![](/books_files/covers/thumbs_240/velikie-zavoevaniya-varvarov-padenie-rima-i-rozhdenie-evropy-115748.jpg)
Автор книги: Питер Хизер
Жанр: История, Наука и Образование
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 31 (всего у книги 60 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]
Разделенное королевство
И исторические, и археологические источники показывают, что из франкских королевств VI века образовались два региона, разделенные рекой Луарой. К югу от нее довольно долго сохранялось римское наследие. Многие римские землевладельческие семьи сохранили свои поместья, а также свою культуру и ценности. Как следует прежде всего из сочинений Григория Турского и Венанция Фортуната, даже спустя два поколения после правления Хлодвига эти люди говорили на латинском языке, осознавали свое римское наследие и сохраняли интерес к римской культуре. Это не говорит о том, что появление нового королевства никак не сказалось на их жизни. К примеру, теперь им были недоступны бюрократические карьеры в имперской администрации, а за успех приходилось бороться при королевском дворе Хлодвига и его преемников, которые одни имели право назначать на высокие посты как в мирской, так и в церковной сфере. Экономика продолжала развиваться – Марсель заменил Арль в роли «перевалочного пункта» в торговле со странами Средиземноморья. И тем не менее в земли к югу от Луары редко вторгались варвары и образовывали там свои поселения – возможно, одно-два были расположены близ реки Шаранта и на границе с вестготами в Аквитании. В остальном археологическая картина этого периода вполне соответствует нормам, принятым у народов, подчиненным империи как в плане захоронений – мертвецов закапывали без погребального инвентаря, – так и по материальной культуре в целом. Нет почти никаких признаков иммиграции франков, даже на уровне переселения элиты, как при Нормандском завоевании, и основная римская политическая, социальная и административная единица – город (лат. civitas) вместе с высшим классом землевладельцев – осталась на своем месте[399]399
См.: Halsall (2007), 346–347. О возвышении Марселя см.: Loseby (1992), (1998).
[Закрыть].
К северу от Луары ситуация складывалась диаметрально противоположная. Примерно в период с начала V и до конца VI века жизнь отошла от норм римской эпохи, что отразилось на материальной культуре – примерно так же, как в англосаксонской Англии, о чем мы уже говорили. Как и в Нижней Британии, civitas, оплот римской администрации, уходят в небытие. Нет никаких свидетельств того, что в VI веке военная служба здесь организовывалась так же, как в других регионах королевства, на основе городского контингента. Социальные и экономические структуры тоже подверглись трансформации. Законодательные источники рисуют общество, теперь разделенное на три основные социальные группы – свободные, полусвободные (то есть находящиеся в перманентной зависимости) и рабы. Вторая из них – и об этом следует помнить – была неизвестна римскому миру. Есть количественные показатели, свидетельствующие о том, что узкий класс аристократии, схожей с римской, сменился более широкой и многочисленной элитой с более или менее закрепившимся влиянием – опять-таки как в англосаксонской Англии. Законодательные источники не делают различий в вергельде между большинством свободных и мелким дворянством; Григорий Турский не причисляет никого из ключевых северных деятелей к «знати» на протяжении весьма продолжительного повествования о событиях VI века (в то время как многие члены римских семей к югу от Луары именуются так); и крупные поместья, основной строительный материал для социально-экономического господства истинной аристократии, только начали вновь возникать в этом регионе в VII веке. Вплоть до этого момента термин «вилла» означал географическую область, а не основную единицу сельскохозяйственного производства[400]400
Общий обзор см.: Halsall (2007), 347 и далее. Халсалл (Halsall (1995а) указывает на возвращение земельной базы настоящей аристократии в Северной Галлии в VTI веке.
[Закрыть].
Это не означает, что на этих северных землях не было разделения на богатых и бедных или что прежняя римская элита полностью исчезла. И в VII веке ведущие землевладельцы из столицы римской провинции в Трире именовали себя «сенаторами» в различного рода текстах. Один римский землевладелец раннего меровингского периода даже оставил нам свое завещание – сам епископ Ремигий Реймсский, чье письмо Хлодвигу с поздравлениями по поводу его коронации дает нам важнейшие сведения о приходе Меровингов к власти. Но Трир явно был исключением. Свыше восьмисот текстов (треть от всех, созданных в послеримский период в Северной Галлии) были обнаружены в окрестностях Трира, и ни в одном из других бывших римских городов не нашлось подобных собраний. Да, завещание Ремигия является весомым доказательством того, что часть римской элиты уцелела, однако при этом мы ясно видим, что он был сравнительно небогатым ее представителем по сравнению как с его предшественниками в IV веке, так и с более поздними франкскими землевладельцами VII и последующих веков.
И все эти заключения в целом не противоречат общей картине, согласно которой социальная структура в Северной Галлии вплоть до начала VII века не подразумевала ярко выраженного господства немногочисленной аристократической элиты – в отличие от регионов к югу от Луары, где потомки старой римской аристократии сохранили свое положение. В культурном плане отсутствие преемственности тоже очевидно. На обширных территориях северо-востока церковная преемственность также была прервана при переходе из позднеримского периода в раннее Средневековье (см. карту 12). Следовательно, на какой-то период в эти земли возвращалось язычество – или как минимум прерывалось распространение христианства. В то же время менялся и язык. Германские диалекты превалировали к западу от старой границы империи вдоль Рейна[401]401
О записях в Трире см.: Handley (2001), (2003). О Ремигии см.: Castellanos (2000). О более масштабных культурных изменениях, особенно в языке, см.: Haubrichs (1996). О перерывах в развитии церковных институтов на севере Франции см.: Theuws и Hiddinck (1996), 66–67.
[Закрыть].
Материальная культура в землях к северу от Луары также заметно отличалась от таковой в южных регионах королевства. В конце V и на протяжении VI века в моду входит захоронение с погребальным инвентарем (иногда весьма ценным), заменяя захоронения римского образца. Мужчин хоронили не только с личными вещами, но и с оружием – как правило, с длинным мечом (лат. spatha), копьем (лат. angon), топором (лат. francisca) и щитом (от них обычно сохранялись только конические умбоны). Женщин хоронили одетыми с украшениями, и одеяния на каждом плече скреплялись брошами. Сами по себе броши нередко были украшены эмалью, с полудрагоценными камнями в индивидуальной оправе. Такие украшения появились в Риме, но стали весьма популярными в варварской Европе – это характерный элемент дунайского стиля, развившегося в империи гуннов. Даже кладбища изменились. В VI веке многие из этих захоронений располагались на новых кладбищах вдали от старых городов, могилы располагались ровными рядами (отсюда и немецкий термин Reihengräber – ряд могил)[402]402
Одни из недавних общих обзоров: Perin и Feffer (1987), т. 2; Wieczorek et al. (1997).
[Закрыть]. Эти централизованные кладбища, возможно, отражают чувство общности у жителей сельской местности, которые жили не в таком тесном соседстве, как в городах, и напоминают большие кладбища с захоронениями кремированных останков в Восточной Англии. Все это говорит об установлении нового, не римского уклада, и отсутствие всяческих связей между этими двумя мирами не вызывает сомнений. Но каковы причины его появления?
Отдельные регионы Северо-Восточной Галлии в конце III века часто подвергались набегам, и, в отличие от большей части западных земель Римской империи, местные землевладельцы так и не смогли оправиться от понесенных потерь. Однако это верно лишь для сравнительно небольшой территории к западу от нижнего течения Рейна. А вот Трир и Мозельская долина в целом на протяжении всего IV века оставались центром скопления богатых римлян – здесь были их города, поселки и культура. Сам город много лет был столицей Римской империи. Дальше к северо-западу, в Пикардии, культура действующих поместий, вилл, сумела пережить потрясения III века, в то время как в приграничных землях по-прежнему возводили укрепления и посылали туда войска на защиту от налетчиков. Кризис III столетия надолго подорвал процветание региона между Рейном и Луарой, однако присутствие империи в нем отнюдь не исчезло, и римская культура и уклад жизни сохранялись на большей его части[403]403
О сельских поселениях см.: Van Ossel (1992); Van Ossel и Ouzoulias (2000); Lewitt (1991).
[Закрыть]. Следовательно, римские институты и государственные структуры по-прежнему оставались здесь до установления нового порядка.
Некоторые исследователи утверждали, что массовая иммиграция франков еще до возвышения Меровингов сыграла непосредственную роль в процессе исчезновения всяческих следов влияния империи на этих землях. В результате раскопок кладбищ позднеримского периода в этом регионе были обнаружены могилы с погребальным инвентарем, датируемые 350–450 годами. В отличие от захоронений меровингского периода этих могил сравнительно немного, небольшие скопления на кладбищах, где большинство захоронений не содержит никаких загробных даров. Мужчин – а их могилы встречаются на этих кладбищах куда чаще – хоронили с оружием и поясными наборами римских легионеров. Женских могил заметно меньше, некоторые расположены рядом с могилами мужчин, и в них встречаются украшения, предметы из стекла и керамики. Эти захоронения впервые были исследованы как принадлежащие одной группе Хансом Йоахимом Вернером, и он писал, что это могилы франков, упоминания о которых встречаются в исторических источниках и которых вынудили поселиться на территории Римской империи в конце III века в качестве так называемых лаэтов (лат. Laeti). Он также указал на то, что эти люди и их потомки стали важным фактором последующей экспансии франков в данном регионе Галлии во времена Хлодвига I. Наличие этих захоронений говорит о том, что уже на первой стадии поселения франков здесь они подорвали обычный уклад жизни граждан империи. Однако, как было указано Х.В. Бёме, могилы эти появились спустя одно-два поколения после поселения лаэтов, упоминаемых в источниках, и, что еще важнее, здесь покоятся обладатели довольно высокого статуса, в то время как лаэты даже не обладали полной свободой. Бёме предположил, что могилы принадлежали отдельным высокопоставленным иммигрантам-варварам, которых называли федератами (лат. Foederati), тем самым связывая их с франкскими военачальниками, которые нередко занимали высокие ранги в римской армии в IV веке[404]404
Werner (1950); Böhme (1974). Самые известные из военачальников франков, которые упоминаются в исторических источниках, – это Фраомар, Эроций, Сильваний, Маллобад, Боуто и Арбогаст.
[Закрыть]. Могилы, утверждал он, принадлежали их чуть менее высокопоставленным соотечественникам. Тем не менее эта теория также основана на связи между захоронениями и группой иммигрантов-франков, обладающих высоким статусом.
Однако недавно Гай Халсалл поставил под сомнение идею о том, что эти могилы вообще принадлежали иммигрантам – на том основании, что захоронения с погребальным инвентарем не практиковались у франков за пределами Римской империи в позднеримский период. Более того, их захоронения в период с 350 по 450 год вообще не обнаружены на землях племени между Рейном и Везером. В этой области была проделана достаточно масштабная и кропотливая работа, чтобы быть уверенными: франкских захоронений попросту нет. По всей видимости, франки избавлялись от покойников способом, который не оставляет археологических свидетельств, – скорее всего, их кремировали и развеивали пепел. К тому же поясные наборы и оружие, найденные в могилах мужчин на земле империи, римского производства. Утверждение, что хоронить мертвецов с оружием могли только германцы, по мнению Халсалла, является анахронизмом, основанным на более поздних традициях эпохи Меровингов, когда у франков действительно вошло в обычай погребение усопших с инвентарем. И изменения в ритуальной сфере вовсе не указывают на то, что в могилах похоронены не римляне, напротив, они говорят о том, что в IV–V веках среди высокопоставленных граждан этого региона распространяется новый вид погребения. Власти империи предоставляли все меньше поддержки тем, кому ранее благоволили, началось соперничество за социальное превосходство, и новый ритуал захоронения с различным инвентарем стал одним из элементов этого процесса[405]405
Halsall (2007), 152–161, и комментарии. Впервые эту идею выдвинул Халсалл (Halsall (1992). Райхманн (Reichmann (1996), 61–64) рассуждает о погребальных обрядах франков до возвышения Меровингов.
[Закрыть]. Аргумент того же характера мы встречали в его рассуждениях о Британии V века, однако в Галлии новый похоронный ритуал появился задолго до того, как стало возможным говорить о сколь-нибудь масштабной иммиграции франков.
Ни одна из этих версий не кажется убедительной. Такие могилы присутствовали в самых разных регионах – на кладбищах близ военных сооружений, в сельской местности и даже на городских погостах, – из чего следует, что при жизни люди, погребенные таким образом, не были единой группой, напротив, занимались разными делами и никак не были связаны друг с другом. Следовательно, сложно рассматривать их как своеобразную франкскую «пятую колонну». Хронология находок и природа мужского погребального инвентаря также говорит о том, что эти люди существовали в рамках империи и соответствующих структур, а не шли против нее. Но и аргумент о социальном кризисе также не вполне убедителен. Захоронения с загробными дарами появились слишком рано, чтобы их можно было связать с ослаблением римской власти в регионе, которое даже Халсалл датирует концом 380-х годов, а я и многие другие склонны считать его следствием кризиса 405–408 годов.
К тому же таких захоронений сравнительно мало. Если это и впрямь следствие борьбы за социальное положение, то она проходила весьма вяло. К тому же обитатели их вполне могли быть германскими иммигрантами (пусть даже и не франками), о чем говорят наряды женщин, чьи могилы порой встречаются рядом с мужскими. Не у каждого мужчины имелась соседка, однако в Пикардии таких парных захоронений примерно половина, а это не так уж мало. И пусть предметы, с которыми хоронили мужчин, действительно римского производства, однако у их соседок встречаются броши, которые представлены только в группе богатых германских захоронений на нижней Эльбе, вдали от Рейна, в землях саксов. Тамошние броши отличаются от найденных в Северной Галлии, и последние, возможно, более древние. В этом случае их наличие не доказывает, что мы имеем дело с германскими захоронениями, поскольку римская мода нередко заимствовалась представителями германских элит за границей империи. Но, по крайней мере, пока доказательств ни у кого нет, лишь догадки и утверждения, а потому если такие броши действительно не были распространены в империи, то, возможно, это все-таки могилы иммигрантов, которые процветали в римской системе. В любом случае Халсалл весьма убедительно доказывает, что эти захоронения могут не иметь ничего общего с более поздними могилами эпохи Меровингов и что, даже будь они германскими, это еще не доказательство массового переселения франков в земли между Рейном и Луарой в позднеримский период, которое в дальнейшем могло бы содействовать блестящим победам Хлодвига[406]406
О брошах см.: Halsall (2007), 157–159; cp.: Böhme (1974). Более того, как замечает Халсалл, даже если было определено германское происхождение брошей, то решить вопрос с оружием еще только предстоит, поскольку это может оказаться еще одной «новой» привычкой, позаимствованной у римлян.
[Закрыть].
Итак, разделение королевства Меровингов на северное и южное нельзя объяснить тем, что земли к северу от Луары уже в позднеримский период были заселены франками. Отчасти разгадка кроется в политической истории этого региона в V веке, в которой франки сыграли свою роль. Заявления о внезапном и масштабном исчезновении римской власти здесь до кризиса 405–408 годов в этом случае столь же неубедительны, как и в случае с Британией[407]407
См. главу 5 и ранее в этой главе.
[Закрыть]. Но по мере того как вторжение и узурпация власти начали сеять хаос, подрывая основы власти Западной Римской империи, как минимум часть Северной Галлии, которая, как и Британия, являлась дальним рубежом империи, была оставлена без защиты. Таким образом, Арморика – Северо-Западная Галлия, ныне Бретань – взбунтовалась одновременно с Британией, в 409–410 годах, вполне возможно, под влиянием Константина III, узурпатора. Однако в то время как Британия окончательно отделилась от империи, здесь ситуация была иной – когда самый серьезный этап кризиса миновал, стали предприниматься серьезные попытки вернуть Северную Галлию под контроль Рима. И на протяжении первой половины V столетия периодически осуществлялись мероприятия, направленные на то, чтобы сохранить власть империи к северу от Луары – путем непосредственных интервенций для борьбы с мятежниками, а также ввода регулярной римской армии, к которой порой присоединялась нерегулярная[408]408
О бунте Арморики см.: Зосим. Новая история. 6.5. О событиях 410-х годов: Просопография Поздней Римской империи. 2, 448. Последующая история см.: MacGeorge (2002).
[Закрыть].
Однако эти упорные попытки сохранить имперскую власть в Северной Галлии также упорно подрывались последствиями кризиса 405–408 годов. Как мы увидим в следующей главе, империя быстро теряла контроль над ключевыми регионами, являвшимися источником немалого дохода, а значит, и способность поддерживать свои армии и контролировать командиров. В результате она уже не могла защитить ключевые институты, на которых зиждилась жизнь римских граждан. Положение достигло критической отметки к середине 450-х годов, когда воцарился хаос после распада империи Аттилы (см. главу 5), – и в этих условиях в 460-х годах к власти пришел Хильдерик. Таким образом, процесс отхода Северной Галлии от римского прошлого к франкскому будущему был длительным и очень напряженным. Он начался с перехода через Рейн 31 декабря 406 года и продолжался до тех пор, пока Хлодвиг около 500 года не упрочил свою власть. В этот период в регионе шла нешуточная борьба за власть – римские власти, местные группы (нередко называемые багаудами вслед за бандитскими отрядами III века), захватчики-варвары и поселенцы и, наконец, войска франков. Этот процесс был к тому же крайне жестоким. Не приходится удивляться тому, что римская землевладельческая элита потерпела крах. Их виллы были богатыми и беззащитными; здесь, как и в других регионах, римская армия быстро утратила возможность предоставить гражданам защиту, и поместная система не пережила процесс распада империи[409]409
Несколько иной подход по отношению к багаудам у Ван Дама, Дринкуотера и Майнора (Van Dam (1985), 16–20, 25–26; Drinkwater (1989), (1992); Minor (1996), хотя никто из них не отошел по-настоящему от старого марксистского классового подхода, вместо того чтобы взглянуть на происходящее с точки зрения местной взаимопомощи при угрозе исчезновения централизованной римской власти.
[Закрыть].
Роль самих франков кажется важной, но не первостепенной. Как мы видели, их войска стали по-настоящему грозной силой только к завершению этого процесса, в 460-х годах. Это резко отличает здешний регион от Нижней Британии, где за исчезновением римской протекции быстро последовало прибытие англосаксонских грабителей, наемников и мигрантов, вытеснивших римско-бриттских землевладельцев. А потому на франков, в отличие от англосаксов, нельзя возложить всю ответственность за разрушение римского уклада к северу от Луары, которое началось задолго до того, как франки стали одной из главных военных сил в регионе. Учитывая, что вмешательство Рима в политику франков, скорее всего, осуществлялось с целью, как и в случае с алеманнами, предотвратить появление более крупных и опасных союзов (см. главу 2), объединившиеся франки – это феномен послеримского периода, ведь взлет Хлодвига был бы невозможен, если бы империя сохранила свои военные и политические силы[410]410
О политике по отношению к алеманнским королям см. главу 2.
[Закрыть]. Но раз у нас есть весомые причины отделить разрушение римского уклада в Северной Галлии от последствий консолидации франков, то какую роль сыграла иммиграция франков в эти земли в VI веке, в эпоху Меровингов?
Черепа и саркофаги
Для того чтобы ответить на этот вопрос, придется положиться в основном на археологические свидетельства. Григорий Турский ничего не говорит о поселении франков, а в археологии мы сталкиваемся с той же методологической проблемой, которая возникла в Нижней Британии. Новые обряды захоронения в Северной Галлии хронологически совпадают с ростом влияния франков, но действительно ли каждый, кого теперь хоронили с погребальным инвентарем, непременно являлся франкским иммигрантом? Если да, то перед нами вновь случай переселения народов, поскольку новые Reihengräber в сочетании с могилами с инвентарем получили широкое распространение в Северной и Восточной Галлии (см. карту 12).
Уже было немало попыток разрешить проблему идентификации останков. Специалисты по IX и началу XII века были убеждены, что разгадка кроется в форме черепов. Исконные кельты, утверждали они, обладали брахицефальным строением черепа (округлой головой), а пришлые германцы – долихоцефальным (у них головы были продолговатыми). Другие ученые искали ответ в деталях погребального ритуала. Использование саркофагов считалось сугубо римским обычаем, к римским относили и захоронения без погребального инвентаря, который так или иначе встречается в большинстве Reihengräber. К сожалению, эти старые методы не работают. Этнических различий в форме черепа не установлено, а некоторые франки, происхождение которых не вызывает сомнений, были захоронены в саркофагах. Наличие/отсутствие погребального инвентаря – тоже не показатель. Могилы без каких-либо предметов встречаются преимущественно в стороне от Reihengräber, а современные методы ведения раскопок показали, что использование этих кладбищ началось с середины и шло вовне. Настоящее объяснение отсутствия погребального инвентаря хронологическое. С VII века и далее (как было и со старыми англосаксонскими кладбищами-долгожителями… если у кладбищ может быть долгая жизнь) отмечался выраженный спад в использовании погребального инвентаря, вероятно под влиянием христианства – пока захоронения не приняли вновь вид простых погребений, характерных для позднеримского периода[411]411
Историография по данному вопросу приводится в работе: James (1988).
[Закрыть].
Итак, простого метода, позволяющего отличить римлян от франков, нет. Однако есть убедительные доказательства того, что некоторые мужчины, похороненные с оружием, принадлежали к исконному галло-римскому населению. Отличный тому пример – большое, тщательно исследованное археологами кладбище в Крефельд-Геллеп в нижнем течении Рейна на севере Германии. Оно одно из немногих, которые постоянно использовались с позднеримского до меровингского периода. В начале VI века возле существующего позднеримского кладбища появилось второе, основу которого заложило богатое захоронение. Оно затем продолжило расти за счет стандартных меровингских могил с инвентарем. Однако появление второго кладбища не привело к закрытию первого, и далее события развиваются очень интересно. Погребение с различными предметами – обычным для меровингского периода набором из оружия и украшений для мужчин и женщин соответственно – быстро становится нормой и на другом кладбище. Археолог, проводивший раскопки, и позже другие исследователи заключили (и не ошиблись), что поздне– или послеримское население, пользовавшееся первым кладбищем, переняло новые культурные нормы, принесенные чужаками, которые устраивали пышные похороны на втором. Великолепный пример эмуляции культур. И то, что случилось в Крефельд-Геллеп, вполне могло произойти во всей Северной Галлии, в регионах, где существующие позднеримские кладбища были полностью вытеснены Reihengräber и где, соответственно, проследить процесс эволюции культур не представляется возможным. Многие из этих новых Reihengräber предназначались для покойных галло-римского происхождения, адаптировавшихся к новым нормам эпохи Меровингов[412]412
Обзор ведущихся сейчас раскопок см.: Pirling (1966), Pirling и Siepen (2003).
[Закрыть].
Новая совокупность свидетельств, которая как минимум отчасти отражает этот процесс, состоит из кладбищ, на которых стали появляться пышные захоронения, вроде обнаруженных в Крефельд-Геллеп. Благодаря полувековой работе над хронологией меровингской материальной культуры эта закономерность была подмечена в ряде мест: Мезьер в Арденнах, Лавуа на Мёзе, Пре, Гутлинген, Шауйе в Лотарингии, Рюбенах, Эрувилетт и Бэйл-Бернинг. Очень хочется с ходу объявить, что в них покоились франкские иммигранты, но такие предположения нельзя принимать на веру без доказательств, как стало ясно после Френувиля в Кальвадосе. Здесь генетически обусловленная особенность черепных швов показывает, что в регионе жили одни и те же люди – как на пике популярности пышных погребений, так и когда он миновал, хотя новый обычай впервые появляется на совершенно новом меровингском кладбище. Он позже был заимствован во Френувиле. Судя по всему, этот обычай был взят на вооружение из-за одной высокопоставленной семьи, устроившей первые пышные похороны на новом кладбище, а к середине VI века уже прижился среди местного населения, которое тоже начало пользоваться новым кладбищем[413]413
Джеймс (James (1988), 25–28) проводит обзор этой исследовательской традиции, которая встречается в следующих работах: Werner (1935); Bohner (1958); Perin (1980). О Френувиле см.: James (1988), 110–111. Полезный обзор см.: Perin (1987), 138 и далее.
[Закрыть]. Следовательно, у нас есть неоспоримые доказательства того, что новый обычай захоронения с погребальным инвентарем получил такое широкое распространение в Северной Галлии отчасти и потому, что местное галло-римское население охотно его переняло.
Но каково происхождение этого ритуала и почему его перенимали? Одна археологическая теория, как мы видели, склоняется к тому, чтобы интерпретировать скопления сравнительно богатых захоронений как доказательство социальной нестабильности и соперничества. Поскольку статус их был не до конца установлен, семьи пытались произвести впечатление на своих соседей. Такое объяснение в текущих условиях кажется вполне правдоподобным. Становление Меровингского королевства навязывало, как мы видели, новые порядки в том, что касается социального статуса (по сравнению со старыми римскими), и он действительно мог стать причиной соперничества[414]414
См. ранее в этой главе.
[Закрыть]. Но это не единственное возможное объяснение – и в данном случае даже не самое убедительное. Во-первых, подобная перестройка социального уклада имела место к югу от Луары, но она не привела к попыткам произвести впечатление пышными похоронными обрядами. Вы могли бы вполне логично возразить, что там, где уцелела старая элита, сохранив больше показателей статусных различий, не было причин состязаться; но это не единственное возражение против теории социальной нестабильности. Прежде всего, аккуратные ряды Reihengräber больше похожи на организованное общественное место, нежели на арену социального соперничества. Их ровные ряды указывают на то, что процесс захоронения так или иначе контролировался. О том же говорит и погребальный инвентарь. Отдельные категории усопших – взрослые, но не пожилые мужчины и молодые женщины в расцвете детородного периода – как правило, погребались с большим количеством предметов, чем другие. Опять же, было выдвинуто предположение, что так делали потому, что их смерти становились потрясением для общества и их больше оплакивали, но из сводов законов мы узнаем, что в тот период процветал вергельд, и вполне возможно, что дело скорее в нем.
В более общем плане законодательные источники действительно указывают на то, что в обществе меровингских франков существовало вполне четкое разделение на классы – свободных, вольноотпущенных и рабов (что в сочетании с возрастом определяет ценность каждого индивидуума) – и что у каждого из них были конкретные функции. Свободные и вольноотпущенные могли быть призваны на военную службу для сражения, к примеру, но рабы были лишены участия в деятельности, считавшейся привилегией. Другие законодательные источники также регулируют проведение публичных церемоний, если кто-то получает более высокий статус, и по большей части эти сельские сообщества были достаточно невелики, чтобы все друг друга знали[415]415
О трактовке с позиции «общественного давления» см.: Halsall (2007), 350 и далее.
[Закрыть]. Эти заключения приводят нас к другому объяснению ситуации с Reihengräber. Погребение мужчин, особенно с оружием, служило, разумеется, показателем их статуса, но в то же время было крайне нелегко пытаться претендовать на более высокий статус в небольших, до крайности тесных сельских сообществах.
Следовательно, утверждение, что главной причиной происходящих трансформаций была нестабильность в обществе, спорно само по себе, и исторические свидетельства, связанные с распространением обычая захоронений с погребальным инвентарем, говорят о другом возможном объяснении, хотя элемент социальной нестабильности в нем тоже присутствует. Богатейшим захоронением меровингской эпохи является как раз самое раннее – могила самого Хильдерика. За ней следует ряд богатых, но не столь пышных захоронений, известных как флонхайм-гюглинская группа – название не из тех, что легко слетают с языка. Точные их датировки не подлежат установлению. Стилевые особенности погребального инвентаря настолько схожи с тем, что был найден в могиле Хильдерика, что эти захоронения, скорее всего, совпадают по времени, однако они располагаются за пределами бывшей римской провинции Нижняя Белгика, которую, как традиционно считается, Хильдерик передал потом Хлодвигу. Логично было бы предположить, что это захоронения периода как минимум первых завоеваний Хлодвига, но вполне возможно, что владения Хильдерика вовсе не ограничивались Нижней Белгикой. В любом случае эти захоронения были сделаны в последней четверти V века[416]416
Традиционная аргументация: см., например: Perin (1996) или Wieczorek (1996); и ее критика: см.: Halsall (2007), 269–270.
[Закрыть].
Хронология дальнейшего распространения нового способа захоронения вполне ясна. Следующие на очереди – менее богатые, но содержащие очень ценные предметы захоронения, названные Райнером Кристлейном группой С – опять-таки не самое приятное название, но его хотя бы проще произнести. Эти могилы являются связующим звеном (по хронологии и имеющемуся погребальному инвентарю) между очень немногочисленными богатыми захоронениями, датируемыми концом V века, и более многочисленными, но куда более скромными могилами, характерными для собственно меровингского периода, которые датируются VI веком, а не концом V и принадлежат скорее к его второй половине, нежели к первой.
Эта хронологическая прогрессия говорит о том, что новый похоронный обряд завоевывал все большую популярность по принципу «просочившись сверху вниз» – от «вершины» роскошных захоронений Хильдерика и его непосредственных соратников к средним классам. Новый обычай разительно отличался от былой франкской традиции – кремации с развеиванием пепла, – а значит, нет ничего удивительного в том, что укрепился он только через пятьдесят лет.
Это ощущается скорее интуитивно – то, что пышное погребение распространялось в меровингском обществе по мере того, как население заимствовало (в куда более скромных масштабах) обычаи элиты. Подобный эффект встречается довольно часто, но он не дает исчерпывающего объяснения данному явлению. В случае с самим Хильдериком идея сделать богатое захоронение с огромным количеством золота наверняка была заимствована из захоронений в дунайском стиле, зародившихся в империи Аттилы в пору ее расцвета. Германский мир и до V века знавал богатые захоронения, пусть и не во франкских землях, но, как мы видели в главе 5, именно в империи гуннов входит в обычай в знак уважения к важным людям класть в могилу ценные вещи. Богатство империи кочевников и ее непосредственных преемников затмевает все, виденное ранее, – в том числе и по количеству золотых изделий, в прямом смысле слова зарываемых в землю. Франки не были в числе господствующих народов Гуннской империи, но они достаточно долго пробыли под властью Аттилы, который однажды даже лично вмешался в их дела, разрешив спор о наследовании, следовательно, дунайский стиль мог повлиять на похоронные ритуалы варваров.
С этого времени пышные похороны для вождей становятся нормой и практикуются на протяжении VI века. В этом случае не приходится удивляться тому, что предводители франков, пришедшие к власти спустя поколение после Аттилы, переняли обычаи величайшей империи, которую когда-либо знала неримская Европа. Верно также и то, что Хильдерик и Хлодвиг – предположительно, последний и организовывал похороны отца – пытались изменить саму природу политики франков. Они вполне могли заимствовать обычай гуннов, чтобы подчеркнуть, что Хильдерик – на самом деле или на словах – был особым правителем, не таким, как другие. А это означает, что революционное для тех времен пышное захоронение, организованное Хлодвигом, несло в себе и элемент соперничества. И если могилы флонхайм-гюглинской группы действительно появились в то же время, а не чуть позже, как обычно предполагается, то соперничество должно было быть довольно напряженным, и тогда могилы эти принадлежат соперникам Хильдерика, а не его военачальникам.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?