Читать книгу "Не спи под инжировым деревом"

Такой я и повёл её домой – заплаканной и необыкновенно молчаливой. Какой-то чужой казалась мне Сайка. Словно я провожал домой жену приятеля, и мы оба испытывали неловкость. Виновато поцеловав на прощание свою недоневесту, я с облегчением дал темноте подъезда поглотить её. Залязгал старый лифт – это моя спортсменка карабкалась на третий этаж. Затем хлопнула входная дверь, и я отправился домой.

Следующее утро принесло мне мелкий ароматный дождь и подробный план предстоящих манёвров от Ниязи у меня на Whatsapp, напечатанный без единой ошибки, и даже с проставленной везде буквой «ё». Что-то во всём этом было противоестественное (и это не считая абсолютной грамотности и буквы «ё»!), и только после чашки кофе до меня дошло, что именно. По моим расчётам, до дома Ниязи должен был добраться не раньше половины четвёртого утра или ночи. В нашем случае – ночи. До полудня оставался час, а у него уже было полностью расписано по пунктам торжественное открытие моей могилы. Когда же он спал? Не зная, с кем ещё поделиться своими волнениями (например, Джонни обозвал бы меня «подверженной гормональным скачкам беременной женщиной», разумеется, это цензурный вариант), я пожаловался на странное участие Ниязи в моей смерти Зарифе. Но в который раз за последние недели она меня удивила:

– Человеку больше нечего делать. Может быть, он типа тех маминых подружек, которые всё время пытаются женить меня и выдать замуж тебя. Ой, то есть, наоборот… – Она сидела на стуле перед зеркалом спиной ко мне, задрав одно колено к подбородку, и делала нечто опасное со своим глазом. Вроде как пыталась запихать в него какую-то мохнатую гусеницу.

– Только не говори, что ты наклеиваешь фальшивые ресницы, – прошептал я, опасливо придвигаясь поближе к этому незнакомому существу, влезшему в тело моей сестры.

– И не скажу! – зловредным тоном ответила Зарифа, повернулась ко мне и поморгала правым глазом, который оказался гораздо более волосистым, чем левый. В комнате поднялся небольшой ветер.

– Так ты похожа на дрэг-квин, – заметил я, надеясь получить в ответ родной взгляд, полный ненависти. Но Зарифа лишь улыбнулась:

– Только если напялю парик и нарисую брови над бровями.

– Ты слишком много общаешься с этим Бахрамом-Брахманом. – Выполнив таким образом свой братский долг, я безотчётно погладил этого самого Бахрама по голове и побрёл дальше ковать своё стремительно остывающее счастье.

Ниязи создал в Facebook мероприятие, на котором скорбящим фанатам предлагалось почтить мою память на свежеустановленном памятнике. Подойдя к делу очень основательно, прелестный Ниязи даже заказал автобус до кладбища, а сам вызвался выступать проводником. Автобус отъезжал в воскресенье, в десять утра, от садика Ахундова. Живущие поблизости от кладбища могли, конечно, прийти своим ходом.

И всё-таки, на какие средства существовал Ниязи? Я мог допустить, что питался он по ресторанам за счёт множества обожающих его знакомых, которым он, вполне возможно, оказал в своё время не менее экстравагантные услуги, чем мне. Но есть ведь ещё и одежда, и коммунальные расходы. Было у меня подозрение, что часть средств, собранных на мои похороны и памятник, он втайне объявил своим гонораром, ну и пусть, мне не жалко. Но что-то было нестандартное в этой ситуации. Вчерашний студент живёт один, без родителей (а были ли они вообще у него?), и не работает. Хуже всего – я не мог понять, почему меня-то это беспокоит? Совершив небольшое философское изыскание, я пришёл к выводу, что испытываю обычное для каждого работающего человека раздражение по отношению к любой личности, избавленной от этой унизительной необходимости. И тут же вспомнил, что сам уже не работаю. Поскольку у меня не было ни предприимчивости Ниязи, ни его связей, вскоре мне, по всей видимости, снова предстояло плясать под мамину дудку. О, боги, ниспошлите мне терпения!

Пока от меня не требовалось никаких конкретных действий, я решил заняться тем, что всегда утешало меня в часы безысходной скуки, – творчеством. В последнее время я всё больше чувствовал себя одиноким, и чем сильнее становилось это, как ни странно, умиротворяющее чувство, тем меньше меня устраивала наша музыка. Как-то раз я сел и переслушал первый альбом нашей группы. Так стыдно мне было только раз в жизни: когда я перечитал написанные мной в шестнадцать лет любовные стихи. Какое жалкое подражание, какая несъедобная сборная солянка из всех имеющихся в мире музыкальных приёмов! Да и само название группы – Death and Resurrection, Смерть и воскрешение, пошлость, да и только. Я этого всего не говорил никому из ребят, потому что знал: они меня не поймут и не поддержат, их всё устраивает. Но мои новые песни уже были другими. Они претендовали на привычность для нормального среднестатистического уха, а не только для остроконечных ушей всяких там готов и металистов. Они повзрослели. Я с нетерпением ждал фестиваля в Тбилиси, чтобы исполнить их, хотя, конечно, не надеялся, что это выступление окажет какое-то значительное влияние на развитие моей карьеры.

Неизвестно, что за хитрость применил Ниязи, или моя популярность, точнее, мода на мою смерть ещё не прошла, но только мероприятие имело успех. Двести пятьдесят человек отметились, что придут, и, даже если учесть, что две трети из них всё-таки проспят или найдут дела поинтереснее, это всё равно было много. Нажавших кнопку «интересует» было с полтысячи. Кем были все эти люди и что им было нужно от мёртвого меня? Самые активные даже комментарии написали. «Обезательно приду, надо отдать долг уважения такому талантлевому человеку!!!!!!!!!»; «конечно приду он был моим очень хорошим другом» (кто ты, чувак, я тебя не знаю!); и было даже такое: «Делать вам нехрена, к самоубийце на могилу ходить, еще и шоу из этого устраивать, его надо было не на кладбище закапывать, а отдать на сьедение диким собакам. Никто не имеет право забирать у себя жизнь которую дал Аллах!» На съедение диким собакам, ну надо же. Высокоморальные люди такие высокоморальные.

Утром воскресенья моё любопытство взяло верх над ленью, поэтому в половине десятого я занял наблюдательный пост у дёнярной, располагавшейся напротив сада Ахундова, чтобы поглядеть, скольким людям больше делать нечего, кроме как отправиться на мою могилу. Вскоре я пожалел, что не устроился с противоположной стороны улицы, у цветочного магазина, потому что запах жареного мяса чуть не свёл меня с ума. После недолгого сопротивления я всё же взял себе один дёняр с двойным мясом и жадно вцепился в него зубами. От блаженства я чуть не забыл, зачем вообще сюда пришёл, но тут подъехал непохожий на остальные автобус, притормозил поодаль от автобусной остановки, раздвинул двери и изрыгнул из себя Ниязи. Мне не хотелось, чтобы он меня увидел, поэтому я постарался прикинуться обычным мужиком, стоящим у точки быстрого питания. Ниязи подошёл к небольшой группе людей, произнёс перед ними краткую речь, взмахивая руками чуть ли не выше головы, как будто совершая ритуал управления погодой. Похоже, они пришли к какому-то соглашению. Постепенно группа разрасталась, подходили новые люди. В основном это была, конечно, молодёжь. Многие были одеты в футболки с черепами и прочей чепухой, а некоторые даже надели майки с логотипом нашей группы. Я вдруг понял, что улыбаюсь, и тут же согнал эту умильную улыбочку с лица, ибо не пристало. Мне, как любому серьёзному творцу, положено быть суровым, печальным и загадочным. Дёняр закончился, я облизал пальцы и выбросил кулёк в урну. Впрочем, налетевший ветер тут же подцепил его и понёс в сторону собравшейся компании. Затаив дыхание от восторга, я наблюдал, как в хаотичном на первый взгляд полёте он неумолимо приближался к зазевавшемуся Ниязи, и – шмяк! – прилепился с разгона к его голове. Ниязи дёрнулся и принялся яростно шевелить губами – отсюда мне не было слышно, но, судя по всему, он выяснял отношения с кульком, а может быть, с бакинским ветром.

А народ всё прибывал. С неприятным изумлением (почему меня никто не поставил в известность?!) я увидел нашу группу: и несчастную Сайку в простой чёрной майке и старых джинсах, но всё равно притягивающую к себе восхищённые и завистливые взгляды, и представительного Мику, нацепившего на себя чёрный костюм, невзирая на жару, и, как обычно, злобного и неопрятного Джонни, и Эмиля, брезгливое выражение лица которого кричало всем о том, что он предпочёл бы в это время находиться в любом другом месте. Когда все они влезли в автобус, я почувствовал себя брошенным и никому не нужным, хотя и понимал, что именно из-за меня и моих выкрутасов они все собрались. Ниязи, действуя, как профессиональный погонщик мелкого рогатого скота, живо загнал всех в автобус, который тут же снялся с места и тяжело пополз вверх по дороге.

Мне ничего не оставалось, кроме как грустно побрести обратно домой. Неприятное чувство – когда твою судьбу вершат другие вместо тебя. Я вроде как был тут звездой, но на самом деле звездой был Ниязи. Так всегда и происходило в моей жизни – сиял я, но светилом объявляли кого угодно, только не меня.

Размышляя об этой несправедливости, к концу пути я совсем озлобился, поэтому, увидев, что дядя Рауф начинил крысами очередной ящик, сбил с него крышку, даже не проверив, не следит ли кто за мной. И тотчас же поплатился за свою беспечность. В этот воскресный день почти все соседи были дома, и одна из трёх безобразных сестёр, что жили напротив нас (мы с Зарифой между собой называли их эриниями), как раз проветривала в окне своё красное потное лицо.

– На этого посмотрите! – заверещала она. – Посмотрите, чего сделал! Ах ты ограш![23]23
  Ограш – очень грубое бранное слово (азерб.).


[Закрыть]

Окна начали расцветать любопытными физиономиями. Мне бы сбежать и запереться у себя в квартире, но, стоя там, в сырой яме итальянского двора, окружённый со всех сторон пожирающими меня глазами зрителями, я почувствовал себя гладиатором на арене и, естественно, рассвирепел. Что ж, я готов. Налетайте на меня с проклятьями и упрёками, и я докажу каждому из вас, что вы собой представляете, если желаете живым существам такой вот смерти.

– К кому это вы обращаетесь? – громогласно поинтересовался я, следуя древнему, как сама речь, протоколу скандалов: сначала уточнить – «Сударь, это вы со мной разговариваете?» (или, если нет сомнений, что обращаются именно к вам, то «Как-как вы меня назвали?»).

– К тебе, тут кто-то другой есть?! – ответила соседка. Из трёх эриний она была, очевидно, Алекто – Непрощающей.

– Что я вам сделал? – продолжал я придуриваться, тем самым всё больше разжигая бушующее в этой злобной тётке пламя ненависти ко всему тёплому и пушистому.

– Этот гидждыллах[24]24
  Матерное слово.


[Закрыть] ещё вопросы задаёт! – С кровожадным восторгом я увидел, что к Алекто присоединились две другие эринии и уставились на меня немигающими взглядами, пытаясь вникнуть в суть происходящего, чтобы вслед за сестрой наброситься на меня и рвать, кусать, терзать! Но меня ничто не страшит, ведь я уже мёртв.

– Вы этим ртом потом молитвы читаете? – спросил я.

Лицо «Алекто» исказилось ещё больше, и мне стало даже немного не по себе.

– Он всех крыс дяди Рауфа выпустил, я видела! – Она наконец добралась до сути обвинений. – Они разбежались по всему двору!

– Так это они вашу рожу увидели, вот и убежали!

Мне казалось, я физически слышу мысли всех свидетелей события: «Он же всегда был таким тихим, вежливым мальчиком», «Что с ним случилось?», «Наверное, стал наркоманом», «Бедная Зохра!».

Все три эринии одновременно испустили гневный вопль, чуть не сорвав свою входную дверь с петель, вывалились на балкон, как были, в непристойных полупрозрачных сарафанах, с мотающимися из стороны в сторону грудями, и побежали вниз по лестнице. В свою очередь, я, перепрыгивая через ступени, рванул по другой лестнице наверх, где меня уже ждала открытая Зарифой дверь.

Мы едва успели захлопнуть её перед сёстрами и запереть. На дверь обрушилось несколько мощных ударов, как от тарана, вперемешку с оскорблениями и угрозами. Затем, поняв, что дверь не поддастся, сёстры начали колотить в наше окно с такой силой, что оно бы вот-вот разбилось, если бы Зарифа не пригрозила:

– Я сейчас полицию вызову!

Звуки битвы за окном тут же стихли, уступив громкому перешёптыванию. Очевидно, эринии решали, что им дороже – деньги или честь. Сделав выбор в пользу денег, они ещё некоторое время оскорбляли нас с Зарифой, уже не предпринимая попыток вломиться к нам в дом, а затем сошли вниз, во двор, чтобы всласть обсудить моё преступление с заинтригованными соседями. Из окна я наблюдал, как дядя Рауф, которому обо всём доложили, горестно всплеснул руками и с укоризненным недоумением посмотрел в направлении нашей квартиры. Мне стало немного стыдно. Ведь, по сути, дядя Рауф был хорошим человеком, кормил кошек и хотел как лучше. Но его метода избавления от крыс я не одобрял.

– Это что такое было? – спросила Зарифа, правда, в её вопросе я не уловил ни возмущения, ни упрёка. Нехотя я поведал ей историю с крысоволком. – Мерзко, конечно. Но жить с крысами я не хочу. И зачем ты так нахамил этой?

– Она первая начала хамить. Нецензурно притом.

– Но она ведь женщина!

– Я тебя умоляю! Нашла женщину! С такими-то усищами? Спорим, если заглянуть ей под сарафан, можно увидеть нечто ошеломляющее?

– Может, они и сами знают, что уродливые, – задумчиво произнесла Зарифа. – Некрасиво было напоминать им об этом.

– Я тебя не узнаю, братишка, – сказал я ей. – Ты стала такая добрая.

– А ты стал такой смелый. Это Ниязи на тебя так влияет?

Я обомлел. Если задуматься, Ниязи и в самом деле действовал на меня… раскрепощающе. Но я не подозревал, что остальные могут это заметить.

– Вот мама вернётся, и тут станет совсем весело, – уныло предрекла Зарифа и ушла к своему Бахраму, оставив меня наедине с моей ещё не вполне пробудившейся совестью. Чтобы усыпить её снова, я навестил крысиного короля. Тот растолстел, и шерсть его блестела. Кажется, он был рад меня видеть, хотя в этот раз я пришёл без угощения.

Через пару часов мама вернулась домой, и выражение её лица с первой секунды не оставляло сомнений: соседи нажаловались на меня. Но впервые в жизни мама не стала устраивать громкий эффектный скандал, который так плохо влияет на барабанные перепонки. Она удивила меня, просто сев на стул и грустно спросив:

– Что с тобой творится в последнее время? Ты совсем от рук отбился.

– Мне немало лет, если ты не заметила. – Холодностью своего тона я постарался замаскировать замешательство.

– Что мы будем без тебя делать? – тихо пожаловалась мама скорее себе, чем мне.

– Эй! – нахмурился я. – Что ты имеешь в виду?!

– Не знаю. – У мамы был вид человека, разбуженного в разгар интересного сна и ещё не сознающего яви. – Зачем я так сказала? Поставь чайник. Я сегодня очень устала.

Вечером я попытался встретиться с Сайкой, но у неё были какие-то важные дела. Она, как всегда, многословно и излишне детально описывала их мне по телефону, но всё, что осело в моём мозгу, – это огромный спутанный комок слов, вроде трихобезоара в животе у кошки. От надвигающегося приступа хандры меня избавило сообщение Ниязи, который прислал фотографии грустных людей у моей могилы и написал: «Они готовы ко второй фазе». – «И какая у нас вторая фаза?» – полюбопытствовал я. «Осквернение твоего памятника и освещение этого печального события в прессе». – «А можно поподробнее? Зачем это вообще нужно? Кто будет освещать? Кому нечего делать?» – «О, друг мой. Ты, видимо, не знаком с Мадиной Худатовой».

Профессия Журналист. Сколь противоречивые чувства вызывает одно её упоминание. Принципиальный и продажный. Талантливый и бездарный. Пишущий о всякой чепухе и освещающий острые социальные темы. И это всё – Журналист. С журналистами в нашем интернет-пространстве складывается странно. Кое-кто из них пишет с ошибками, но, судя по всему, это никого не смущает. Если представить себе, что интернет-пространство – Мировой океан, то представителей этой не древнейшей, но, безусловно, важной профессии можно классифицировать подобно морским обитателям.

Планктон журналистики обитает везде и нигде. Никто не замечает его, но именно он составляет основу пищевой цепочки. Иначе кто же будет радовать ту часть потребителей новостей, которая с трудом научилась читать по слогам и жаждет историй о своих любимых персонажах – певичках, похожих на кислотный трип, выдирающих друг у друга накладные волосы, актёрах, которые играют сами себя и выглядят как злая пародия на весь народ, моделях, прославившихся «скандальными» фото в купальниках. Планктон журналистики удовлетворяет самые низменные желания толпы, не раскрывает своих имён и вообще ведёт себя очень кротко, в скромности своей уступая только маленьким рыбкам.

Маленькие рыбки специализируются на освещении детских утренников, выставок, презентаций и прочих событий, никого не интересующих, кроме их непосредственных участников. Мирно и старательно делают своё, в сущности, полезное дело, не высовываются, не вмешиваются ни в политику, ни в общественные проблемы. Их странички в Facebook полны говорящих пони и радужных единорогов, в их мире все люди добры и талантливы, а страна галопом несётся прямо в светлое будущее. Поскольку позитивный контент никого не цепляет, этот тип журналистов не имеет особой популярности среди народца социальных сетей, под их искрящимися радостью публикациями сиротливо торчит по одному лайку. Их много обитает в океанах интернета, хотя и меньше, чем планктона, а ещё иногда кажется, будто они обладают коллективным разумом. Во всяком случае, тексты статей на разных новостных порталах порой совпадают вплоть до последней завалящей запятой.

Есть и другие. Крупные рыбины. Журналисты с большой буквы Ж. Их можно пересчитать по пальцам одной руки, и оттого все их знают. А ещё оттого, что именно они взяли на себя груз освещения глобальных проблем, будь то бытовое насилие над женщинами или массовые убийства бездомных животных. Однако не стоит думать, что они сеют вокруг себя лишь мрак, негатив и ненависть. Пишут они и о добром и вечном. И всё же в первую очередь к ним обращаются обиженные и обездоленные – за кропотливо проведённым расследованием, за возможностью выкрикнуть правду, всколыхнуть воды интернета. Воды колышутся, иногда поднимаются целые шторма, но и они в итоге стихают. Все любят Настоящих Журналистов.

А ещё есть Она. Журналист – Белая Акула. Не дай вам бог попасться в поле её зрения (если, конечно, на вас не стоит волшебная защита от гнева и отвращения многих и многих людей). Для Неё нет запретных тем, наоборот – чем отвратительнее, тем лучше. Она набрасывается на жертву, не дав ей опомниться и защитить себя, и рвёт её на части. Не всегда жертва – конкретный человек, зачастую это какое-нибудь социальное явление, к счастью для самого себя, обезличенное. Чем же отличается Белая Акула от прочих крупных рыб? Она точно так же проводит расследования и не боится поведать правду (точнее, то, что она сама считает правдой). Но крупные рыбы миролюбивы. Они не спешат клеймить неугодных, предавать анафеме провинившихся, призывать к насилию. Белая Акула не высказывает свою точку зрения. Ей это не нужно, ведь она считает, что её точка зрения – единственная возможная. Её статьи – её убийства, её слова – её зубы. Если бы это было разрешено, статьи состояли бы из сплошной матерной ругани и угроз физической и метафизической расправой. Но подобные изыски пока ещё не приветствуется, поэтому статьи наполнены в основном проклятьями. Комментаторы, как рыбы-прилипалы, любят присоединяться к этому пиршеству гнева. Иногда в зубы Белой Акулы попадается по-настоящему виновный, и тогда справедливость обрушивается на голову мерзавца, подобно цунами. Но трагедия в том, что не гнушается Белая Акула и заказных статей и в погоне за высокими рейтингами часто выставляет факты в выгодном ей свете. Не разобравшись толком, спешит она создать драму, где роль главного злодея отведена намеченной ею жертве. А прилипалам всё равно, кого ненавидеть…

Существует множество способов осквернить могилу. Не все они надёжны. Мы с Ниязи выбрали щадящий вариант – понаписать всяких гадостей на памятнике. Всё написанное можно будет потом легко отмыть, решили мы.

Пробираясь в сумерках среди безмолвных камней и деревьев на пару с Ниязи, я думал о сюрреализме ситуации: я крадусь по кладбищу к самому себе на могилу, чтобы надругаться над ней. Мы были вооружены двумя баллончиками с красной и белой красками. Ниязи несколько часов составлял текст для надписей, хотя, на мой взгляд, можно было вполне ограничиться изображениями древних символов плодородия.

– Не поймают ли нас полицаи? – беспокоился я, озираясь.

– Не льсти себе, – фыркнул Ниязи. – Им будет плевать, даже если мы вскроем могилу и вытащим на свет твоё разлагающееся тело. Они появятся, только когда мы начнём выдёргивать из твоего рта золотые зубы.

– Если бы в моём рту были золотые зубы, я бы их сам давно уже выдернул, – пробормотал я.

– А что такое? – оживился Ниязи. – У тебя напряг с финансами?

– Мне перестали давать работу.

– Ты её ищешь?

– Раньше она всегда сама находила меня. Я, знаешь ли, очень хороший специалист.

– Почему бы тебе тогда не устроиться на постоянную работу?

– А тебе почему бы не устроиться? – огрызнулся я.

– О, у меня работа постоянная, – лукаво улыбнулся Ниязи. – Я исполняю тайные желания людей. А они, знаешь ли, постоянно чего-то желают. Недаром же моё имя переводится как «желание».

От этих слов я поёжился. «Он всего лишь Ниязи, – сказал я себе, – и, как всегда, придуривается».

Моя могила стала похожа на цветущий сад. Под букетами (в основном дешёвых гвоздик, но разглядели мои глаза и редкие розы) почти не было видно изваянной из чёрного мрамора гитары.

– Мне никогда в жизни не дарили цветов, – сказал я.

– Попрощайся с ними, и за дело. – Ниязи начал небрежно сбрасывать цветы, расчищая нам пространство для творчества.

– Эй! – возмутился я. – Они же ещё совсем свежие.

– Ну так собери и подари их Сайке. Кстати, как у вас с ней дела?

– Нормально. – Мне не хотелось обсуждать с ним наши отношения, которые представлялись мне в последнее время в образе грузного агонизирующего животного, которое одновременно желает и выжить, и избавиться от страданий. Взгляд Ниязи, однако, подобно металлическому пруту, который суют в засорившуюся канализацию, проник в глубины моей души, вытягивая оттуда чёрный склизкий комок моих сомнений и переживаний, которые я, сам того не ожидая, вывалил перед ним.

– Так что не знаю, что мне делать, – резюмировал я свои мысли. – С одной стороны, я понимаю, что после всего, что между нами было, мне стоило бы на ней жениться, с другой стороны, я вообще не собирался заводить семью раньше, чем прославлюсь и разбогатею, ну, или хотя бы просто разбогатею, не в дом же к мамочке мне жену вести. Лучше уж снять угол в клетке с тиграми!

– Только не в нашем зоопарке, – быстро ввернул Ниязи.

– С третьей стороны, – продолжал я, не без труда выбросив из головы измождённых облезлых животных, – я боюсь потерять её, потому что охотников на неё много, но, с четвёртой стороны, она меня иногда так раздражает, мне кажется, она всё-таки для меня простовата, с пятой стороны…

– По-моему, ты уже исчерпал лимит существующих сторон, – снова перебил меня Ниязи.

– Я тебе не стороны света перечисляю, хотя их тоже больше, чем четыре, если ты не знал. – Я раздражённо потряс баллончиком с краской. – Спросил, так слушай. С пятой стороны, я не хочу её бросать, потому что достаточно сильно люблю её, чтобы не желать причинить ей боль. С шестой…

– Уже темнеет. – Мой невежливый слушатель поднял ладонь, как бы закрывая мне рот. – Всё это очень интересно, но не будем забывать, зачем мы здесь. Я, конечно, самый храбрый на свете, но ночные тусовки на кладбищах предпочитаю оставить профессионалам.

Пять минут шипения – и чёрный мрамор моей могилы покрылся злыми словами и недвусмысленными изображениями. Мне даже стало жаль воображаемого себя, лежащего там, в неприветливой сухой земле, и неспособного ответить на оскорбления.

– В этом есть нечто испанское. – Ниязи отошёл на пару шагов от надгробья, как художник, оценивающий свою работу.

– Да, сочетание цветов очень эффектное. По-моему, сюда кто-то идёт. Между деревьями было движение.

– Хранитель кладбища, молла, – пожал плечами Ниязи. – Бродит здесь, принимает заказы на молитвы. Ладно, пойдём. Скоро будет весело.

– Ты так и не рассказал, кто такая эта Худатова.

Ниязи мрачно, утробно рассмеялся, давая понять этим смехом, что меня ждёт нечто экстраординарное.

– Защитница всех угнетённых. А также тех, кто желает угнетёнными казаться, чтобы добиться своих маленьких грязных целей.

– Вот-вот, это про нас.

Мы вышли на главную дорогу, и Ниязи остановился.

– Ты иди, а у меня тут ещё кое-какие дела, – огорошил он меня.

– Какие, чёрт подери, у тебя дела ночью на кладбище? – Уж не собрался ли он обойти могилы и поискать на них очередное колдовство со шведским столом?

– Не то, что ты подумал, – сказал Ниязи. – Просто хочу навестить могилу кое-кого из своих родственников.

– Ты же только что сказал, что не хочешь тусоваться ночью на кладбище. Уже небезопасно здесь одному таскаться, давай я пойду с тобой, – больше из вежливости, чем от реального желания охранять моего полубезумного приятеля, предложил я.

– Нет, не надо. Здесь недалеко, я успею покинуть сей погост прежде, чем мёртвые начнут пробуждаться. – По тону его и странной подборке слов я понял, что могу быть свободен.

Следующий день ознаменовался появлением на моей страничке в Facebook поста с фотографиями красивых (Ниязи неплохо владел фотошопом) лиц скорбящих и букетами, которые придавали моей могиле сходство с цветочной лавкой. Среди прочих были там и фото Сайки, в руках которой я с изумлением обнаружил пышный букет алых роз. Она казалась заплаканной. Я решил, что надо бы выяснить, что это с ней такое творится. Не может же она меня в самом деле оплакивать!

Отчёт вышел красочным и стал популярным. Люди отмечали друг друга на фотографиях, как будто после вечеринки, писали комментарии и ставили лайки. Я с нетерпением ожидал завтрашнего выхода известия о «вандализме».

Позже мне позвонил Джонни, возбуждённый, как никогда.

– Бля, чувак! – проревел он так, что мне пришлось слегка отстранить телефон от своего многострадального уха. – Ты сейчас ох…ь, это просто п…ц! Они хотят, чтобы мы выступали у них.

– Мне кажется, я пойму чуть больше, если ты используешь для объяснения ещё какие-нибудь слова, кроме матерных, – осторожно сказал я. Обычно я понимаю по контексту, что подразумевает Джонни под тем или иным словом, но в этот раз, по всей видимости, произошло что-то не совсем обычное, не поддающееся интерпретации. – Кто они? Где – у них?

– Они хотят, чтобы мы играли в «Энергетике»!

– Джонни, сволочь, кто – они?! – разозлился я.

– Бля, да хозяева «Энергетики»!!!

– …О!

– А я тебе о чём?

Это был успех. Energetica – один из самых дорогих и помпезных клубов города, который приглашал только… ну, скажем так, мировых полузвёзд. Исполнителей и диджеев, широко известных в узких кругах любителей определённых жанров музыки. Ни одна из любительских рок-групп даже и мечтать не смела о том, чтобы играть там.

– Они хотят? – решил уточнить я на случай, если чего-то не так понял. – То есть мы их не подкупали? Не шантажировали? Не умоляли, валяясь в ногах?

– Нет! Они сами предложили. Правда, бесплатно, пидоры.

– Это уже больше похоже на правду. – И всё же это был большой шаг вперёд. – А с кем они говорили?

– Они позвонили богатому говнюку. – Ага, значит, они разговаривали с нашим негласным администратором, Микой. Но меня не покидало ощущение, что где-то здесь порылся Ниязи.

– Слушай, Джонни, это точно не розыгрыш?

– Да х… тебе. Мика уже п…ет в «Энергетику», п…ит с админом там.

И вдруг до меня дошло, что как раз я-то и не буду выступать в «Энергетике». С досады я долбанул кулаком по дверце шкафа, отчего висящие там ремни жалобно зазвенели пряжками. Ну ладно. Уж на фестивале в Тбилиси, где никто не осведомлён о моей смерти, я буду выступать сам.

– Что, получается, вся группа знает, кроме меня?

– Кххх. – Джонни то ли закашлялся в смущении, то ли виновато вздохнул. – Вроде все. А, нет. Сайка не знает.

Тут мне смертельно захотелось увидеть Сайку, и я поехал к ней домой. Вообще-то я терпеть не мог бывать у неё. Депрессивный район, не представляю, как можно жить в таком месте и не сойти с ума или не покончить с собой. Каждый раз, добираясь туда, я не узнаю места, которые проезжаю. И вечно мне кажется, что в конце широкой дороги непременно должно обнаружиться море, хотя мне известно, что его там нет и быть не может – дорога ведёт на запад, а море у нас на юге, востоке и севере. На западе – только дикие страшные холмы. Откуда берётся воспоминание о море, я не знаю.

Сайка была дома одна. Сначала она даже не поверила, что я вот так вот заявился без предупреждения. Она долго вопрошала из-за двери, в которой их семейство так и не удосужилось сделать глазок, «Кто там?», после приоткрыла дверь, и в образовавшейся щели я увидел один её заспанный, ненакрашенный, слегка опухший глаз и волосы, которые напомнили мне срезанную высохшую виноградную лозу.

– Зачем э ты не предупредил меня? – завелась она, нехотя впуская меня в квартиру. – Я накраситься не успела.

– Как будто я тебя не видел ненакрашенной… – Я принюхался. Странный запах, знакомый, как будто совсем недавно я обонял что-то подобное, пропитывал квартиру.

– Сними обувь, – велела Сайка, и я, пытавшийся проскочить в комнату, минуя унизительную процедуру демонстрации носков, был вынужден всё же разуться. Вот уж на какой почве мама с Сайкой точно поладили бы.

Войдя в её спальню, я ужаснулся. Туалетный столик, в былые времена погребённый под завалами косметики, теперь был заставлен цветами, словно в гримёрке какой-нибудь примы, вот только на зеркало Сайка прицепила мою фотографию. Под фотографией выстроились неровным рядом свечи разного размера. Свечи пахли ароматическими маслами, а цветы воняли кладбищем. Траурные красные зонтики гвоздик торчали из множества безвкусных вазочек. Среди гвоздик затесались и другие цветы, в том числе и Сайкины розы. Я узнал их всех в лицо.

– Мне кажется или это цветы, которые люди возложили на мою могилу?

Сайка приоткрыла рот и уставилась на меня, явно не соображая, о чём я толкую.

– Это Ниязи вчера принёс… – сказала она наконец.

– Что?! Откуда он знает, где ты живёшь?!

– Я ему сказала. Попросила его, чтобы принёс все эти цветы.

Во всяком случае, теперь мне стало ясно, зачем вчера Ниязи хотел остаться один.