался бурлящий адреналином голос:

– Никита Сергеевич погиб!

– Да как так-то б*ядь! – завыл я, закрыл лицо ладонями и обмяк, шлепнувшись задницей на мокрый асфальт. Словив понимание, истерично хохотнул и заорал на подлетевшую ко мне перепуганную Виталину. – Не сдержал слово – обещал товарищу Хрущеву чистые штаны! Придется искупать!

– Ты в порядке, Сережа? – тихонько спросила она.

– В полном! – заявил я, поднявшись на ноги. – В Москву поехали. В архивы.

И, ни на что не обращая внимания, пошел к машине.

– В какие? – растерянно спросила девушка.

– Во все куда пустят, – честно ответил я.

Потому что обещанная четырехчасовая посмертная документалка сама себя не слепит.

Глава 29

В архивах было сложно – секретность ё*аная! От отчаяния набрал старших товарищей, они выделили по генералу для экспресс-согласований, и процесс ускорился, заняв всего сутки. Отжав себе одну из монтажных комнат «Мосфильма», закрылся там с верной Вилочкой, и мы взялись за работу. Болячка, видимо поняв, что постельным режимом по-прежнему не пахнет, отошла на задний план, ограничившись больным горлом и легким туманом в голове, который совсем не мешал заниматься делом.

– Сережа, я боюсь когда ты вот такой, – жалобно прервала Виталина многочасовую тишину, прерываемую лишь производственными звуками.

– Какой? – уточнил не сразу вернувшийся в реальность я.

– Ты молчишь! – обвиняюще ткнула она в меня пальцем.

– Укатали Сивку крутые горки, – ответил я, вклеив очередной сегмент кинохроники. – Не переживай – сам не ожидал, что гибель Никиты Сергеевича столько урона нанесет. Он же мне, по сути, ожившая картинка из учебника истории (переписывают, расширяют сегмент про Хрущева – это еще давно началось, со снятием опалы). А глядишь-ка – привык, и вот итоги, – вымученно улыбнувшись, добавил. – Ты не переживай – урон велик, но контролируем. Дай мне пару дней и будем жить по-старому. Ладно?

Кивнув, Вилка улыбнулась в ответ и воткнула мне градусник. Не мешает и ладно.

– 38.2, – укоризненно посмотрела на меня.

– По*уй, предкам в окопах тяжелее было, – отмахнулся я.

Таблеточку выпить, однако, лишним не будет.

Немного совестно – закрылся здесь с просьбой вежливо слать всех подальше, забив на остальные дела. Хочу к похоронам успеть – их на послезавтра назначили, а сегодня во «Времени» официально объявят о смерти Хрущева и расскажут о её обстоятельствах. Героем ушел дедушка Никита, почти великомучеником – за чужих детей жизнь отдать, что может быть благороднее? Всё, окончательно от «брежневской пропаганды» отмылся. А я – закреплю.

Поздним вечером совесть зашевелилась еще сильнее – бедная девушка изошла на зевки и обрела синяки под глазами.

– Ложись, сокровище мое, – с улыбкой указал на стоящий у стены разложенный диван.

– Только с тобой, – проявила она моральную стойкость.

– Четыре часа – не больше, – выставил я рамки и лично завел будильник. – Передвинешь стрелку – пожалуюсь Цвигуну! – пригрозив Виталине, сгреб ее в охапку, и мы моментально вырубились.

Закончили вечером следующего дня, включая три потраченных часа на запись моего «закадра» – там, где кинохронический Хрущев молчит. Увы, сам уже не расскажет. Итоговый вариант смотреть не стали – а зачем, если башка каждую миллисекунду помнит? Зато посмотрели программу «Время», где, совершенно неожиданно даже для меня, рассказали чистую правду о том, как Хрущев все это время трудился на ниве Особого Полномочного Ревизора ЦК КПСС, приведя статистику его эффективности, от которой я ощутил себя ничтожеством – по четыре города Никита Сергеевич в особо напряженные дни посещал, и с толком! Рассказали и о вечере гибели – со всеми подробностями и обещанием приговора к высшей мере для террористов (одного подранили – живучие, бл*ди) и спровоцировавшим их на нехорошее взяточников. Последнее подкрепили анонсом законопроекта по ужесточению наказаний за взяточничество. Взял больше десяти тысяч совокупно – извини, жить тебе теперь нельзя.

– Никита Сергеевич Хрущев до самого конца был предан Советскому Союзу, отдав свою жизнь за дело, в которое верил всем сердцем, – закончил диктор. – Постановлением ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущев был приставлен к званию Героя СССР посмертно. Земля пухом, Никита Сергеевич. Мы вас никогда не забудем, – торжественно закончил диктор.

– Вот так, – вздохнул я. – А при Брежневе бы тихо доживал на даче, в итоге умерев от естественных причин, оплевываемый со всех сторон. Как думаешь – что лучше? – спросил Виталину.

– Смотря для кого, – мудро заметила она.

Погрузившись в машину, отправились на закрытую церемонию прощания – народ завтра с утра запустят. В Доме Союзов было пустовато – у урны с прахом, помимо семьи покойного, нашлось Политбюро в полном составе под предводительством деда. Екатерина Алексеевна и семья Никиты Сергеевича тихонько плакали. Мы с Виталиной подошли, поздоровались с товарищами, обнялись с Фурцевой и женской половиной семьи Хрущевых.

– Как ты? – тихонько спросил Андропов.

– Норм, – немногословно ответил я.

– Жалко Никиту, – вздохнул он.

– Жалко, – подтвердил я. – А чего это вы тут всем Политбюро одновременно? Раньше же от меньшего к большему прощаться приезжали, по важности.

– Сплачиваем ряды, – ухмыльнулся он и спросил. – Памятник ставить будешь?

– В Эко-парке «Сокольники», – кивнул я. – Согласуете, Виктор Васильевич? – обратился к Гришину.

– Согласуем, – пообещал он.

– Сережа, после похорон Никиты Сергеевича ко мне зайди, – немного напугал меня товарищ Косыгин. – Кабинет знаешь где?

– Знаю, Алексей Николаевич, – кивнул я. – Обязательно приду.

А куда деваться?

Отдав дань уважения, вернулись в машину и отправились ночевать в старую квартиру. Я бы поностальгировал, глядя на свое первое детище в виде пруда, но сил уже не осталось – спать!

«Эпоха пышных похорон» все-таки состоялась – сначала хоронили товарища Суслова, затем – Татьяну Филипповну Андропову, теперь вот хороним Хрущева. Народу – тьма тьмущая, и никому и в голову не пришло по классике «нагнать бюджетников» – сами идут. Забылось сразу все – и кукуруза, и китовьи колбасы, и просранное сельское хозяйство, и поднявший голову «дефицит», и постоянный зарубежный туризм Никиты Сергеевича. Как настоящий человек ушел бывший Генеральный, и народ это оценил.

Маршрут шествия украшен вынутыми из небытия протокольными портретами Никиты Сергеевича и транспарантами на космическую тематику – стране напоминают, при ком человечество совершило свои первые шаги в космическое пространство. Иллюзий нет – при другом правителе результат был бы таким же, но не испортить ведь тоже надо уметь? Разве не знала наша история правителей, которые действовали по принципу «Антимидаса» – превращая все, до чего дотрагивались, в дерьмо?

Весь путь процессию сопровождал торжественный голос из громкоговорителей, перечислявший достижения страны, пришедшиеся на время правления Никиты Сергеевича. Красивый последний путь у Хрущева в этой реальности, и моя заслуга тут минимальна – шепнул деду пару предложений, дальше само пошло. Неожиданно, но в процессии нашелся и дед Паша, с очень сложносочиненной миной на лице.

– Ты чего тут? – не удержался я от вопроса.

– Умер Никита, да и хрен с ним, – буркнул Судоплатов.

– А если развернуто? – спросил я.

– Лично бы ему жирную шею сломал, – отвел дед глаза. – Но как ушел красиво, зараза – кто мог подумать, что в нем такой человечище сидел?

Понимаю – даже ненавидящего Хрущева всем сердцем деда Пашу пробрало.

Процессия остановилась у Кремлевской стены, где урну с прахом торжественно замуровали в стену. На Мавзолей выбрался Андропов с Косыгиным и Фурцевой. После похоронной речи они объявили минуту молчания, и над Красной площадью мерно застучал метроном. По окончании церемонии ко мне подошел унылый Аджубей, выкативший запрос на мощный таран для зарубежной «Юности» – со скрипом, но журнал удалось пропихнуть за Занавес. Тиражи с моими книжками разлетелись, неплохо продались номера со Стругацкими, но, увы, наш соцреализм там мало кого интересует. Сосватал ему Мамлеева и «Каролину», закрепил обещание выдать что-нибудь реально мощное не далее чем до конца мая, и мы с Виталиной направились в Кремль, где не так давно скрылись дед, Фурцева и Косыгин.

Феномен похорон – когда они заканчиваются, на душе становится немного легче.

* * *

Покинув Кремль после трехчасового потрошения моей головы товарищем Косыгиным и его помощниками на экономические темы, отправились во Внешторг, на базе которого привычно проходят переговоры с буржуазными партнерами.

– Алексей Николаевич – страшный человек, – делился я с Вилкой (которую на «потрошение» не пустили – допуск не дорос) ощущениями по пути. – Рожу контролирует почище Громыко, но в другую сторону – тот губами жует, как бы демонстрируя насколько бурный мыслительный процесс в его голове идет, а этот – лыбу натянул и всё, уже не убирает.

– На кого равняться будешь? – хихикнула радующаяся тому, что я постепенно прихожу в норму, Виталина.

– На самого себя, – пожал я плечами. – Гиперактивность – наше всё, помогает заверить окружающих в моей полной «прозрачности». Сейчас – добавляя доверия соратников, потом – запутывая вражеских физиогномистов. Тоже кстати предельно нелепый пропагандистский прием – этот, мол, в разговоре доминирует, а этот себя некомфортно чувствует. Получается вымышленная победа, если правильно подать. А может тот, кому некомфортно банально в туалет хочет?

Под смех девушки подкатили к «Внешторгу» и добрались до нужного кабинета. С американцами я лично встречаюсь впервые, и, видимо по этой причине, помимо запрошенного представителя всем известной фирмы «Barbie», на переговоры приперся Джейкоб Динли Бим – нынешний посол стратегического противника. Поздоровались-познакомились, все говорят на русском, что очень удобно.

– Приношу свои соболезнования в связи с гибелью Никиты Сергеевича Хрущева, – посочувствовал посол. – По нашим сведениям, вы с ним много времени проводили вместе?

– Если бы у вас была возможность лично поговорить с условным Линкольном, вы бы отказались? – ответил я вопросом на вопрос.

– Разумеется нет! – широко улыбнулся посол.

– Я помогал ему в разработке авторской передачи для телевидения, – выкатил я официальную версию. – У меня неплохо получается – даже у вас показывают «Колесо Фортуны» и «Кто хочет стать миллионером».

– Моя жена в восторге от этих шоу, – похвалил меня посол.

– Мистер Бим, у меня самолет, – неуютно поерзав, напомнил представитель «Барби».

– Разумеется, мистер Халлек, – посол демонстративно откинулся на стуле, как бы показав, что у него ко мне больше вопросов не имеется.

Можно, конечно, поистерить на тему недавнего покушения на мою ценную шкурку, но это – контрпродуктивно и откровенно жалко, от такого «партнеры» только порадуются.

Виталина выдала мне папочку, и я передал ее мистеру Халлеку:

– Итак, мистер Халлек, я бы хотел вам предложить свои наработки по маркетинговой стратегии развития бренда «Барби». Основные моменты – полноценная песня-сингл, ряд рекламных роликов, и, на долгой дистанции – художественный фильм. Доходы от интеллектуальной собственности делятся по общепринятому принципу, при этом на доходы с продаж кукол мы не претендуем. Помимо стандартного процента от сингла и кинопроката, мы просим у вас разрешения производить ваших кукол на территории СССР. С полным запретом экспорта для нашей стороны, разумеется.

– Это – сингл? – спросил он, вынув из папки бобину.

– Он, – подтвердил я. – Можно нам магнитофон? – попросил о помощи нашего Внешторговца.

Проигрыватель поставили на стол, поставили пленку, и мы послушали легендарную песню «Barbie Girl» [https://www.youtube.com/watch?v=ZyhrYis509A&ab_channel=AquaVEVO] в исполнении Джису и Розэ, которым помогал корейский басист, у которого обнаружился очень правильный тембр голоса. Звук с поправкой на технологии изменился, но хуже от этого хитяра не стала – припев в голову залезает так, что не вытравишь.

– Эти голоса мне не знакомы, – заметил мистер Халлек.

– Потому что это новый проект, – ответил я. – Через неделю другая их песня попадет в ротацию по всей Европе и США, согласно контракту с немцами. У вас есть время подумать насчет нашего предложения, но, когда коллектив вслед за остальными моими проектами обретет мировую популярность, правами на производство кукол в и без того недоступной для вас стране мы не обойдемся – придется пересмотреть условия. Ах да, за использование слогана «Life in plastic – it’s fantastic» мы просим фиксированный платеж в пятьдесят тысяч долларов.

Который целиком уйдет Корее – дать Киму попробовать результат проекта на вкус, так сказать.

– Вы выкручиваете мне руки, мистер Ткачев! – с улыбкой пожаловался мистер Халлек.

– Именно так, – подтвердил я. – В мире хватает производителей игрушек, а мне ничего не стоит адаптировать стратегию под их продукт.

– Тогда почему вы связались с нами? – спросил он.

– Потому что моей приемной сестре «Барби» очень нравится, – ответил я полуправдой.

У Тани уже три куколки, и она намерена продолжать собирать коллекцию. Контрабанда, каюсь.

– Что ж, я передам ваше предложение мистеру и миссис Хэндлерам, – пообещал мистер Халлер.

Пожали руки, и мы с Виталиной поехали домой.

– Вот и переболел, – прислушавшись к организму, поделился я радостью.

– Больше не болей, – улыбнулась она. – Хитрый ты – опять прецедент создаешь.

– Мне рекламы наплодить почти ничего не стоит – двадцать минут работы твоих замечательных пальчиков не в счет, – развел я руками. – Сейчас эти согласятся – а они согласятся, потому что маркетологи у «Барби» сильные, и такой подгон обязательно оценят – и за ними потянутся другие. Капиталисты на маркетинг любят совершенно потешные деньги выделять, так почему бы не воспользоваться?

Прибыв в совхоз, первым делом показался на глаза маме и бабушке Эмме, после чего повел Виталину в ДК, в «киноуголок», снимать подводочку к документалке про Хрущева. Девушка отправилась за камеру, а я сел за украшенный двумя гвоздиками в вазе стол на фоне черной тряпки.

Мотор!

– Добрый вечер, товарищи. Идеальных правителей не существует, они ведь тоже люди, а людям свойственно ошибаться. После героической гибели Никиты Сергеевича сомнений не останется ни у кого – он был самым настоящим человеком с большой буквы, всем сердцем радевшим на наше общее Великое дело. Нескромно, но в какой-то степени я могу назвать его своим старшим другом – настолько, насколько это возможно при нашей разнице в жизненном опыте и заслугами перед обществом. Мы с ним говорили о многом, и я многому у него научился. Во время одного из разговоров я пообещал ему посмертный документальный фильм, охватывающий всю его биографию. Тогда я даже не предполагал, что за него придется взяться так скоро, – взгляд в стол, мокрые глаза. И ведь даже не притворяюсь – жалко Хрущева. – Этот фильм – дань памяти одного из самых важных политических деятелей XX века. Земля пухом, Никита Сергеевич.