Текст книги "Самый лучший комсомолец. Том 3"

Глава 11

Просидели старшие товарищи почти до трех – об этом мне рассказал присоединившийся к банным процедурам Филипп Валентинович сегодня перед отъездом, потому что вчера я не выдержал и сбежал еще до полуночи под добродушные подколки. Нафиг, у меня режим!

К их чести, поутру товарищи генералы держались молодцом, погрузились в машину, и Николай Анисимович сильно расстроил:

– Еще как-нибудь заглянем!

– Обязательно заглядывайте, Николай Анисимович! – вежливо подыграл я и помахал отъезжающему кортежу ручкой.

– Тяжело было? – спросила благополучно вернувшаяся вчера вечером Виталина.

– В целом – весело, – честно признался я. – Но половина дня в помойку. И в Москву ехать хоть и радостно, но мимо графика. Придется оптимизировать!

И, как только я собрался идти в монтажку добивать «Петрова и Васечкина», чтобы прямо завтра его в Минкульт и отвезти, к крылечку ДК подъехала новенькая черная «Волга». Судя по номерам, очередная премия благополучно добралась до нашего главного по поросятам.

Сначала открылась пассажирская дверь, и оттуда выпрыгнула жизнерадостно хрюкнувшая, украшенная темно-зеленым бантиком Варвара – уже под сорок килограммов весит! Со стороны водителя выбрался сам Аркадий Викторович:

– Доброе утро, Сергей, Виталина.

– Здравствуйте, Аркадий Викторович.

Пока девушка чесала хрюшку, свиновод спросил:

– А чего это за картинки на машине товарища Министра?

– Авторства Нади Рушевой. Краску наносили специальным способом – аэрографией, – ответил я.

– А мне так можно сделать? – кивнул он на «Волгу». – Только не с собаками, а с ней? – улыбнулся любимому питомцу.

– Варвара Наде нравится, – с улыбкой покивал я. – Мы к вам заглянем на днях.

– Спасибо! – поблагодарил он, открыл дверь перед свинкой, забрался в машину сам, и они уехали.

– Нужно спецгараж открывать, – решил я. – По насыщению личным транспортом наш совхоз уже и так впереди планеты всей, а дальше будет еще лучше.

Отзвонившись из кабинета куда положено с новым указом, снова не смог добраться до плёнок – прибыли Виктория Викторовна и дядя Андрей, показать зачатки манги. Если кухарка может управлять государством, почему обычная Советская учительница и игроман-КГБшник не могут стать мангаками? Моя жизнь – сплошное веселье!

– У нас вроде бы получается! – нескромно заявила Виктория Викторовна после приветствий и протянула мне пяток разлинованных и покрытых карандашными зарисовками листочков.

Уселись, и она начала показывать мне где тут и что, пока оказавшийся вполне сносным художником дядя Андрей застенчиво глазел в окно.

– Давным-давно могущественные маги в ходе ритуала изобрели могущественный артефакт, способный исполнить любое желание. Мы с Андреем решили назвать его «Священный грааль».

– Та-а-к, – протянул я, узнавая в рисунках дяди-игромана отдаленные черты давно знакомых персонажей.

– Для активации артефакта необходимо провести обряд… – продолжила Виктория Викторовна.

Да откуда ты спёрла концепцию «королевской битвы»?! Стоп! Без паники! Как там было? «Теорема о бесконечных обезьянах»? Подходит!

– Соски в журнале публиковать нельзя, – хентая в принесенных рисунках конечно же не было, но я все равно решил подстраховаться.

– Да что ты такое говоришь, Сережа? – полыхнула щечками учительница. – Максимум – товарищеские поцелуи.

Не понимает, что вся суть в очень пошлом ритуале передачи маны.

– Не пойдет, – не удержался я. – У вас здесь люди убивают друг друга, это уже не подростковая манга, а штука для аудитории постарше.

– В журнале есть и похуже, – насупилась Виктория Викторовна.

– Есть, – признал я. – И ваша появится, но только за рубежом – подобное даже мне не пропихнуть. Пока.

– За рубежом нас устраивает! – просветлела учительница и призналась. – Как-то смущает это все, когда картинок больше чем текста. Это даже не сказка, а…

– Целостное визуально-текстовое произведение, – прервал я ее сеанс самобичевания. – Барды, например, настоящий культурный феномен. Здесь – что-то похожее: сольное или узкоколлективное творчество. Графические романы, если хотите. Инерция мышления упирается в классового противника – он, во-первых, навесил ярлык на истории в картинках, наплодив комиксов для малолетних, а во-вторых – превратил мультипликацию в чисто детское развлечение. Это, – хлопнул по листочкам. – Просто форма художественного произведения и нужно быть глупцом, чтобы ею не пользоваться.

– Ты прав, Сережа, – поспешила меня заверить Виктория Викторовна.

– Теперь давайте перейдем к вашей манге, – я вооружился карандашом. – На мой взгляд, нужно добавить следующее…

Училка залилась краской, дядя Андрей заржал.

– Еще нужен персонаж в виде девочки-младшеклассницы, ее участие в замесе кратно повысит накал драмы. Умирать, понятное дело, должна медленно и мучительно…

– Сережа… – попыталась меня остановить учительница.

– А еще нужна концепция гарема…

Дядя Андрей похабно подмигнул и был награжден осуждающим взглядом коллеги.

– А еще…

– Сережа, можно мы попробуем что-нибудь другое? – одернула меня Виктория Викторовна.

– Извините, давайте откатим все правки, и вы продолжите так, как планировали, – искренне раскаялся я.

Не хочу, чтобы думали, что Ткачев «отжал» проект.

– Нет, ты прав, – она поджала губы. – Так и вправду будет лучше, но для меня это слишком по-взрослому… – потупила глазки.

– Откладываем тогда до момента, когда станет «не слишком», – пожал я плечами. – Мы не торопимся, – с улыбкой развел руками. – С нетерпением буду ждать следующей работы и надеяться, что и эта когда-нибудь увидит свет.

Под названием Fate/Stay night.

Попрощавшись с товарищами, таки добрались до монтажки, где и проторчали весь день, закончив кино аккурат к вечеру, успев на кинопоказ «Телохранителя» в компании односельчан и «приглашенного японца».

После просмотра мы с последним отправились под экран – я в качестве модератора сессии вопросов и ответов.

– А правда Гусев теперь пить не может? – началась она совсем не так, как планировалось.

– Пить могут все, – ушел я от ответа. – Пока здоровье не закончится.

Ой какие рожи задумчивые, особенно у милых дам. Если товарищ Гусев проникнется и завяжет совсем, можно будет подумать о негласной услуге «волшебный укол», тем самым исцелив особо злостных алкоголиков. До первой «проверки» кем-нибудь особо отважным должны держаться.

Еще пара вопросов о вчерашнем министерско-генеральском рейде, и народ соизволил переключить внимание на вежливо улыбающегося инспеца, закрепив уже сформировавшееся о нем впечатление. Все просто: на фильмы о войне приглашают ветеранов. О трактористах – трактористов. А если фильм про самурая, кого позовут? Правильно! А он еще и на все вопросы ответил – значит точно «из этих»! Зачем мне это все? Просто ради веселья.

По пути домой обсудил с Олей субботний концерт – завтра в Москву съезжу и по возвращении будем репетировать. В день концерта на улице будет тепло – уже второе апреля на дворе, и мамина вчерашняя «шутка» оказалась прямо в тему – поэтому решили перенести шоу под открытое небо центральной площади. Последнюю уже закатали в асфальт, так что попросил к субботе сколотить сцену и подготовить оборудование.

– Народу больше поместится! – обрадовалась Оля.

По пути в Москву утром следующего дня я жаловался Виталине:

– Согласно «Положению о звании «Мать-героиня»», оно присваивается матерям, родившим и воспитавшим десять и более детей. Такой критерий объяснить просто – по итогам Великой Отечественной войны народу в стране стало сильно меньше. Требовалось как-то поощрить население плодиться больше. Но времена меняются, и в рамках одной семьи десяток детей нужен далеко не всем – что они все делать будут? Поле пахать? Так поля совхозные, а их всех заменит трактор. Получается – лишние рты, которые на невеликую, откровенно говоря, зарплату кормить и одевать тяжко. Но население стране все еще нужно – нифига себе, шестая часть суши! Да тут и миллиард глазом не моргнув расселить можно так, что один до другого не докричится. Поэтому я недавно отправил наверх предложение старое положение пересмотреть, выдавая звание «Матери-героини» за шестерых и более детей.

– И теперь Наташа его получит! – рассмеялась Виталина.

– Учитывая как легко старшие товарищи проникаются моими предложениями, получит неминуемо, – покивал я. – И все будет выглядеть так, словно ради этого все и делалось! А я ведь меньше хотел предложить – начиная с пятерых, но палец дрогнул, спасая от обвинений в кумовстве законодательных масштабов! А тут раз – и нас у мамы стало ровно шестеро.

– Ее и по телевизору покажут, – продолжила веселиться Вилка.

– Покажут – случай-то редкий, – покивал я. – У нас начиная с тройняшек по телевизору показывать принято, так что тут сам бог велел.

Прибыв к «Кремлевке», нарядились в халаты и направились в родильное отделение. Вот она, мама – худая, бледная и с синяками под глазами. Обнялись с не нашедшей в себе сил подняться родительницей, и она поделилась грустью:

– Только подержала и сразу унесли. Маленькие, говорят. Я только молоко сцеживаю и в окошко дают посмотреть, – взяв себя в руки, просветлела. – Но все хорошо будет!

– Обязательно, это же лучшая больница страны, – согласился я. – Все врачи говорят, что переживать не о чем. Ты отдыхай, отъедайся, скоро по телевизору показывать будут – нифига себе, четверняшки!

Мама с улыбкой кивнула и поделилась планами на дальнейшую жизнь:

– Все, Сережка – за два года на всю семейную жизнь вперед отстрелялась! Теперь точно учиться пойду, не зря же… – указала на полную учебников тумбочку у кровати. – Зубрила это все!

И ведь пойдет – с няньками и бабушкой Эммой чего не учиться?

– Это ты правильно, – одобрил я. – И экзамен в Партию теперь сложный, к нему тоже готовься. Может после выписки вместе с Эммой Карловной в совхоз переедите? Там и воздух свежий, и спокойно, и вообще я по вам всем соскучился. Чего тебе в Москве делать?

– Может лучше ты обратно? – маме в деревню не очень-то хотелось.

– Я там минимум до конца года, – покачал я головой. – Мне там прямо хорошо, душой отдыхаю, до высокого начальства и не менее высоких гостей далеко. И безопасней, – последний аргумент стал решающим.

– В самом деле, там-то точно ничего не случится, – оптимистично кивнула она и широко зевнула.

– Ну все, отдыхай, мы еще заедем, – обняв маму на прощание, покинули больницу и направились в Минкульт.

– Давно нужно было всех к себе перевезти, – заметила Виталина.

– Я бы и перевез, но «Кремлевку» перетаскивать дорого, – вздохнул я. – И бабушка Эмма упиралась – совсем, мол, мужа видеть перестану. А теперь у нее в совхозе два сына, невестка действующая, невестка потенциальная и шестеро внуков. Что перевесит?

– Я бы переехала, – кивнула девушка.

– «Потемкинская деревня» – это экосистема, заточенная специально под меня, – похвастался я. – Своими ручками сделал так, чтобы мне там было максимально прикольно.

– Любимый семейный домен, – улыбнулась она.

– Именно!

В Минкульте совершенно случайно встретили в коридоре второго этажа режиссера Андрея Тарковского. Прикольно!

– Здравствуйте, коллега! – радостно помахал я ему.

Бедолагу немножко передернуло, но он нашел в себе силы улыбнуться и вяло пожать протянутую ему руку.

– Коллега – потому что я тут кино снял! – вынув из висящей на спине сумки пленку, показал ему. – В совхозной школе, про пионеров!

По лицу Тарковского пробежала тень ужаса – а ну как Ткачев сейчас заставит смотреть свой дебют?

– Вы у нас такой один, Андрей Арсеньевич, – убрав пленку обратно, заявил я. – Живой классик мирового уровня. Можно с вами, пожалуйста, сфотографироваться?

– Конечно! – расслабившись, улыбнулся он.

Виталина щелкнула нас на вынутый из сумочки японский фотоаппарат.

– Снимаете что-нибудь? – спросил я.

– Недавно согласовали рабочий вариант «Соляриса», – слил инсайд Тарковский.

– Станислава Лема?

– Читал? – поинтересовался он.

– Читал, но не понравилось – скучно, – честно признался я. – Он сценарий писал?

– Не он, – хмыкнул режиссер. – Мы с Фридрихом Наумовичем Горенштейном.

– Извините, не знаю его, – развел я руками.

– Неудивительно, – пожал плечами он. – Его совершенно не печатают, а он – талант!

Запомним и обсудим с кем надо.

– Приглашаю тебя на премьеру, – и он посмотрел на часы.

– Спасибо большое, непременно буду, – пообещал я.

Попрощались.

– А теперь пошли цинично вмешиваться в творческий процесс, – заявил я Виталине и повел ее к кабинету, из которого выходил Тарковский.

– Палки в колеса вставлять? – предположила она.

– Совсем наоборот, – хохотнул я.

– Тебе же его фильмы не нравятся, – напомнила Виталина.

– Так и есть, – покивал я. – Может потому и не нравятся, что денег не дают?

Постучавшись в дверь, ритуально просунул голову и спросил:

– Можно?

– Ну конечно можно! – сымитировал радость полный, гладковыбритый, лысеющий очкастый мужик «под пятьдесят». – Здравствуйте.

– Здравствуйте, Василий Петрович, – поприветствовал его и я.

Уселись.

– Чаю? – предложил он.

– Нет, спасибо, мы ненадолго, – покачал я головой. – Вы случайно не подскажите, какой бюджет выделяют товарищу Тарковскому на «Солярис»?

– Подскажу! – оживился он. – Миллион рублей, – немного подумав, осторожно предложил. – Урезать?

– Ни в коем случае! – отверг я щедрое предложение. – И даже совсем наоборот – как считаете, Василий Петрович, если фонд «Ткачева» вложит в фильм еще миллион, кино от этого улучшится?

– Как миллион? – удивился он.

– Могу ли я попросить вас об одолжении – поговорите, пожалуйста, на эту тему с Андреем Арсеньевичем так, чтобы ни я, ни фонд не упоминались – он взрослый мужчина, и может обидеться, – попросил я.

– Хорошо, я с ним поговорю, – пообещал Василий Петрович.

– Все, теперь можно и по делам, – довольный собой, закинул пленку в кабинет на два этажа выше – вот такой я важный! – и мы поехали к Министерству сельского хозяйства.

– Давай блинов поедим! – указал я на кооперативную блинную.

Свернули к заведению, пропустили вперед пару дядей – один пойдет контролировать процесс приготовления пищи. Вошли сами, поздоровались с обрадовавшимися посетителями и нервничающим персоналом. Интерьер – классический, столовский, но вместо самообслуживания эксплуатируется труд официанток. Усевшись за столик у окна, изучил выданное меню:

– Семь рублей за три блина с черной икрой! – восхитился наглостью капиталиста. – А все плохо живём.

Приступ пролетарской совести заставил официантку застенчиво потупить глазки.

– Я, пожалуй, шесть возьму, – улыбнулась ей Виталина. – С апельсиновым соком.

Тоже дорогущий – все еще дефицит.

– А я лучше десяток с шоколадом, – решил я. – И яблочный сок.

А вот какао и яблок у нас по-прежнему как грязи.

Папу Толю пришлось выкупать из лап сельскохозяйственных функционеров ответами на их вопросы в течение почти двух часов. Всю душу вымотали. А еще выглядят обиженными – поняли, кто на них Хрущева напустил. Пофигу. Главное – это вынесенный на голосование заместителем министра сельского хозяйства РСФСР вопрос в финале встречи:

– Товарищи, за исключительные успехи в экономической деятельности и заслуги в развитии дружбы и сотрудничества между народами Советского союза и других государств предлагаю наградить совхоз-миллионер «Потемкинская деревня» Орденом Ленина.

«Сотрудничество между народами» это про нашего японца что ли? Ай, ладно – берем, тем более что товарищи образцово-показательно проголосовали единогласно.

Что ж, визит в Москву задался, план как обычно перевыполнен, можно дальше сидеть в родной деревне!

Глава 12

Немножко утопая резиновыми сапогами в грязи – ночью дождик прошел – я с огромным удовольствием наблюдал, как борт первого из подъехавших «ЗиЛов» откинулся, рабочие поставили трап, и прибывшие черноголовые овечки и барашки Романовской породы с озадаченным блеяньем прошествовали в загон нашего овцеводческого комплекса. Приятно наблюдать плоды масштабирования!

Помимо загона с примыкающей к нему стайкой, комплекс включает в себя цех первичной обработки меха – мытье, вычесывание, скручивание нитей – и цех кожевенный: последний расположен на отшибе, потому что производство «грязное», вонючее и с использованием химикатов. Отходы в меру технологического совершенства чистятся.

Порода – замечательная, у нее и мех хороший, и шкуры. Из последних будем шить дубленки – спрос на них стабильно велик. Контролирует всю эту движуху отец Максуда – выдернул всю его семью из Дагестана, потому что все откуда-то узнали, что Максуд сдал нам подпольный цех-бордель-нарколабораторию, и его семье жить в Махачкале стало прямо грустно. Пускай у меня будут, все-таки дружба народов.

Дагестанская семья – это когда почти два десятка человек. Под это дело выстроили этническое кафе в Сокольниках – тандыр, шашлык, вот это вот всё, так что о переезде не жалеют.

– Такие хорошенькие! – оценила Оля путающихся под ногами взрослых особей ягнят.

– Возьми одного поиграть, – предложила Виталина.

– Мама уши надерет, – грустно вздохнула певица.

Проконтролировав выгрузку и оставив пожилого Ибрагима Юсуфовича подписывать бумаги и наводить порядок, с оставшейся родней отправились к ним в гости. «Гастарбайтеры» поневоле заняли два новых домика – потом третий добавится, когда младший брат Максуда женится. Прошли в первый из них, и хозяюшка угостила нас супом с бараниной и домашней лапшой. Вкуснятина! Попрощавшись, отправились на площадь, проконтролировать подготовку к сегодняшнему вечернему концерту. Сцена – в наличии, оборудование в становлении, часть площади заставили трибунами – это для пожилых и усталых, молодежь будет тусоваться на «танцполе» около сцены.

Со стороны ДК, запинаясь от спешки, выбежал товарищ парторг. Добравшись до нас, он поделился новостями:

– Через два часа Екатерина Алексеевна с Людмилой Георгиевной приедут, с ночевкой.

Фурцева-то с Зыкиной куда? И нафига?

– Баню погорячее! – распорядился я.

– Сделаем, – пообещал Антон Сергеевич.

– Я перед Екатериной Алексеевной уже выступала, – Оле высокие гости волнения не добавили.

– И я, – кивнул я. – Планы не изменились, просто на пару гостей больше.

– А еще вот, – поморщившись, он достал из портфеля стопку исчерканных росписями совхозников листов.

Ознакомился – вчерашний репортаж во «Времени» об учителе-террористе не прошел даром, и народ успел самоорганизоваться и составить челобитную о полутора тысячах подписей с просьбой уволить директора школы, который «не уследил».

– Леонид Венедиктович – хороший директор, – вздохнул я. – Заслуженный педагог Советского союза с многочисленными наградами. Я бы оставил – он же не может 24/7 за каждым подручным следить.

– Я с тобой согласен, – выразил лояльность парторг.

– Переложим ответственность на высоких гостей, – ловко самоустранился я от принятия решения.

Оля отправилась домой, а к нам с Виталиной присоединилась Надя Рушева. Болтая о ерунде, добрались до свинарника, где поговорили с Аркадием Викторовичем на тему тюнинга его «ласточки». Художница обещала показать эскизы на днях, и мы двинулись домой, где попили чаю и часок позанимались «Нарутой». Уже почти на томик мои подружки наклепать успели, но уже грустят и расстраиваются – надоело, хотят чего-то еще. Не беда – творческие коллективы прибудут на днях, им манга и отойдет целиком вместе с рядом других проектов. Пора уже манга-журнал запускать, а то оборудование без пяти минут простаивает, временно штампуя заказы от «Детгиза» в виде книжек с картинками. Тоже полезно, спору нет, но закупалось-то для других задач.

– В принципе, можно сложить два и два, – размышлял я вслух, когда мы с Вилкой пошли встречать гостей. – Магомаев в Северной Корее три концерта уже дал, сейчас по ней колесит «Ласковый май», а Фурцева едет сюда. Новости везет, надо полагать. Морально готовься, скоро отправимся к нашим узкоглазым братушкам.

– А Зыкина зачем едет? – спросила Виталина.

– Не знаю, – честно признался я. – Может просто с подругой за компанию. Но формальный повод есть – по разнарядке из Минкульта мы тираж пластинок ей печатаем, вот, типа посмотреть захотела.

С песнями Ткачева – второй «гигант» эстрадно-фолклорный, так что я в целом не против: на мое имя пашет, и ладно. Но все равно немного обидно, что меня не спрашивали. Кровавый режим, что с него взять?

Папа Толя, парторг, главбух и Кортеж прибыл, охрана привычно шуганула любопытных, я галантно открыл заднюю дверь положенного бабе Кате по статусу «членовоза». Обутые в резиновые сапоги – готовились! – и потешно несочетающиеся с обувью импортные плащики дамы со всеми поздоровались, а меня наградили поцелуями в щечку.

– Какой воздух тут у вас! – на правах впервые прибывшей, оценила Зыкина.

– А я тебе так и говорила! – на правах уже успевшей погостить заметила Фурцева.

– Воздух у нас замечательный, – с улыбкой подтвердил папа Толя.

Отправились в столовую, покушали, обсудили террориста, дамы выпили грузинского вина, отпустили совхозную верхушку, и формальная часть визита таким образом подошла к концу.

– У мамы были сегодня, – порадовала новостями Екатерина Алексеевна. – Какая молодец – четверых родила, а сама сидит устав КПСС зубрит.

– Она у меня работы Клары Цеткин уважает, – пояснил я. – Хочет стать сильной, самодостаточной, полезной Родине Советской женщиной. Вот как вы, например, – отвесил дамам комплимент.

– У Наташи обязательно получится, – заверила Фурцева.

Если бы не папа Толя с сильным судоплатовским семенем, давно бы уже получилось. Но это так, чисто побухтеть – я всех своих новых родственников в целом люблю, как и положено хорошему человеку, а одиноким дамам не менее грустно, чем мужчинам – вот два примера передо мной сидят, и если Екатерине Алексеевне в статусе вдовы с бесконечным трауром нормально, то Людмиле Георгиевне на мужиков просто хронически не везет. Жалко, но не очень – многие одинокие женщины живут несоизмеримо хуже. Да, богатые тоже плачут, но на мой рабоче-крестьянский взгляд слезы посреди набитой бриллиантами квартиры в Сталинской высотке и слезы не получающей пенсии бабушки, мечтающей о подарках для внуков, которые ей взять просто негде – это прямо разный уровень горя, и лучше я буду помогать народу, а не вытирать сопли звездам мировой величины. Уже и начал – ряд сибирских и дальневосточных колхозов уже поступили под наше «шефство», в том числе тот, где живет моя семья из прошлой жизни. Типа наугад выбрал, и, как ни проверяй, никаких подозрений не возникнет – меня нынешнего с ним совсем ничего не связывает. Потом съезжу в гастроли по подшефным хозяйствам, посмотрю на молодых дедушек-бабушек и совсем маленькую маму. Ну а пока там повысились зарплаты, начали выплачиваться пенсии вообще всем и разворачиваются стройки.

– Екатерина Алексеевна, можно с вами посоветоваться? – перешел я к перекладыванию ответственности и неприятной обязанности.

– Что случилось, Сереженька? – обрадовалась она возможности поделиться богатым жизненным опытом.

– Да вот… – показал ей петицию и обрисовал проблему. – Боюсь создавать прецедент – народ может войти во вкус и начать пытаться увольнять кого попало.

– Ты, Сережа, не путай, – погрозила она пальцем. – Это – не охлократия, это – народная воля, и мы, будучи коммунистами, обязательно должны на сигнал отреагировать – будь здесь пара десятков подписей, можно было бы отмахнуться, но когда полторы тысячи, – она развела руками.

– Понимаю, – вздохнул я. – Можно вас попросить товарища уволить так, чтобы он не обиделся? Ну невозможно за всеми уследить, даже у Юрия Владимировича не получается, а он ведь на самом верху.

– Пойдем, Люда, поможем молодежи, – Екатерина Алексеевна решительно поднялась на ноги.

Продолжаем плодить потешные слухи – то министр внутренних дел при поддержке КГБ заборами заниматься и алкашей лечить приезжает, то главный идеолог страны директора увольнять. Очень необычный у нас совхоз!

* * *

– Так что, Леонид Венедиктович, собирайтесь-ка вы в Москву, – подвела итог комплиментарной речи о директоре Екатерина Алексеевна.

В кабинете его сидим, чаи гоняем, увольняем с последующим повышением. Ну нету к мужику ни одной претензии, прямые должностные обязанности выполняет и накидывает сверху из любви к образовательной системе.

– Под конец учебного года, – вздохнул он. – Можно хотя бы до лета остаться, Екатерина Алексеевна?

Такой вот парадокс – из «Потемкинской деревни» уезжать никто кроме «перекати-поле» комсомольцев стройотрядовских не хочет.

– Никак нельзя, Леонид Валентинович, – вздохнула Фурцева. – Сережа, покажи, пожалуйста.

Я показал «петицию».

– Екатерина Алексеевна, да я ни слухом, ни духом!.. – начал он было оправдываться.

– Никто вас и не обвиняет, Леонид Валентинович, – оборвала она его.

Несколько часов допросов бедолага пережил.

– Но народу не объяснишь, – развела руками.

– Понимаю, – поник директор.

– А хотите в подшефный совхоз вас устроим? – предложил я. – Это, правда, за Уралом.

– За Уралом? – задумчиво переспросил он. – Нет, я лучше в Москву, – резко потерял уважение в моих глазах.

Не такой уж и фанат педагогики. Но понимаю и не осуждаю.

Екатерина Алексеевна судя по промелькнувшему на лице недовольству тоже оргвыводы сделала, но лицо сохранила, и с бывшим директором мы попрощались с вежливыми улыбками.

– Вот поэтому и нужно распределение специалистов после получения образования, – важно вещала Фурцева по пути к выходу. – Если все в Москву поедут, кто останется?

Знаем, видели – очень странно получается, будто две разные страны.

– Посмотрели твое кино вчера, – поменяла она тему. – Прямо на следующих выходных и покажем – чего тянуть? Сегодня ГИТИСовцы смотрят, будут решать выдать тебе диплом режиссера или еще рано.

– Было бы приятно, но я «на свои» снимаю, так что бумажка мне не к спеху, – поскромничал я.

Прикольно было бы!

– Ты вообще молодец, Сереженька, – умилилась Фурцева. – Все бы так деньги как ты тратили, к общественной пользе – цены бы не было. А чего это ты с Тарковским удумал?

– Фантастика же, – развел я руками. – Жанр ресурсоемкий, если прямо красиво делать. Андрей Арсеньевич, конечно, не про космос снимает, а про людей, но мне было бы приятнее увидеть картинку поприличнее. Кино – это в первую очередь визуальная форма высказывания, и «визуал» должен быть на высшем уровне. Мы же это кино на фестивали будем отправлять, пусть знают наших!

– А ты знал, что Тарковский с товарищем Лемом разругался? – слила она инсайд.

– Да вы что? – сымитировал я удивление. – А из-за чего?

– Из-за сценария, – ответила Екатерина Алексеевна. – Говорит – все переврали.

– И хорошо, мне творческое наследие Станислава Германовича все равно не нравится, – признался я.

– И мне не нравится, – призналась и Фурцева. – Я вообще фантастику не очень.

– И я! – поддакнула Зыкина. – Кроме Сережиного, конечно, – поспешила успокоить ранимого мальчика.

– Твое мы вместе со всей страной читаем, – широко улыбнулась мне баба Катя.

Покинули школу, погрузились в «членовоз» и поехали к пластиночному заводику.

– Ты, говорят, в Корею хотел? – спросила Фурцева.

– Хотел, – кивнул я. – Задач и планов у меня там нет, просто посмотреть. Ну и бригаду строителей выписать для совхозных нужд. Может и осядут, если захотят и отпустят.

– Езжайте тогда, – благословила баба Катя. – Но не просто так – у нас нынче негласная установка на укрепление сотрудничества с азиатскими соседями, так что будет у тебя программа и представительские функции.

– Олю возьму с собой? Все равно каникулы, – решил я сделать поездку чуть приятнее.

Вредина-Вилка, имитируя ревность, незаметно ущипнула меня за ягодицу.

– Заодно выступит, – одобрила Екатерина Алексеевна. – А там у вас что? – указала на площадь, мимо которой мы проехали.

– Концерт под открытым небом, в основном – Олин. Я там гитаристом и немножко своим разбавить – она два часа не вытянет, устанет.

– А мне можно? – скромно спросила Зыкина.

Хорошая тетенька все-таки.

– Народ вас очень любит, Людмила Георгиевна, – с улыбкой одобрил я. – Но придется музыку фонограммой поставить – пленки у меня есть, но музыканты ваш репертуар не знают.

– Не надо нам никаких фонограмм! – отвергла она план. – Где тут позвонить можно?

Припарковались на заправке, Зыкина сходила вызвонила своих музыкантов, и мы поехали дальше.

– Давайте тогда час мы с Олей, час – вы, и потом еще час мы. А еще у нас в конце программы песня с элементами хора, можно вас попросить поучаствовать? – пересмотрел я регламент выступления.

– Какая песня? – заинтересовалась Фурцева, пока Зыкина согласно кивала – тоже мне просьба.

Рассказал текст.

– Здорово! – оценила Екатерина Алексеевна. – В корень зришь – человечество в масштабах Вселенной всего лишь ребенок, который делает свои первые робкие космические шаги.

– А еще в космосе капиталистов нету – про такое тоже песня будет, веселая и с трубами. – похвастался я. – А вы, кстати, замечали, насколько разнится видение будущего у наших и капиталистических фантастов? У нас это по большей части «Мир Полудня», где гармонично развитые коммунисты улучшают мироздание в галактических масштабах, а у них – войны, власть корпораций и усиление экономического расслоения.

– Потому что приказ у наших фантастов такой – светлое коммунистическое будущее описывать. Такое, чтобы туда всей душой попасть хотелось, пусть не нам, но хотя бы внукам и правнукам, – веско заметила Фурцева.

Нашел кому рассказывать – бывшему Министру культуры.

– Как говорил Никита Сергеевич на встрече с писателями, – продолжила она. – «Писатели – это артиллеристы. Это – артиллерия, потому что они, образно говоря, расчищают путь нашей пехоте. Образно говоря – прочищают мозги кому следует». Может поэтому Никита Сергеевич за это тебя и ценит? – улыбнулась мне. – Ты «мозги прочищаешь» в мировых масштабах.

Стало очень приятно.

– Не едет что-то, а ведь обещал, – неожиданно для самого себя пожаловался я.

– Так ты позвони, позови, – предложила Фурцева. – Не такой он человек, чтобы незваным приходить, – подумав, добавила. – Если не по служебным обязанностям, конечно, а у вас тут проверять нечего – и так все через КГБ проходит.

Добрались до комплекса кирпичных зданий – администрация, склад, регулярно пополняемый музыкальный магазин (колхозники тоже музыку слушать хотят) с проигрывателями, бобинами и пластинками – ничего из этого не залеживается, только успевай в «Березку» посыльных с чеками отправлять, и, собственно, длинное производственное здание. Цикл прямо полный – даже матрицы прямо тут отливают.

Сходили к директору – переманил с «Мелодии» вечный экспонат Доски Почета в лице Антонины Павловны Бондаревой, интеллигентной внешности худую даму чуть за сорок, по специальности – инженер. Муж у нее военный, так что определили его служить в воинскую часть в тридцати километрах от нас, чтобы почаще дома ночевал. Справляется хорошо, но на Доску не пускаем – там вообще никакого начальства нету, только местные пролетарии.