![](/books_files/covers/thumbs_240/velikie-zavoevaniya-varvarov-padenie-rima-i-rozhdenie-evropy-115748.jpg)
Автор книги: Питер Хизер
Жанр: История, Наука и Образование
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 32 (всего у книги 60 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]
Последующее распространение этого обычая в более широкие слои общества не так просто объяснить. За этим процессом явно стояли новые богатства, которые стали доступными обществу франков благодаря их военным успехам, особенно во времена Хлодвига, однако экспансия продолжалась и в периоды правления его сыновей. И на этом фоне, возможно, стоит подумать о более поздних, но тем не менее весьма богатых захоронениях группы С, ставшей главным катализатором в этом процессе. Погребенные в них люди – возможно, не слишком важные предводители, чьи семьи хотели подчеркнуть высокий статус усопших, похоронив их в новых рядах, начало которым положили короли. Это опять-таки связано с социальным соперничеством, поскольку завоевания Хлодвига принесли новые богатства новым людям, и в данном конкретном случае, похоже, победители таким образом хвастались своим новым положением. И постепенно эту привычку усвоили и представители более низких классов, где, вполне вероятно, происходили те же процессы по мере того, как новые богатства, появившиеся в ходе завоеваний, постепенно доходили и до них, пусть и в куда меньших объемах. Появлялись победители, стремящиеся подчеркнуть свой статус, и, возможно, проигравшие, отнюдь не желающие казаться таковыми. И так продолжалось до тех пор, пока новый обычай не закрепился, породив более равнозначные и примерно одинаковые могилы на кладбищах типа Reihengräber в середине VI столетия.
Однако этот процесс длился долго. Новый способ погребения стал нормой только приблизительно к 525 году, спустя полвека после смерти Хильдерика, а за этот срок на него могли повлиять самые разные факторы. К примеру, в англосаксонской Англии кремация быстро исчезла с приходом христианства, в котором она явно считалась неподобающим похоронным обрядом. И хотя в VI веке христианство только начало распространяться на территориях франков, это тоже могло привести к закреплению обычая погребения покойных, хотя в этом случае такие похороны никак не связаны с желанием покичиться своим богатством[417]417
О прекращении кремации в Англии см., например: Welch (1992).
[Закрыть].
Прямое распространение обряда вниз по социальной лестнице с погребения Хильдерика к более простым могилам второй четверти VI века говорит о том, что новый похоронный обычай непосредственно связан и с возрастанием влияния франков в Европе – и в особенности с соперничеством, порожденным притоком новых богатств, возникшим в ходе завоеваний. Но тот факт, что элемент эмуляции культур так четко прослеживается в распространении захоронений с погребальным инвентарем – и что галло-римляне весьма охотно заимствовали новый способ погребения, – не означает, что никакой иммиграции франков в Северную Галлию не было, или что таковая была весьма незначительной, или что распространение нового обычая с ней не связано. Напротив, есть все причины полагать, что иммиграция франков в Северную Галлию была очень даже масштабной и сыграла важную и непосредственную роль в распространении нового способа погребения.
Доказательства миграции франков на запад от Рейна варьируются от конкретных до более общих. И нам вновь необходимо обратиться к исследованию захоронений на Крефельд-Геллеп. Если (а это вполне возможно) первое и более старое кладбище по-прежнему использовалось местным населением, то возникает закономерный вопрос: кого же тогда хоронили на втором, с момента основания которого и начал распространяться новый погребальный обычай, появившись затем и на первом? Как сразу и предположили археологи: скорее всего, франков-иммигрантов. Богатые захоронения в центре других Reihengräber, с которых начинались новые кладбища, тоже должны принадлежать представителям элиты франкских иммигрантов, под властью которых происходили трансформации в местном сельском обществе; отсюда и образование новых кладбищ, и принятие нового способа захоронения. На первый взгляд кажется, что археологические свидетельства заводят нас в тупик, как и в случае с англосаксами. С одной стороны, новый похоронный обычай распространялся сверху вниз, начавшись с представителей новой элиты – франкских иммигрантов. С другой – он все-таки получил распространение, и притом довольно широкое, среди местного населения. При отсутствии наглядных и неоспоримых археологических свидетельств – вроде обнаруженных в захоронениях Крефельд-Геллеп или Френувиля – отличить могилы франков от мест погребения галло-римлян невозможно. Любой индивид может с равной вероятностью оказаться как тем, так и другим, а то и обоими разом, поскольку смешанные браки, скорее всего, имели место. Однако на этом спор не заканчивается.
Если бы единственным доказательством иммиграции была горстка могил в сердце новых организованных кладбищ, миграцию франков можно было бы со спокойной совестью назвать переселением элиты с последующей эмуляцией культур. Но у нас есть бесспорное доказательство того, что за процессом ассимиляции культур скрывается куда более масштабный миграционный поток. Стоит задуматься об общих характеристиках преемственности и трансформации в королевстве Меровингов. Как мы видели, новый обычай хоронить мертвых с погребальным инвентарем обнаруживается и к югу от Луары. Однако там он не прижился, и местное население в основном продолжало придерживаться привычных для себя ритуальных обрядов. Следовательно, в королевстве франков этот процесс тоже протекал отнюдь не автоматически. Мало просто забросить пару-тройку франков в Галлию и ожидать, что все вдруг примутся с энтузиазмом хоронить усопших с оружием и ценными предметами.
С ходу можно придумать несколько причин, по которым новый обычай вошел в обиход на севере, но не на юге, однако существует прямая связь между появлением Reihengräber и степенью заселенности региона франками. Как и в англосаксонской Англии, ключевую роль здесь играют лингвистические данные. В целом общий эффект миграции франков был таков: граница распространения германского языка сдвинулась к западу от Рейна на 100–200 километров, по-разному в разных регионах (см. карту 12). Но это был конечный результат сложного процесса, а не явление, возникшее молниеносно, как по волшебству, в начале VI века. Похоже, началось все с того, что иммиграция франков привела к появлению сети тесно взаимосвязанных языковых островков. Даже в регионах, где в конечном итоге стал превалировать германский язык, крупные римские центры оставались романоговорящими вплоть до IX века, такие как Ахен, Прюм и былая столица Римской империи – Трир. В то же время характер этих названий свидетельствует о том, что германоязычные сообщества продвинулись тогда куда дальше современных языковых границ. Германские топонимы встречаются даже в землях к северо-западу от Парижа, в Нормандии и Бретани, а это значит, что германоговорящая элита пребывала здесь достаточно долго для того, чтобы дать свои названия постоянным поселениям, которые были ими основаны (см. карту 12). В Северной Галлии более или менее постоянные поселения (деревни, а за ними и поместья) появились чуть раньше, чем в англосаксонской Англии, в VII веке, а не в VIII, поэтому редкие вкрапления германских названий вряд ли свидетельствуют о долгом использовании этого языка – лет сто или около того[418]418
Превосходное недавнее исследование: Haubrichs (1996). О раннем появлении поместий см.: Halsall (1995а).
[Закрыть]. Тем не менее в англосаксонской Англии островки германских языков могли быть созданы исключительно группами мигрантов, включавшими в себя, помимо мужчин, еще и женщин и детей, и в Галлии распространение германских языков на запад, несмотря на большую его ограниченность, позволяет определить, где скопления франкских иммигрантов были наиболее многочисленными.
Точных сведений у нас нет, однако, судя по всему, процесс, который привел этих иммигрантов в земли к западу от Рейна, во многих ключевых аспектах был схож с тем, в результате которого англосаксы поселились в Англии. Северная Галлия отнюдь не входила в число самых богатых римских провинций, однако в целом была экономически более развитой, чем соседние территории к востоку от Рейна, не принадлежащие империи. К тому же политическое господство франков, обеспеченное победами Хлодвига, означало, что на недавно покоренных территориях было куда проще получить землю, чем на родине. Это не говорит о том, что земли к востоку от Рейна были перенаселены – не более чем Нормандия в 1065 году, просто военные победы приносили новые возможности обогащения, и сторонники Хлодвига рассчитывали на свою долю. Учитывая достижения этого короля, ожидания его сторонников, скорее всего, были весьма высоки. И они вполне могли рассчитывать на большее, чем дележ награбленных ценностей, вплоть до получения земельных участков – что произошло в другом государстве – преемнике Римской империи. И такие требования необходимо было удовлетворить[419]419
Я вернусь к этому вопросу подробнее в следующей главе.
[Закрыть]. Ведь у королевских сподвижников могли появиться новые предводители, если бы их служба не вознаграждалась должным образом. И распространение богатых захоронений среди новых Reihengräber по всей Северной Галлии, на мой взгляд, является археологически выраженным следствием того, что своих верных соратников Хлодвиг не забывал вознаграждать за службу (как, скорее всего, поступали и его потомки).
Как и в случае с Британией и англосаксами, Северная Галлия начала притягивать живущих близ нее франков плодородными землями и богатством задолго до того, как распад Римской империи позволил им иммигрировать в этот регион. Франки устраивали набеги на приграничные земли близ северного течения Рейна с III века, и порой, при благоприятных политических условиях, целые группы пытались захватить те или иные территории. К примеру, в 350-х годах произошел известный случай – император Юлиан прогнал племена франков, которые, воспользовавшись разразившейся в империи гражданской войной, захватили город Кёльн и часть близлежащих земель. Некоторые из них утверждали, что являются беженцами, на чьи земли напали саксы, поэтому, возможно, у них имелся и дополнительный политический мотив, однако нет ни малейших сомнений в том, что притягивало их сюда прежде всего богатство римской провинции – это ясно по долгой истории набегов и грабежей[420]420
Аммиан Марцеллин. Деяния. 17.8.3–5.
[Закрыть]. Благодаря им успело сформироваться и достаточно надежное информационное поле, которое и запустило миграционный поток – Северная Галлия не являлась terra incognita для франкских мигрантов.
Источники не сообщают нам никаких данных о численности миграционных единиц франков. Степень и стойкость языковых изменений указывают на то, что во многие такие группы входили и женщины, и, предположительно, дети. Если можно рассматривать миграционный процесс как процесс, порождаемый стремлением к политической выгоде, что в широком смысле верно, то эти миграционные группы, скорее всего, состояли из воинов, которых нужно было награждать, и тех, кто от них зависел, – родных, близких и т. д. Однако, как показывают более поздние свидетельства о викингах из Данелага, дело могло обстоять и по-другому, и вместо семей с предводителями, возможно, в новые земли уходило больше воинов. Там целые отряды устраивали поселения, собираясь вокруг своих предводителей; то же самое могло произойти в Галлии при переселении франков. К примеру, законодательные источники указывают на то, что вольноотпущенные оставались в вечной зависимости от того или иного свободного человека, а значит, свободный воин и зависимые от него полусвободные тоже вполне могли переселяться вместе. И это же могло касаться более высокопоставленных лордов и их свободных сторонников (и зависимых от этих сторонников людей).
Языковые острова, скорее всего, появлялись по мере продвижения групп мигрантов. В тех местах, где их становилось больше всего, рано или поздно полностью менялся язык; там, где их было меньше, лингвистическое влияние заметно сейчас только в германских топонимах. В этом случае, однако (чего нельзя сказать об англосаксах), франкская миграция, похоже, началась только после окончательной победы в войне, и, похоже, галло-римский Аврелий Амвросий так и не появился. Следовательно, миграционные группы франков могли быть не столь многочисленными, то есть, опять-таки, четко прослеживается влияние политических структур на миграционный процесс. Параллели с Нормандским завоеванием также наводят на мысль о том, что процесс захвата земель вряд ли находился под полным контролем короля. Книга Судного дня показывает, что за первые двадцать лет после победы в 1066 году было множество случаев незаконного присвоения земель, и вполне возможно, что это сообщение появилось в книге потому, что Вильгельм сам в 1086 году толком не знал, кто из его сторонников владеет какими участками. В общем и целом вторжение франков в Северную Галлию можно рассматривать как форму целеустремленного расселения народа, и каждый пришелец подыскивал себе подходящий, славный участок угодий галло-римских земель в надежде его присвоить[421]421
См.: Holt (1987).
[Закрыть].
Имеющиеся у нас материалы оставляют много вопросов без ответа, однако доказательства массовой миграции франков (пусть и небольшими группами) бесспорны. И ключевой момент для нашего исследования – тот факт, что прослеживается явная связь между миграцией и установлением нового способа захоронения. С одной стороны, на это указывает связь между наличием богатых могил и распространением этого обычая в определенных местностях. К тому же там, где миграции почти не было, к примеру в землях к югу от Луары, не появлялись и Reihengräber. И в этом случае утверждение, что между Reihengräber и миграцией франков существует взаимосвязь, вовсе не противоречит теории о социальной нестабильности, с помощью которой нередко объясняют этот феномен, – мы скорее ее дополняем. С точки зрения франков (как и с точки зрения англосаксов, да и норманнов в схожих обстоятельствах), тот факт, что целью миграции являлось обогащение, означает, что сопутствовать ей будет социальная нестабильность, как минимум на двух уровнях.
Во-первых, среди франкских последователей Хлодвига и его сыновей царило острое соперничество – за большую долю богатств, получаемых в ходе завоеваний (за которые боролись и соратники Вильгельма после 1066 года). И это всем осложняло жизнь – отсюда, возможно, и стремление похвастать своим новым богатством, закопав немалую его часть вместе с усопшим, подражая обычаям, бывшим в ходу в империи Аттилы. И в то же время для местного населения этот процесс также не означал ничего хорошего – в их землях обосновалась новая, чуждая элита, включив их в состав своего королевства, навязав им новые правила, основанные на незнакомой до тех пор концепции трехуровневого социального устройства и правах и обязанностях, соответствующих каждому из этих слоев. Следовательно, местному населению в условиях перетасовки и добавления новых карт в имеющуюся социальную колоду (которые последовали за победой франков) необходимо было так или иначе удержаться на плаву. Для этого нужно было подстраиваться под того или иного члена франкской элиты, если таковой поселялся в непосредственной близости (следы этого процесса, возможно, мы и наблюдаем во Френувиле), или же договориться о признании собственного высокого статуса новыми франкскими правителями. Оба этих варианта не могли быть легкими, и нестабильность – причем весьма и весьма острая – должна была сопровождаться принятием культурных и иных норм, практикуемых франками, хвастающимися завоеванным богатством.
Иммиграция и социальная нестабильность – вовсе не противоречащие друг другу объяснения распространения похоронного обычая и появления новых кладбищ типа Reihengräber. Процесс миграции франков как раз и породил соперничество и нестабильность в обществе, которые в данном случае вылились в распространение способа захоронения в дунайском стиле, некогда принятого в империи гуннов. Однако так было лишь вначале. Едва переходный период завершился и было установлено, кто является свободным человеком, кто – зависимым, а кто – рабом, тогда, как следует из природы кладбищ Reihengräber и законодательных источников, новый общественный порядок обрел большую стабильность.
Из проблем, заявленных в источниках, следует, что создание королевства франков включало в себя миграцию на двух или даже трех уровнях. К югу от Луары таковой почти не было. В эти земли были введены всего несколько гарнизонов, и в то время как жизнь элиты изменилась в соответствии с новыми требованиями франкских правителей, культурные и социально-экономические колебания поначалу оказались не слишком значительными. К северу от Луары картина была совершенно иной, хотя лингвистические данные указывают на то, что и здесь процесс был неоднородным. В землях между Рейном и новой германо-романской языковой границей миграция шла более активно, нежели дальнейшая экспансия на запад, там франки появлялись только в некоторых регионах. А вот в обеих частях Северной Галлии революционная природа перемен очевидна. Это не случай переселения элиты (как и завоевание римской Британии англосаксами), это переоценка самого значения элитарного статуса в обществе, а также социальных норм и структуры ценностей, на которые он опирается. Тот факт, что некоторые участники этого процесса, скорее всего, были потомками местных жителей, не делает трансформацию общества менее революционной и не опровергает тот факт, что именно успешная политическая экспансия франков, включающая в себя активную миграцию, сделала все это возможным.
Массовая миграция и социальная нестабильность
Ни экспансия франков в Северо-Восточную Галлию, ни захват англосаксами Нижней Британии не расцениваются в буквальном смысле как «переселение народов», Völkerwanderung. Да и сами народы (нем. Völker) по сути таковыми не являлись, поэтому вряд ли могли куда-то переселяться. И вопреки старым концепциям, которые включали в себя процессы вроде этнической чистки, отчасти имевшей место в Британии и некоторых областях к северу от Луары, местные романобритты и галло-римляне стали частью этнического состава населения этих бывших римских провинций к 600 году. Истинность этого утверждения, однако, не отрицает другого. На протяжении предыдущих двух веков в обоих регионах разворачивалась масштабная миграция, достаточно существенная (вне зависимости от точного количества переселенцев), чтобы вызвать масштабные изменения практически во всех сферах – в политике, социально-экономической модели, административной организации и культуре, материальной и нематериальной.
Одним из преимуществ параллельного рассмотрения англосаксонского и франкского завоеваний является тот факт, что оба этих примера указывают на потенциальные риски, связанные с неправомерным употреблением термина «переселение элиты». Нет никаких причин связывать Нормандское завоевание Англии, в ходе которого представители чуждой элиты спокойно вошли в уже существующую социально-экономическую модель, с другими случаями, в которых мигранты, требующие награды за службу у предводителя, приходили в новые земли большими группами, вызывая масштабные изменения в существующем социально-экономическом строе. Тот факт, что иммигранты, скорее всего, составляли меньшинство населения и к северу от Луары, и к югу от Адрианова вала, особого значения не имеет. В обоих регионах англосаксы и франки стали причиной коренных изменений, зашедших куда дальше простого процесса замещения элиты, который имел место во время Нормандского завоевания.
Это поднимает вопрос (возможно, не самый важный) о том, какой термин будет наиболее уместным для обозначения каждой из этих ситуаций. Разные исследователи, полагаю, будут придерживаться разных точек зрения, однако, на мой взгляд, термином «переселение элиты» следует именовать ситуации, в которых для утверждения господства иммигрантов не потребовались серьезные социально-экономические трансформации, как при Нормандском завоевании. И если вы придерживаетесь того же мнения, то очевидный термин для иных случаев, в которых наблюдалась коренная перестройка общества, – «массовая миграция». У него есть неприятные ассоциации с былыми заблуждениями, однако по сути уже никто не верит в полную замену одного народа другим (то есть в старую версию массовой миграции, представленную гипотезой вторжения), а понятие «массовый» является доступным и на данный момент неопределенным – или неточно определенным. Он также прекрасно увязывается с качественным определением массовой миграции, применяемым в современных исследованиях. Резкие изменения в социально-экономическом устройстве вниз по социальной шкале всегда порождают шок, в любом культурном контексте, о скольких бы мигрантах ни шла речь.
Однако куда более важным, чем уточнение терминологии, остается вывод о том, что в таких случаях, как с франками и англосаксами, миграция не является альтернативным объяснением глубоких культурных преобразований – даже материальная культура меняется, к примеру, благодаря заимствованию нового погребального обряда – и социальной нестабильности. Предполагаемая связь между изменениями в похоронной традиции и социальной нестабильностью присутствует не всегда, а потому каждый случай нуждается в тщательном изучении. Ни редкие могилы с погребальным инвентарем среди преимущественно пустых, ни обилие захоронений с предметами на хорошо структурированных кладбищах (вроде Reihengräber) не могут сами по себе свидетельствовать о нестабильности общества. Преимущество франкских археологических остатков над англосаксонскими проистекает из того факта, что многие из их кладбищ были найдены сравнительно недавно (хотя некоторые из более поздних англосаксонских находок подтверждают наши выводы). Раскопки на них также позволили изучить процесс распространения обычая погребать усопших с разнообразными предметами, и именно это, на мой взгляд, связывает миграцию и условия социальной нестабильности в объяснении происходящего. Видя, что появление богатых чужаков в обществе привело к тому, что местные стали хоронить покойников на совершенно новом кладбище и по чужим обычаям, заставляет прийти к выводу о том, что принятие нового ритуала было частью реакции местных жителей (отчасти добровольной, отчасти – не совсем, как я понимаю) на проблему, вызванную прибытием новой землевладельческой элиты.
Разумеется, это лишь общая модель происходящего и не везде ситуация развивалась именно так. Близ Крефельд-Геллеп иммигранты и местные, похоже, продолжали и дальше хоронить своих мертвецов на разных кладбищах, но общая необходимость адаптироваться была достаточно сильной, чтобы культуры стали сближаться. Тот факт, что процесс переселения франков начался уже после завоевания, в отличие от англосаксов, которые мигрировали в разгар борьбы, также мог повлечь за собой несколько иные последствия. Длительный конфликт с другими местными группами мог значительно осложнить отношения между пришельцами и покоренными племенами, как в случае с англосаксами и кельтами, у франков же такой проблемы не было. И, как мы видели, лингвистические данные указывают на то, что новая землевладельческая элита Нижней Британии к 600 году практически полностью состояла из иммигрантов.
Помимо этих моментов, миграция франков и англосаксов во многом иллюстрирует и развивает основные темы этой книги. Транспортная логистика – англосаксы дали миру первый пример миграции через море – и активные информационные поля сформировали оба этих потока, однако наиболее важной для нас является тесная взаимосвязь миграции и процессов развития, а также огромное влияние превалирующих политических структур, на которые указывают источники. Миграцию франков и англосаксов можно рассматривать как механизм, при котором происходит переоценка разных путей развития. Несмотря на собственные экономические трансформации в римскую эпоху, Западная Европа, не входящая в империю, существенно отставала от соседствующих с ней провинций, а потому богатство последних было мощным источником притяжения. В отличие от современной экономики тогда источником богатства было прежде всего сельскохозяйственное производство, и мигрантам вряд ли часто предлагали высокооплачиваемые должности, а вспахивать поле одинаково тяжело что к западу от Рейна, что к востоку. Следовательно, основным способом для чужаков заполучить долю этих богатств были набеги с целью хищения ценностей (помимо немногочисленных примеров, когда воинам удавалось сделать хорошую карьеру в римской армии). На протяжении всего римского периода богатство провинций защищали армии и крепости. Когда Нижняя Британия и Северо-Восточная Галлия вышли из-под непосредственного контроля империи в разные отрезки V века, исчезли препятствия в виде римских военных институтов, не позволявшие пришлым завоевателям захватить богатые земли, и со временем набеги сменились хищнической миграцией, целью которой стал уже захват земель.
Получается, что неравенство в развитии в конечном итоге породило оба этих миграционных потока. Однако и франки, и англосаксы стали следствием, а не причиной коллапса Римской империи. Они сыграли немалую роль в разрушении привычных элементов жизни римских провинций, которые еще сохранились к моменту их появления в Северной Галлии и Британии, но в обоих случаях именно неспособность империи защитить свои границы привлекла к этим территориям внимание иммигрантов.
Но что у нас на более общем плане? Если мы обратим внимание на Западную Римскую империю в целом, какую роль сыграла миграция в ее крахе? И если миграция и развитие часто идут рука об руку, что мы в очередной раз подтвердили в этой главе, то как крах империи повлиял на общеевропейскую модель неравномерного развития, уровни которого до прихода гуннов так разительно различались у Рима и его соседей?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?