![](/books_files/covers/thumbs_240/velikie-zavoevaniya-varvarov-padenie-rima-i-rozhdenie-evropy-115748.jpg)
Автор книги: Питер Хизер
Жанр: История, Наука и Образование
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 29 (всего у книги 60 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]
Но политический контекст также сыграл ключевую роль в формировании Британии после завоевания. На континенте мигранты были вынуждены действовать крупными объединениями, поскольку им было необходимо располагать существенными силами, либо чтобы выжить и не согнуться перед римской военной мощью, либо чтобы избежать захвата со стороны гуннов. В Британии подобных сложностей не было. Решения местных властей в римских провинциях, и не в последнюю очередь о повышении налогов, действовали на основе городских областей (лат. civitas), и эта схема, судя по всему, сохранилась и в послеримский период. Именно доходы, получаемые с налогов в городах, прибыль, которая теперь не отправлялась в Римскую империю, была источником выплат англосаксонским наемникам. Границы некоторых восточных, а следовательно, самых ранних, англосаксонских королевств – Восточная Англия, Эссекс, Линдси и Кент (см. карту 11) – приблизительно совпадают с прежними границами городских владений, что позволяет предположить, что они были основаны мигрантами, захватившими соответствующие города, когда те еще являлись действующими системами. Но эти территории были не слишком велики и не могли содержать крупные вооруженные силы. Это положение, скорее всего, изменилось во времена Амвросия Аврелиана. В дальнейшем, вероятно, мигранты были вынуждены создавать крупные объединения, чтобы отобрать хотя бы часть весьма привлекательных земель Нижней Британии у романобриттов, теперь куда более организованных. Но даже в этом случае ни один романо-бриттский король в VI веке не смог бы выставить армию, подобную тем, которыми распоряжались Римская империя или Аттила Завоеватель, поэтому разница в численности войск оставалась огромной, к тому же любые военные и политические союзы бриттов оказывались лишь временными. Одна из причин, побудивших Гильду написать это сочинение, заключалась как раз в том, что политические лидеры его поколения (он называет пять королей) впустую растрачивали наследие Амвросия, поглощенные пустячными внутренними размолвками[371]371
Дальнейшее развитие этой темы см., например: Dark (2002); Woolf (2003).
[Закрыть].
Итак, англосаксонский миграционный поток (по крайней мере, в соответствии с той картиной, которую удалось реконструировать) вовсе не был «переселением народа» и мало напоминал старую культурно-историческую модель массового странствия в сочетании с этнической чисткой. Это был протяженный по времени феномен, а не единое событие, как можно было бы предположить по единственной дате, которую приводит Беда, говоря об Adventus Saxonum (приходе саксов). Многие группы, принявшие участие в переселении, могли быть небольшими, особенно поначалу, однако, скорее всего, масштаб миграции увеличивался по мере того, как пришельцы сталкивались с непредвиденными трудностями. Женщины и дети также принимали в нем участие. Основным мотивом было желание извлечь выгоду из захвата земель Нижней Британии, обладавших на тот момент развитой сельскохозяйственной экономикой, однако второстепенные факторы также оказали свое влияние – как минимум на скорость потока в те или иные периоды. К тому же налицо сильное политическое влияние, ведь богатства Британии можно было заполучить, лишь полностью захватив власть над землей. Несмотря на скудность информации, получается, что переселение англосаксов в Нижнюю Британию приняло форму хищнического притока населения. И как можно предположить, основываясь на данных компаративной литературы, посвященной миграции, несложно дать оценку воздействию таких факторов, как доступность информации, логистика и развивающийся политический и стратегический контекст, в рамках которого происходило переселение.
Но что насчет вопроса, которого мы до сих пор избегали? Был ли миграционный приток англосаксов случаем переселения элиты, или вернее будет рассматривать его как иную миграционную модель?
Границы эмуляции
Стоит подумать о том, что стоит на кону. В своей классической форме модель переселения элиты и последующей эмуляции культур означала бы, что прибывшие в Британию германцы составили бы небольшой процент общего населения, которое либо полностью, либо частично вытеснило бы исконную романо-бриттскую землевладельческую элиту. Основная масса местного населения осталась бы здесь и существенно превосходила бы по численности иммигрантов, но со временем приняла бы материальную и нематериальную культуру последних, в результате чего иммигранты и местные жители стали бы неразличимы. И здесь мы видим, что абсолютное большинство романобриттов добровольно отказывались от своих групповых идентичностей, чтобы стать англосаксами. Главное предназначение этой модели – продемонстрировать, что серьезные изменения в материальной и нематериальной культуре, нацеленные на сближение локальной с германской, можно убедительно объяснить только тем, что из-за Северного моря прибывало весьма ограниченное количество англосаксонских иммигрантов. Но это, по сути, лишь часть более широкого неутихающего спора, в котором нередко преуменьшается важность миграции англосаксов как фактора серьезных изменений. И в большинстве предлагаемых вариантов и события, имевшие место в римской Британии до прибытия англосаксов (к примеру, разрушение римских политических и социальных структур), и реакция местного населения на появление германцев (их добровольное решение стать англосаксами) имеют по меньшей мере такое же значение, как и сам миграционный поток. Как таковая эта модель, включая различные ее варианты, по-прежнему остается несвободной от реакции научного сообщества на чрезмерное распространение гипотезы вторжения в прошлом, а следовательно – необъективной[372]372
См., например: Higham (1992); Halsall (1995а), (2007), 357 и далее.
[Закрыть].
Другая сторона спора теперь уже не поддается легкому определению, поскольку никто больше не верит, что пришедшие англосаксы стерли с лица земли или изгнали со своих территорий практически все местное население. «Массовая» миграция англосаксов стала не такой, как раньше. В определенном смысле она теперь определяется отрицательно на фоне модели переселения элиты. В общем и целом она понимается следующим образом: англосаксонских мигрантов было слишком много, чтобы всех можно было отнести к аристократической элите, и в первую очередь они – а не местное население, добровольно сделавшее выбор в пользу новой идентичности, – ответственны за культурные и прочие преобразования, имевшие место в Нижней Британии в тот период. Итак, предметом споров служит численность англосаксов вкупе с природой их отношений с местным населением. Был ли у романобриттов шанс составить собственное мнение насчет прибытия германцев и отреагировать соответственно – или же мигранты были настроены заведомо агрессивно и стремились к политическому господству? Из двух этих аспектов наиболее сложным поначалу представляется вопрос о численности пришельцев, поскольку именно на этот счет источники не предоставляют никакой точной информации. Есть лишь весьма приблизительные оценки местного романо-бриттского населения в начале V века и незначительные замечания о масштабе последующего миграционного потока англосаксов. Но если мы не станем привязываться к точным цифрам, обнаружится более продуктивный способ отыскать нужные сведения.
И начать следует с революции в организации сельских регионов, происшедшей на протяжении V–VI веков. Позднеримская Британия делилась на множество больших и средних по размеру поместий, многими из которых управляли виллы, то есть особняки с землей, по совместительству бывшие центром власти вне пределов городов. Земля, как и в большинстве провинций Рима, распределялась неравномерно, и большие территории оказывались в руках сравнительно немногочисленных представителей господствующего класса. К 600 году такое разделение собственности сменилось другим, функционировавшим на иной основе. Мало того что все виллы лишились своей роли и стали бесполезными, границы поместий также не сохранились. Всего в одном или двух случаях высказывались предположения, что старые римские границы поместий по-прежнему использовались в англосаксонский период, и ни одно из них не получило убедительного обоснования. В результате экономическая карта сельской местности была полностью переписана. К 600 году англосаксонские короли создали более крупные зоны в целях обложения их налогами, но по большей части фермерство полагалось на куда меньшие участки, нежели старые римские виллы, и лишь в IX веке в Англии вновь начали появляться крупные централизованные поместья. Тогда возникли первые из маноров, превратившихся в главную силу в сельской местности ко времени создания Книги Судного дня[373]373
Отличная общая работа по теме: Hooke (1998).
[Закрыть].
Это сразу же говорит нам о том, что англосаксонское завоевание вовсе не было обычным случаем переселения элиты в духе классического ее примера – Нормандского завоевания, происшедшего через полтысячелетия. К тому времени, как были собраны данные, записанные в Книге Судного дня, через двадцать лет после битвы при Гастингсе, исконная англосаксонская аристократия потеряла все, а ее земли были переданы военачальникам и приближенным Вильгельма Завоевателя, так называемым владельцам лена. Этот процесс дошел вплоть до местных элит, местного дворянства или джентри, потому что владельцы лена, в свою очередь, возвысили своих сторонников, даровав им экономические права на части крупных земельных участков, которые получили сами. Этот второстепенный процесс был такой же политической необходимостью, как и первоначальные щедрые дары Завоевателя своим приближенным, потому что только верная служба этих людей сделала возможным собственно завоевание, следовательно, они ожидали должного вознаграждения и разделения богатств, полученных в результате совместной военной кампании. В результате англосаксонское дворянство, как и аристократия, лишилось власти и своих земель, хотя некоторые сохранили малые участки территорий, некогда принадлежавших им полностью.
Но главной чертой этого процесса был тот факт, что при смене хозяев не изменялись уже существующие границы поместий и сложившиеся принципы манориальной экономики. Маноры продолжали функционировать как действующие сельскохозяйственные предприятия. Были незначительные изменения в деталях, и здесь можно указать на то, что некоторые англосаксонские крестьяне и фермеры пострадали от существенного понижения их статуса. Однако в общем и целом границы поместий и общие принципы работы сельской экономики почти не изменились в результате массовой передачи прав на недвижимость, последовавшей за победой норманнов. Это был максимально выгодный итог для нормандских завоевателей – в экономическом плане. Основной сферой деятельности манора было земледелие – выращивание зерна с использованием рабочей силы, в соответствии с распоряжениями из центра, однако им были нужны и пастбища, и леса, чтобы кормить животных и людей, без которых поместье не могло функционировать. Любое нарушение заведенного порядка снизило бы объем сельскохозяйственного производства и доход новых владельцев поместья[374]374
Относящиеся к теме общие исследования: Hooke (1998); Williams (1991). Отличные примеры: Baxter (2007), глава 7. Об уменьшении прав крестьян см.: Faith (1997), глава 8.
[Закрыть].
Англосаксонское завоевание в V–VI веках, напротив, не имело ничего общего с передачей прав на собственность. Новые англосаксонские землевладельческие элиты не просто приняли во владение существующие поместья-виллы, хотя это в экономическом плане было бы разумнее. Как и маноры в XI веке, римские виллы были сельскохозяйственными предприятиями, и их продукция в конечном счете обеспечивала богатство процветающего класса сельских землевладельцев. Изменение границ этих поместий означало вмешательство в сельскую экономику, и есть свидетельства тому, что этот процесс, как и можно ожидать, привел к существенному спаду объемов сельскохозяйственного производства. В то время как общая площадь возделываемой земли существенно не изменилась (как показывает спорово-пыльцевой анализ грунтов), а некоторые приграничные районы оказались заброшенными, более сложные системы поместий вышли из употребления. К примеру, часть механизмов дренажных систем близ Темзы в Дорчестере в саксонский период была заброшена, простые и незамысловатые рала пришли на смену тяжелым римским плугам. Последние были дорогостоящим орудием производства из-за расходов на запасы корма на зиму для животных, которые тянули эти плуги. Предположительно, малые сельскохозяйственные производства ранней англосаксонской эпохи не могли себе позволить их содержание, даже если бы хотели[375]375
Об этой проблеме см.: Hooke (1997); Powlesland (1997).
[Закрыть]. Это также помогает объяснить, почему старые города римской Британии утратили остатки своего величия. Они в любом случае не были центрами индустриального производства, а своеобразными «агрогородами», существующими для выполнения определенных функций в сравнительно развитой сельскохозяйственной экономике, а в обмен на это получали запасы продуктов из сельских регионов для городского населения. Если затронуть организацию сельской экономики, и в особенности если упростить ее функционирование и сократить объемы производства, вы тем самым подорвете основы урбанизма, поэтому неудивительно, что города как таковые исчезают в послеримский период, и даже если некоторые из них сумели сохранить свою административную роль, то только благодаря тому, что в их пределах находились королевские дворцы англосаксов[376]376
См.: Esmonde-Cleary (1989), 144–154; cp.: Loseby (2000); Halsall (2007), 358–359 и примечания (об исчезновении городов в послеримский период).
[Закрыть]. Следующий вопрос очевиден. Почему англосаксонское завоевание ломает существующие римские экономические структуры, несмотря на существенные экономические издержки?
Один подход ищет решение этой загадки во внутреннем развитии Британии до прибытия англосаксов. Некоторые рассматривают британский бунт 409 года, о котором пишет Зосим, как крестьянский мятеж, который не только сбросил центральную римскую власть, но и разрушил социальное превосходство класса землевладельцев, которым и принадлежали виллы. Сами виллы, разумеется, стали жертвами этого переворота. Недавно Гай Халсалл возразил, что распад системы сельского хозяйства, важнейшую роль в которой играли виллы, был прямым следствием отделения Нижней Британии от империи, под влиянием которой этот институт и был создан, однако он приводит иной ход его развития. На его взгляд, положение владельцев вилл на вершине социальной лестницы зависело от отношений, выстроенных с империей, и, когда после 410 года эти связи вдруг нарушились, им пришлось работать куда больше, чтобы сохранить высокий статус. Доходы с поместий, которые пускали на различные удовольствия, доступные элите, средства, на которые они раньше обустраивали и украшали свои изысканные виллы или же покупали ценные вещи римского производства (к примеру, средиземноморские продукты питания, качественную посуду и т. д.), теперь приходилось распределять на местах, создавая новые связи со своими сторонниками и помощниками. Эти новые связи заменили империю в структурном плане, позволив землевладельцам сохранить свое положение на новых условиях, но обошлись довольно дорого, и излишков производства либо не было вовсе, либо их просто не хватало на экстравагантные расходы. В результате виллы и торговые связи быстро исчезли, а новый обряд захоронения (погребение с ритуальным инвентарем) получил распространение в Нижней Британии потому, что устраиваемые владельцами поместий пышные похороны с большим количеством ценностей, предназначенных в дар умершему, стали частью борьбы за сохранение своего социального статуса[377]377
О крестьянском мятеже см., например: Jones (1996); cp.: Halsall (2007), 360 и далее.
[Закрыть].
Но версия о мятеже простых крестьян выглядит не слишком убедительно. Несмотря на воцарившийся в Британии хаос, нет почти никаких свидетельств того, что тогдашняя Западная Римская империя пыталась сделать хоть что-то, зато местная элита взяла власть в свои руки – и именно тогда, когда центральная власть империи не сумела удовлетворить потребности местного населения. Примерно в 409 году Константин III и думать забыл о базе в Британии, полностью сконцентрировавшись на Италии и Испании, где он пытался одновременно сместить императора Гонория и разобраться с захватчиками с Рейна, которые теперь обосновались к югу от Пиренеев. На мой взгляд – и здесь я полностью согласен с Халсаллом, – причины восстания в Британии были самыми что ни на есть прозаическими – это была реакция на пренебрежение Константина, а не социальная революция, направленная против римлян и всего римского. Что не менее важно, в Житии Германа Осерского описывается, как элита Южной Британии, по всем параметрам схожая с римской, просила помощи у еще тогда имперских земель на континенте, чтобы бороться как с восстанием, так и с ересью в 420–430-х годах. Романский язык (упрощенная латынь) оставался основным в политической жизни Нижней Британии в том числе и в V веке, и я склонен верить, что у знаменитого рассказа Гильды о том, как бритты обращались за помощью к римскому военачальнику Аэцию, «трижды консулу», все же есть реальные основания. Все это означает, что романизированное общество Британии, в первую очередь землевладельцы, по-прежнему искало защиты у римлян и связи между островом и империей сохранялись вплоть до 440-х годов. А это делает аргументацию, основанную на классовой борьбе, весьма неубедительной[378]378
Констанций Лионский. Житие святого Германа Осерского. 13–18, 25–27. О романоязычной элите см. примечания на с. 369. Известные «Лландафские хартии» могут служить подтверждением связей с римлянами, хотя полной уверенности нет, см.: Davies (1978).
[Закрыть].
Версия краха внутренних институтов и систем, предложенная Халсаллом, представляется более правдоподобным объяснением двух из основных феноменов в трансформации Нижней Британии в V веке: исчезновение вилл и появление обычая захоронения тел с погребальным инвентарем. Однако, разбирая спор на эту тему, следует пояснить, почему он вообще ведется. Халсалл – ученый, с которым мы познакомились в главе 1, – указывал, что необходимо избегать термина «переселение» в объяснениях археологических изменений «уже для того, чтобы избавиться от чрезмерно упрощенных и, как правило, безосновательных допущений и заменить его более тонкой интерпретацией событий данного периода». Предложенная им версия развития событий в Нижней Британии полностью укладывается в его картину мира, поскольку она целиком и полностью субъективна. Виллы исчезли из-за кризиса в бриттском обществе, что в свою очередь сделало популярными очень дорогие похоронные ритуалы, разжигающие дух соперничества, а англосаксонские иммигранты вообще во всем этом особой роли не играли. Однако, несмотря на то что ранее гипотеза вторжения нередко использовалась слишком активно, не следует априори утверждать, что миграция не играла никакой роли вовсе. Опасность заключается в том, что с подобными аргументами согласятся все, кто разделяет эту точку зрения, просто потому, что в его построениях мигрантам почти не уделяется внимания, вне зависимости от других качеств этой теории[379]379
Halsall (1995), 61. Такой подход к миграции «до» и «после» достаточно популярен. Еще один пример: см. примечания Хигхэма в Hines (1997), 179, где переосмысление ряда остатков, предложенное Хайнсом (Hines (1984), получает очень положительную оценку, так как является «более сложным» и исключает миграцию из построений. В главе 4 было приведено два примера того, как стремление свести к минимуму роль миграции привело ученых, в том числе Халсалла, к достаточно спорной методологии при интерпретации свидетельств.
[Закрыть]. Однако в этом случае я бы сказал, что есть куда более простое и понятное объяснение исчезновения вилл, если вы не боитесь показаться простачком – сторонником миграционной теории, к тому же не следует забывать о том, что краткость – сестра таланта, и о бритве Оккама тоже. И что не менее важно, в эту альтернативную версию лучше укладываются доступные нам сведения.
Прежде всего, нам неизвестно доподлинно, было ли вообще возможным в V веке такое развитие ситуации, какое представляет нам Халсалл, – виллы разрушаются сами по себе в ходе внутреннего, сугубо британского политического процесса. Могло ли нечто подобное произойти за десятилетия после 409 года? Если верить галльской хронике 452 года, нападения саксов начались уже в 410 году, и виллы – крупные, уединенные загородные поместья богатых граждан – были беззащитны перед налетчиками и становились очевидными мишенями. В главе 2 мы коснулись награбленных трофеев, которые алеманны так и не смогли привезти домой после разграбления вилл на другом берегу Рейна. Одно точно: в тех регионах, где ослаблялись границы империи, первыми всегда страдали виллы[380]380
Существует много схожих примеров, см., например, анализ падения структур Римской империи на Балканах: Heather (2007).
[Закрыть]. Следовательно, есть все причины полагать, что при появлении внешней угрозы в первую очередь опасность угрожала бы богатым поместьям. На мой взгляд, это обстоятельство делает неправдоподобным предположение о том, что некий продолжительный процесс внутреннего ослабления экономики мог бы развиваться после 409 года, совершенно не затрагиваемый нападениями извне.
Столь же важным является то обстоятельство, что разрушение системы вилл и растущая популярность захоронения с погребальным инвентарем – не единственные феномены, требующие объяснения. И теория Халсалла (как и любая другая версия внутреннего коллапса имеющихся систем) не объясняет, почему социально-экономическая революция V–VI веков сопровождалась глобальными культурными изменениями. Мало того что исчезают поместья в Нижней Британии, к 600 году местная романоговорящая христианская элита заменилась германоязычными язычниками. Халсалл, конечно, признает это и не отрицает масштабной миграции англосаксов, которая и стала причиной этих перемен, хотя он не предлагает сколь-нибудь весомого объяснения и в целом пытается разделить миграцию и процесс социально-экономической трансформации, который ему представляется более важным фактором. Однако следует учитывать еще и глубину этих культурных преобразований.
Большинство предметов, которые клали в могилы, было германского происхождения, но это только одна часть процесса германизации. Больше всего в письменном языке англосаксов, сохранившемся в нескольких текстах, созданных в период после 600 года и до Нормандского завоевания, поражает фактическое отсутствие влияния на него местных кельтских диалектов. Заимствованные слова очень немногочисленны и не взаимосвязаны, в грамматической структуре следов кельтского влияния практически не наблюдается. Это говорит нам об очень важном обстоятельстве: разговорный язык среди различных местных диалектов новой землевладельческой элиты Нижней Британии, сформировавшейся к 600 году, язык, легший в основу письменной формы языка, не просто оставался германским, он был изолирован от контакта с исконными кельтскими языками Британии. В эту эпоху язык передавался устным образом в семьях, прежде всего от матерей к детям. Это одна из причин, по которым, как мы видели, англосаксонский миграционный поток должен был включать в себя существенное количество женщин. И это, кстати, объясняет, почему в более поздних средневековых случаях миграции существенные изменения в языке происходили лишь тогда, когда в процесс вовлекалось крестьянское население (пусть даже только элита вольных землевладельцев с небольшими участками), и никогда в тех случаях, когда имело место лишь переселение сравнительно немногочисленной аристократической элиты, как при Нормандском завоевании[381]381
См. обзор литературы (Woolf (2007), 123 и далее), где указываются, помимо всего прочего, Дэнисон (Denison (1993) и Холл (Hall (1983), которые успешно сопротивляются попыткам Пройслера (Preussler (1956) и Пруссы (Proussa (1990) определить более глубокое кельтское влияние на древнеанглийский язык. О примерах изменения языка в эпоху Средневековья см.: Bartlett (1993), 111 и далее.
[Закрыть].
Столь же значительная культурная трансформация прослеживается и в других регионах. Римское общество разделялось прежде всего на классы свободных граждан и рабов. Свободные люди подразделялись на honestiores (высшие сословия) и humiliores (низшие сословия). Honestiores были преимущественно классом землевладельцев. Англосаксонское общество, как следует из наших источников, после 600 года так же, как римское, разделялось на свободных и рабов, но к этим двум классам добавился третий – класс полусвободных или зависимых, в который входили члены общества, не являвшиеся рабами, но находившиеся в пожизненной и наследственной зависимости от определенных представителей класса свободных. Класс свободных людей подразделялся на подгруппы с разной степенью свободы, измеряемые различными вергельдами – «ценой за жизнь», устанавливаемой в зависимости от социального положения человека, к которой мы сейчас вернемся, – но все они были землевладельцами или по меньшей мере арендаторами. Такое же тройное разделение общества обнаруживается у всех континентальных германских племен послеримского периода, в то время как понятие зависимого человека, не обладавшего полной свободой, было чуждо римскому обществу, в котором потомки освобожденных получали полную личную свободу. По всей вероятности, такая категоризация социальных классов зародилась среди германских иммигрантов. Конечно, можно представить себе, что каждое из послеримских обществ, в которых господствовали германцы, пришло к этой тройственной системе социального устройства независимо, само по себе, но это кажется маловероятным[382]382
См. главу 2.
[Закрыть].
Теперь, учитывая все аспекты этих культурных преобразований, мы можем переосмыслить проблему. Очевидно, что нам нужно объяснить приход в упадок системы поместий в V–VI веках и появление захоронений, содержащих германские аксессуары, одежду и оружие. Но в то же время нельзя забывать о том, что новая элита 600 года говорила на германском языке, не испытавшем заметного воздействия со стороны кельтского, и что общество было реорганизовано по германскому образцу. При совокупности этих феноменов более простое объяснение распада системы поместного хозяйства напрашивается само собой, причем такое, которое не вызовет проблем с хронологией и не войдет в противоречие с социально-экономической и культурной революцией.
Начать следует с более вдумчивых размышлений о классическом переселении элиты – Нормандском завоевании Англии. В XI веке, как мы видели, по большому счету произошло следующее – у крупных маноров сменились хозяева, как наглядно показывает Книга Судного дня, однако принципы функционирования поместий не изменились – что было лучшим решением для тогдашней экономической ситуации в целом и для каждого конкретного землевладельца. Но Нормандское завоевание прошло таким образом только потому, что мигрирующая в Британию нормандская элита обладала достаточным статусом и властью, чтобы перехватить управление поместьями, не разделяя их на более мелкие участки. Благодаря Книге Судного дня нам даже известны некоторые подробности происходивших тогда преобразований. К 1066 году в сельской Англии было примерно девять с половиной тысяч маноров, и нормандские переселенцы перераспределили эту собственность между 5 тысячами семей прибывших представителей элиты. К 1086 году король, его вассалы и различные церковные институты стали владельцами многочисленных поместий, однако таковых осталось достаточно для того, чтобы каждый представитель новой элиты получил свое собственное. Но что, если бы у Вильгельма и его приближенных было слишком много сторонников, заслуживающих награды? Что, если бы набралось 15 или хотя бы 10 тысяч достаточно высокопоставленных сподвижников, каждый из которых мог бы требовать награду в виде земельного участка в завоеванном королевстве? В этом случае политически обусловленная необходимость наградить тех, кто сделал Вильгельма I королем Англии и дал ему право распоряжаться землей, перевесила бы более целесообразное с экономической точки зрения стремление сохранить весьма эффективную манориальную систему неизменной. Короли и лорды, не соответствовавшие ожиданиям своих наиболее важных сторонников, как правило, недолго оставались таковыми. Недаром ведь щедрость – измеряемая в дарах, чаще всего состоявших из золота и земли, – считалась главной добродетелью лорда в раннее Средневековье[383]383
Это проявляется особенно ярко в литературных источниках: от критики правителей в исторических повествованиях до системы ценностей, лежащей в основе героической поэзии. О том, какой объем денег и земель человек мог получить в течение жизни, см.: Charles-Edwards (1989); Campbell (2000), глава 10.
[Закрыть]. Если бы переселившаяся в Англию нормандская элита была слишком многочисленной для уже существующей поместной системы, маноры пришлось бы разбить на меньшие участки по политическим соображениям, несмотря на экономическую нецелесообразность такого шага. Нормандское завоевание можно рассматривать как уникальную ситуацию, в которой мигрирующая элита и имеющееся сельскохозяйственное производство были соотносимы по своему масштабу.
Тот факт, что столь же сложная и эффективная система римских вилл не сохранилась после прихода англосаксов, говорит о многом. Для самих пришельцев было бы куда проще и лучше из экономических соображений сохранить существующие сельскохозяйственные единицы. Новые англосаксонские короли Нижней Британии получили бы более эффективную сельскохозяйственную экономику, с которой можно было бы получать налоги, а все представители новой элиты обзавелись бы ценными участками недвижимости. Однако оба этих соображения могли уступить лишь необходимости вознаградить верных сторонников за службу. Так же как и в годы после Нормандского завоевания, награждение вассалов, скорее всего, стало основной причиной последующей аннексии все новых земель, и, более того, способность короля заполучить новые территории оставалась ключевым фактором дальнейшего развития англосаксонского мира. На протяжении VII века только три королевства (Уэссекс, Мерсия и Нортумбрия) были способны расширяться за счет новых приграничных территорий, а эта перспектива, в свою очередь, привлекала сюда воинов, поэтому эти три государства и стали грозной силой периода, предшествующего эпохе викингов[384]384
Общий обзор о воинах в эпоху до викингов см.: Campbell (1982), главы 3–4.
[Закрыть]. Тот факт, что сельские регионы были полностью реорганизованы, несмотря на негативные последствия такого шага для экономики, говорит о том, что, скорее всего, численность англосаксонских сторонников тогдашних предводителей была слишком значительной, чтобы они могли попросту заменить собой представителей землевладельческого класса.
Это объяснение разрушения поместной системы в Нижней Британии прекрасно вписывается в более широкий исторический контекст общих принципов развития, преобладающих в римском и германском мирах к концу IV века. Экономика в них была преимущественно сельскохозяйственной, но находилась на разных ступенях развития. Римской империей, включая ее британские провинции, управляла сравнительно немногочисленная и богатая элита, в то время как германская экономика поддерживала менее богатую, но более многочисленную элиту (класс свободных людей?). Миграционный поток англосаксов привел представителей второго типа элиты в социально-экономические условия, созданные для первого типа, и чем-то пришлось пожертвовать. Учитывая политически обоснованную необходимость удержать своих сторонников, вознаградив их за военную службу, англосаксонским предводителям пришлось переделать существующее социально-экономическое устройство земель. Когда и как именно это произошло, неясно. Часть римских поместий продолжали функционировать в начале саксонского периода, как и следовало ожидать. Изначально, возможно, иммигранты и собирались жить за счет производимой продукции существующих вилл. Однако, когда их стало больше и они обрели уверенность в том, что их власти на этих землях ничто не угрожает, потребовали долю и в основных ресурсах, в результате чего существующие границы поместий пришлось изменить, и эффективность производства пошла на убыль[385]385
См.: Hooke (1998), глава 3; Powlesland (1997); Esmonde-Cleary (1989).
[Закрыть]. Сравнительно недавний передел «белых ферм» в Зимбабве, в ходе которого стало ясно, что продукция с отдельных наделов куда меньше таковой с одного большого хозяйства, может послужить отличной аналогией.
Насколько более многочисленной была новая англосаксонская элита по сравнению со своими предшественниками, сказать трудно. Соотношение землевладельцев и безземельных крестьян как в римскую эпоху, так и в период манориальной системы в Средние века оценивается максимум как один к десяти, а на деле, возможно, было еще ниже. Сейчас мало кто разделяет представления сэра Фрэнка Стентона о раннем англосаксонском обществе как почти целиком состоявшем из свободных крестьян-воинов, но социальная и экономическая власть, как мы видели, была довольно широко распределена между представителями общества континентальных германцев позднеримского периода. Учреждение манориальной системы и более ограниченного круга социальной элиты – то есть воссоздание структур, весьма сходных с социально-экономическим устройством, поддерживавшим менее многочисленный высший класс в Римской империи, – начинается только в VIII веке. Есть предположение, что наличие оружия в могилах V–VII веков могло являться заявлением о статусе свободного человека, поскольку оно вовсе не являлось привилегией лишь воинов. А если так, свободные люди раннего англосаксонского периода могли составлять до половины мужского населения, поскольку примерно в 50 процентах могил встречаются те или иные виды оружия. Однако свидетельства, датируемые VI веком, говорят скорее о том, что свободные составляли от одной третьей до одной пятой общего населения, поэтому говорить о половине слишком смело. Возможно, социальные структуры англосаксов были скорее эгалитарными по своей сути, или же, возможно, представителей среднего класса полусвободных, у которых также были военные обязательства, тоже хоронили с оружием[386]386
О погребении с оружием см.: Harke (1989), (1990). Об аналогичных событиях на континенте см. главу 2.
[Закрыть]. Так или иначе, неравенство по численности представителей элиты в германском и романо-бриттском обществах очевидно.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?