Читать книгу "Не спи под инжировым деревом"

От переживаний меня отвлекла Сайка, которая, от восторга путая буквы в каждом слове, написала мне, что я никогда не угадаю, что произошло, а произошло следующее: наша новая знакомая Нигяр наконец-то соблазнила своего дядю! «Воистину этой осенью мечты у всех сбываются», – подумал я и спросил: «Тебе-то откуда это известно?» Сайке рассказал, как и следовало ожидать, Ниязи. Злой гений Ниязи, я даже не удивился бы, если бы узнал, что это он соблазнил дядю за Нигяр, наш любимый универсальный решатель проблем. «А мне-то что за дело до того, кто из незнакомых мне людей кого соблазнил?» – «Это еще не все!!! (Здесь моя милая поставила смайлик «Крик» Мунка».) Илькин сделал предложение, и я сказала да!!!! Теперь я буду зашивацца (шеренга смайликов, рыдающих от смеха)».

Несмотря на поэтический и музыкальный талант, я человек логического склада ума, поэтому после этого сообщения процессор в моей голове потребовал перезагрузки. Что-то противоречащее логике было в последовательности: влюбиться в дядю – соблазнить дядю – восстановить девственность хирургическим путём – выйти замуж за какого-то подложного мужика. Вообще-то до меня неоднократно доходили слухи о таких случаях, иногда я даже боялся, что если мы с Саялы не поженимся, то и ей придётся прибегнуть к этой процедуре, когда она соберётся замуж за «хорошего мальчика».

Мы ещё немного поразминали пальцы за обсуждением этой темы. Саялы с первого взгляда невзлюбила Нигяр, а я терпеть не мог Илькина, поэтому всё произошедшее подняло нам настроение. Мы болтали так же живо, как в первые недели знакомства, и мне начало казаться, что, если роковая запятая сейчас разрушит мою карьеру и я никуда не поеду, это не так уж сильно огорчит меня, ведь не придётся покидать Сайку. Но вот шум дождя пронзил, словно отравленная стрела, сигнал, оповещавший о приходе писем. Бросив переписку с Сайкой на полуслове, я взял свои кощунственные мысли обратно и открыл новое послание из райских кущ. Моя вопиющая безграмотность не отпугнула нанимателей, и теперь мне предстояло подготовиться к интервью. Прикинув все возможные варианты развития событий в случае, если я выйду на связь из своего дома – в комнату вбежит мама с визгом и воплями (она никогда не стучит в дверь, прежде чем войти, и всегда забывает, что её просили не беспокоить кого-нибудь в указанное время) или очнётся Бахрам, утратив контроль над нашим призраком, который начнёт крушить всё вокруг, а то и крысиный король вдруг, пресытившись бесславной жизнью в подполье, выйдет и объявит себя государем нашей квартиры, – приняв во внимание всё вышеперечисленное, я, как умный человек, решил, что буду говорить с нейтральной территории, под каковое определение сейчас больше всего подходило жилище Сайки.

В комнату, конечно же без стука, вошла Зарифа, напугав меня, отвыкшего от её дневного присутствия в доме. От неожиданности я резко свернул окно на компьютере и приготовился выслушать едкие замечания сестры по поводу моих занятий в интернете, но она сказала лишь:

– Портрет готов.

– О. Поздравляю, – невпопад ответил я, занятый своими переживаниями.

– Не за что, – ещё более странно ответила Зарифа и прошлась нервным кругом по комнате.

– И что теперь?

– Он стоит в комнате.

Вместе мы пошли смотреть портрет. Удивительно, но он был очень хорош: Зарифе удалось передать сходство, хотя, на мой взгляд, в манере написания просматривалось также и нечто глубоко личное, Бахрам на холсте словно светился изнутри, а в жизни выглядел как обычно, разве что его неизменно лысая голова покрылась слоем пыли.

– Это, пожалуй, твоё призвание, – сказал я.

– Писать Бахрама?

– Хм. Я имел в виду что-то более глобальное.

– Выйти за него замуж?! – с каким-то дьявольским восторгом спросила Зарифа. Я слегка ошалел:

– Ты пошутила, да?

– Нет, почему ты так думаешь? Я что, недостаточно хороша для него?

– Даже слишком хороша. Но я не думаю, что такие, как он, женятся. Или вообще имеют отношения с женщинами. Сколько там лет он пробыл в монахах, двадцать? Ты думаешь, он собирается жениться?

– Зачем же он тогда в Азербайджан вернулся?

Это был правомерный вопрос. В самом деле, зачем кому-то возвращаться сюда, если не для того, чтобы жениться на благонравной азербайджанской девушке.

– Ты с ним даже не говорила ни разу. Не строй далеко идущих планов, может, он тебе и не понравится.

– Мне не понравится человек, который способен два месяца неподвижно просидеть на одном месте, ничего не есть и не пить и при этом выжить?!

Мои доводы были исчерпаны, довод «А ты-то ему на что сдалась?» озвучен быть не мог. На всякий случай я решил расспросить Ниязи о Бахраме: чем он занимается в свободные от сидения в чужих домах месяцы, чем живёт, на что ест и ест ли вообще?

– Ты только маме не говори, – спохватилась Зарифа.

– Она меня первого же и убьёт. Ведь это я притащил его в дом.

– За что я тебе буду бесконечно благодарна, если всё сложится хорошо.

– А если сложится плохо?

– То я буду ненавидеть тебя до конца твоих дней.

Вечером к Зарифе явились с визитом не пойми откуда взявшиеся друзья из художников и людей, считающих себя художниками. Угадайте, кто из них преуспевает, регулярно устраивает персональные выставки и продаёт картины, а кто прозябает в нищете и безвестности? Расчётливая Зарифа позвала и тех, и других: настоящим художникам отводилась роль критиков, которые могли бы трезво и профессионально оценить её работу, а тех, кто считал себя художниками, Зарифа планировала использовать в качестве полезных связей, которые помогут ей стать популярной. Мне безумно хотелось присутствовать на собрании, чтобы посмотреть, как будут общаться между собой первые и вторые, в обычной жизни не пересекающиеся. Настоящих художников я не знал, а всех прочих часто встречал в сети, где им легче всего заявить о себе.

Наша вся-такая-творческая молодёжь: неопределённого возраста мальчик-мужик с бородой и девочка-богемочка. Образование: экономическое, техническое, юридическое – какое угодно, но едва ли Институт Искусств. Зарождаются юные художники так: однажды условные студенты приходят к выводу, что выбранное ими образование не приносит ни денег, ни удовольствия, и решают, что, раз так, значит, их стезя лежит в плоскости искусства. Ударяются одновременно в поэзию и живопись, причём, не освоив азов, сразу приступают к творческим экспериментам и поиску себя. Ищут себя явно не там, где они есть, но тем не менее находят поклонников – среди других творческих личностей. Из-за такого симбиоза вынуждены сбиваться в стайки, кочуя с пластиковыми стаканчиками вина с выставки на выставку. На выставках мало произведений искусства, зато много селфи.

Фотография в исполнении творческих личностей – отдельный вид глубокомысленного искусства. Любят снимать случайно попавшиеся на глаза предметы, а также свет и тени. Девочка-богемочка никогда не опустится до публикаций вульгарных селфи в стиле: «Я вся такая красивая и тщательно накрашенная». Страничка девочки-богемочки полна странных, часто полусмазанных фотографий с закольцованной колбасою на голове, иронично символизирующей нимб или терновый венец, снимков, где видно только полголовы, и, конечно же, фотографий с выставок, из мастерских и прочих богемных мест. Бородатый мальчик-мужик любит себя немного больше: у него в профиле частый гость – профессиональная портретная фотография. Ведь только высококачественная картинка способна передать, как красиво, волосок к волоску, уложена его борода. Снимается с иронично-самодовольным видом на фоне облезлых стен, покрытых граффити, непременно идеально сочетающихся по цвету с его одеждой.

Главная отличительная особенность – ничего не умеют. Делают всё, но всё делают плохо.

Мне было велено опечатать себя в комнате и не выходить ни под каким предлогом, чего я и сам не жаждал. Через стену было слышно, как они там восторгаются портретом, удивляются Бахраму и осторожно интересуются, оправились ли мама с Зарифой после моего самоубийства. В разгар веселья выпитые четыре стакана чая дали о себе знать. Поначалу я стоически терпел, но художники всё никак не уходили, и стало очевидно, что вылазки в туалет не миновать. Я снял тапочки, почти бесшумно открыл дверь и лунной походкой двинулся в нужном направлении, воображая себе, что сливаюсь с коричневыми тенями прихожей. Но, на мою беду, одной художнице приспичило покурить в кухне, и на подступах к уборной я был замечен. Мгновенье она глядела прямо на меня, затем, выпустив из ноздрей две красивые параллельные струи дыма, равнодушно отвернулась.

Обескураженный, я проскользнул в туалет, сделал своё дело и вернулся в исходную позицию, где меня начали одолевать смутные догадки и неприятные предчувствия.

Промучившись с полчаса, я решил, что лучше рискнуть и выяснить правду. Не снимая тапочек, решительным шагом и даже нарочно громко топоча, я ворвался прямо в гостиную, полную художников и людей, что называли себя художниками.

Никто даже не повернул головы в мою сторону. Одни развалились на диване, другие бесцеремонно ощупывали Бахрама, третьи толпились у наспех накрытого стола. Даже Аида, которая знала меня под другим именем и могла бы по крайней мере удивиться, почему Джонни скрывается дома у Зарифы, мирно продолжала рассматривать этикетку на бутылке коньяка. И лишь одна Зарифа заметила меня и ощерила красный от помады рот. Я стоял с минуту, как дурак, посреди комнаты – гости аккуратно обходили меня, продолжая при этом игнорировать, – пока разозлённая Зарифа не схватила меня за локоть и не вытащила вон.

– Что это за Явление Христа народу? – зашипела моя сестра, вновь став похожей на прежнюю, недобрую Зарифу.

– Почему они меня не замечают?

– Откуда я знаю? Может, они делают вид. Чтобы не задавать неудобных вопросов.

– Воспитанные и тактичные молодые художники?

– Просто сгинь, о’кей? – устало попросила Зарифа. – У меня только жизнь начала налаживаться.

– Она начала налаживаться с моей смертью, – непонятно зачем сказал я, как будто в том была вина Зарифы или как будто я действительно умер.

– Не говори ерунды. Я всегда тебя очень любила, – печально призналась Зарифа и вернулась к гостям, оставив меня, напуганного ещё больше, чем прежде, стоять в пахнущей старыми гостевыми тапками темноте прихожей.

Мамино возвращение домой распугало художников, и мне снова можно было спокойно перемещаться по всей квартире.

– Ну что, что они сказали? – допытывался я у Зарифы, в задумчивости сидевшей возле Бахрама.

– Что мне надо написать много-много работ и устроить персональную выставку. Аида мне поможет с этим.

– Надо же, как всё легко, – процедил я сквозь зубы, от зависти забыв уточнить, что интересовался вообще-то тем, что они сказали про моё появление. – Вот прямо одна творческая личность возьмёт и поможет другой. Если бы я не разбирался немножко в искусстве, я тут же решил бы, что твоя картина – говно.

– Спасибо, братец! Мог бы хоть раз в жизни и поверить во что-то хорошее. Я пойду спать. – Зарифа икнула, нежно погладила Бахрама по голове и заперлась в ванной комнате, где провела целую вечность, смывая с себя высокохудожественный макияж, к которому она в последнее время пристрастилась и который делал её если не красивой, то, по крайней мере, очень эффектной.

Раздосадованный, я пошёл к маме, которая остервенело мыла посуду, то и дело что-нибудь с грохотом роняя. Надо сказать, с тех пор как взбунтовалось наше привидение, мы потеряли великое множество посуды, в том числе и новой, которую маме пришлось купить после того, как призрак Мануш в знак протеста перебил старую.

– Набились тут, выпили весь наш алкоголь, а матери посуду за всеми мыть! А эта, сестра твоя. Вообще ничего делать не хочет! Целый день только сидит со своим Бахрамом! Ещё коньяк наш дорогой открыла! Я его берегла.

– На какой случай ты его берегла?

– Ну, вдруг подарить кому-нибудь.

– Ты уже не помнишь, кто нам его подарил. Мог бы выйти конфуз.

– Ну, справить что-нибудь.

– Считай, справили, – не удержался я. – Мне работу в Англии предлагают.

– Что-что ты говоришь? В какой Англии?

– В стране, давшей нам Генри Пёрселла, Майкла Наймана, а ещё Beatles, Дэвида Боуи, ну ты знаешь.

– Да знаю, что за Англия. Ты-то там кому нужен?

Она раздражённо встряхнула мокрую тарелку и, как и следовало ожидать, грохнула её о край раковины. Я в ужасе зажмурился, но на этот раз обошлось, тарелка не пострадала.

– Зарплата отличная. Я смогу покрывать все убытки от разбитой тобой посуды.

– А ты возьми и сам помой! И что это за ерунда про работу? По интернету тебя позвали? Это, наверное, кто-то из твоих друзей просто прикалывается.

– Конечно, действительно, кому я нужен, с моими-то мозгами, семьюстами баллами при поступлении и красным дипломом.

– Важно не это, а связи, – поучительно изрекла мама. – И ты обещал мне, что, если я поддержу эту твою глупость с твоим типа самоубийством, ты возьмёшься за ум и женишься. Я даже согласилась на эту Саялы. А ты уезжать собрался?

Этот разговор высосал из меня все силы, поэтому я сказал:

– Ничего ещё не известно, собеседование завтра, может быть, они и не возьмут меня.

Той ночью я долго ворочался в постели, мучаясь то от жары, то от холода, а на самом деле – из-за тревожных мыслей. Когда же наконец меня обволокла полная абсурдных видений дрёма, телефон, опрометчиво оставленный мною у самой головы, зверски разбудил меня оповещением о сообщении. Вскочив с вызываемой резким пробуждением тахикардией, я заранее проклял написавшего мне в такой час – было половина третьего. А написал мне Эмиль, так что я не стал отменять своё проклятье, но почувствовал себя заинтригованным, ведь наш барабанщик практически никогда не писал мне, а уж тем более по ночам.

«я долго думал надо тебе говорить или нет но сейчас решил что всетаки надо. в тот день сайка ошла домой не с микой а с ниязи. думаю между ними чтото есть», – гласило послание. Стало ясно, что в эту ночь сон уже не вернётся. Меня взбесило не только содержание сообщения, но и его форма, эта манера Эмиля не ставить знаки препинания и писать имена с маленькой буквы.

«Чёртов Ниязи, – думал я, стоя перед открытым окном и вглядываясь в похожий на спуск в ад котлован, выкопанный после разрушения очередного памятника архитектуры. – Знал же, что он ведёт какую-то свою игру, чувствовал, что он на Сайку глаз положил, почему же я так спустил всё на тормозах? Хотя… Эмиль. Он всегда был ханжой и тупицей и всегда ревновал Сайку ко мне. Может, он всё выдумал, чтобы внести разлад в наши отношения. Может быть, Ниязи по какой-то причине действительно проводил её домой, но вовсе не потому, что чувствует к ней что-то, а Эмиль со свойственным ему бабским талантом усмотрел в этом нечто большее».

Чувствуя, что на самом деле умру, если не задам Сайке этот вопрос прямо сейчас, я отправил ей сообщение. Наверное, с полчаса я просто пялился на него, ожидая, когда она его просмотрит, но одна серая галочка так и не сменилась двумя зелёными, и я уснул с телефоном в руке.

Измученный стрессом организм взял своё, и проснулся я так поздно, что едва не опоздал на своё собственное собеседование. Встречу пришлось провести прямо из дома, благо мама ушла и у Зарифы, оказывается, закончился отпуск. Я успел надеть чистую выглаженную рубашку, а штаны не успел, так и просидел всё интервью с обнажённой нижней половиной тела, неприятно липнущей к деревянному сиденью старого венского стула. По крайней мере, у меня не было времени на то, чтобы изнервничаться и накрутить себя, и всё прошло нормально, мне дали понять, что у меня есть все шансы занять позицию. Покончив с самым важным и страшным делом, я натянул штаны и отправился улаживать дела сердечные. Сайка просмотрела моё сообщение, но ничего на него не ответила, дрянь такая. Видеть её я не желал, а вот с Ниязи пора было поговорить начистоту. И я решил заявиться к нему домой.

Город, умытый дождём, казался умиротворённым и счастливым. Небо было затянуто тонким равномерным слоем облаков, через которые просвечивало солнце, окружённое широким радужным кольцом. Я глядел на него сквозь солнечные очки, поражаясь придумкам природы. Несколько прохожих с любопытством задрали головы, но так и не поняли, что такого необычного там наверху. Я прошёл площадь Фонтанов, Крепость и «Азнефть», и к началу восхождения на Баиловский холм моё настроение так улучшилось, что уже хотелось не убить Ниязи, а только слегка покалечить. Кроме того, я вспомнил, что у него есть кот. Нельзя убивать того, у кого есть животное, ведь тогда некому будет о нём заботиться.

Его дом отыскался без труда. Я подошёл к калитке и прислушался, пытаясь определить, у себя Ниязи или ускакал на своих тощих ножках по чужим важным делам. На соседнем участке сосед Муртуз царапал ногтями ствол фигового дерева. Решив, что он заметил меня, я смущённо помахал ему рукой, но он не ответил на приветствие и продолжил своё странное занятие. Зрелище было столь занимательным, что я больше не делал попыток ни привлечь его внимание, ни засечь Ниязи, а просто наблюдал за Муркой. Наконец он удовлетворился результатом и скрылся в доме. Я начал прикидывать, позвонить ли мне Ниязи или лучше перелезть через калитку, но меня снова отвлекли: на этот раз в Муркином дворе появилась маленькая, ужасающе волосатая девочка. Она сразу заметила меня и с грацией, неестественной для ребёнка её возраста, направилась в мою сторону, не сводя с меня круглых, как и у Муртуза, светло-карих глаз. Я вспомнил, что он рассказывал вроде про свою младшую сестру, которая фанатела от моей музыки.

– Я тебя знаю, – сказала юная пери. – Ты из группы Death and Resurrection. – Название она выговорила почти правильно. – Ты утопился в море и умер.

Волосы, покрывавшие её руки и частично лицо, были длинными, тёмными, но казались не жёсткими, а скорее мягкими и шелковистыми, так что мне даже захотелось погладить эту шёрстку. «Это пока она маленькая, а что же будет, когда наступит половая зрелость?» – мысленно содрогнулся я, представив, что эти волосы станут и гуще, и жёстче.

– Эй, я знаю, что я волосатая, не смотри на меня так!

– Извини. Ты сестра Мурки?

– Да. Ты чего здесь делаешь?

– Я пришёл к Ниязи. Ты не знаешь, он дома?

– Он ушёл. Тонуть больно?

– Не больно, но очень неприятно. Постарайся не утонуть.

– Не утону. – Она брезгливо поморщилась. – Я вообще ненавижу плавать.

– А Мурка любит? – с любопытством спросил я, превозмогая чувство неловкости, которое неизменно вызывали у меня разговоры с детьми.

– Тоже ненавидит. Зачем ты пришёл?

– Мне надо спросить у Ниязи кое-что.

– Ты его друг? – Кажется, девочка-кошка решила устроить мне допрос.

– Вроде друг.

– Ты не можешь быть его другом. У Ниязи не бывает друзей. Муртуз думает, что они друзья, но это не так.

– А ты, наверное, много книг читаешь?

– Приходится. Я волосатая, меня дразнят, а я их бью. Поэтому никто со мной не дружит. И ещё издеваются надо мной, потому что родители не покупают мне смартфон.

Тут я должен был бы сказать что-то ободряющее про исключительность гениев и успешность белых ворон, про управляемое стадо носителей смартфонов и пользователей интернета, но я бы и сам в такое не поверил, да и мой печальный опыт непризнанного таланта, покончившего с собой из-за недостаточного количества лайков, она не сочла бы достойным аргументом. Поэтому я сказал:

– Ничего, подрастёшь и заработаешь себе на смартфон и на лазерную эпиляцию. Моя девушка говорит, от этого все волосы перестают расти.

– Твоя девушка Саялы? – оживилась сестра Мурки. – Та, которая поёт?

– Да, она.

– А я кое-что про неё знаю. – Что-то мне не понравился её прищур. – Про неё и про Ниязи.

Я похолодел.

– Уж не приходила ли она сюда на днях?

– Нет, – хихикнула девочка. – До этого ещё не дошло. Я сейчас тебе покажу. – Она умчалась в дом и через полминуты вернулась, протягивая мне нечто маленькое и белое.

– Вот, с этим Манту играл во дворе.

В руках у меня оказалась моя утренняя записка, которую Сайка не получила.

– Получается, это Манту заиграл её?

– А это твоё письмо? – удивилась девочка.

– Ты думала, что Ниязи? Я написал его, когда мы все здесь были.

– Пока ты ещё был жив?

– Знаешь, я и сейчас жив.

– Нет, – твёрдо возразила моя мохнатая собеседница. – Ты умер. Ты просто этого ещё не понимаешь, так бывает, я читала. Ты покончил с собой, и похороны были, и твою страничку в Фейсбуке ведёт теперь твой друг.

– Но я же стою здесь и разговариваю с тобой!

– Во-первых, это может быть моё воображение. Во-вторых, может быть, ты призрак.

– А ты просто маленький тролль, – разозлился я. Они все как сговорились: одни меня игнорировали, другие видели, но продолжали считать мёртвым. Мне показалось, что девочка обиделась и сейчас заревёт.

– Не боишься меня, если я призрак? – быстро спросил я, чтобы предотвратить детско-женский плач.

– Ты не страшный. Я слушала твои песни. Ты грустный и несчастный. А теперь ещё и мёртвый, – оскалилась она, мстя мне за «тролля».

– О’кей, я мёртвый. И сейчас я зайду к Ниязи и обыщу его дом. Ты ему не расскажешь?

– Не обыщешь. У него дверь заперта. Ты что думаешь, он её открытой оставляет? Ты что думаешь, мы в Англии живём?

– Вот чего уж я точно не думаю… Может, мне его здесь подождать? – размышлял я вслух.

– Не советую. Он может прийти поздно, а может вообще не прийти. Так бывает.

– Ты что, следишь за ним?

– Иногда бывает, – вздохнула девочка. – Иногда я просыпаюсь оттого, что он приходит домой ночью и поёт песни на странных языках. Мне нравится.

– Да, он умеет петь, – с горечью признал я. – Ладно, раз так, то я пойду. Пока.

– Подожди! Если ты призрак, ты же можешь пройти сквозь стену!

Я ускорил шаг.

– Эй, а ты не дашь мне автограф? – крикнула девочка мне вслед.

– Не дам. Я ведь мёртвый. Тебе всё равно никто не поверит.

Подпортив ей настроение, я почувствовал что-то вроде удовлетворения от того, что теперь не только меня терзает разочарование.

В общем, всё было плохо. Привычная жизнь рушилась вокруг меня, а источником разрушений мне виделся Ниязи. «Пора покончить со всем, – решил я, идя по узкой, выстланной землёй кишке, которая считалась улицей и даже носила чьё-то имя. – Я объявлю о своём воскрешении и испорчу этому лепрекону всю игру, во что бы он ни играл».

Как только меня посетила эта мысль, пришло сообщение от Сайки. Она написала: «Котенок мой, я правда пошла домой с Ниязи, но просто потому что Мике плохо стало и он раньше ушол а мы еще осталась, потому что было весело, а меня предложил проводить Эмиль потом, а Ниязи меня спас». Недурно. Не это ли разгадка? Я всё себе придумал? «Почему ты так долго не отвечала?» – написал я. «А я ночью прочла когда спала, ничего не поняла и обратно заснула а утром забыла☹☹☹». А ведь раньше Сайка каждое утро писала мне, желала удачного дня, спрашивала, как мне спалось… Я даже не заметил, в какой момент это прекратилось, слишком много странного происходило в то время, но сейчас я осознал, что она давно уже не пишет мне первая, не желает ни доброго утра, ни спокойной ночи. Стало страшно. «Ты свободна? Выйдешь погулять?» – «Ок☺ А куда пойдем?» – «Куда захочешь♥♥♥». Она, конечно, согласилась, и я обшарил свои карманы в поисках денег. Деньги нашлись, хотя я, конечно, предпочёл бы, чтобы их было больше.

Прождав Сайку пятнадцать минут у подъезда, я позвонил ей и спросил:

– Так ты спускаешься ко мне или нет?

– Ой! – воскликнула моя ненаглядная. – Я… я забыла, что мы должны были встретиться! Представляешь?!

– Честно говоря, не представляю, – зло сказал я, полный решимости всё же дождаться её, пусть даже она потратит ещё час на сборы.

– Я сейчас спущусь, я быстро!

Она действительно спустилась быстро, через пять минут, при полном параде.

– И что это было? – спросил я.

– Не знаю, как это получилось, честно. Я начала собираться, накрасилась, потом подумала, что хотела пофоткаться, а про тебя совсем забыла.

– Молодец. Так всегда и делай.

Сайка, конечно, никогда не отличалась собранностью, но сейчас масштабы приобретали поистине угрожающий размах. Снимать селфи она любила и всё же раньше меня любила больше, свидание никогда бы не вылетело у неё из головы.

Мы приехали в центр города, и Сайка после долгого референдума среди тараканов в её голове выбрала какой-то новый ресторан, из тех, что открывались и закрывались в городе с такой скоростью, что только вы находили место и думали: «О, милый интерьер, недурно было бы сюда прийти ещё раз», – как на следующий день оно уже закрывалось, а на окнах вывешивались объявления о сдаче помещения в аренду. Каждый следующий съёмщик упорно делал ремонт, наивно полагая, что он умнее предыдущего и уж у него-то дело точно пойдёт в гору. Ресторан, выбранный Сайкой, был дорогой, как ошибки юности, и находился на таком этаже, что здесь вполне могли бы гнездиться орлы. Посетителей было немного, мы заняли места у панорамного окна, откуда был виден весь Баку: чёрные силуэты незаселённых новостроек, освещённые магистрали, похожие на новогодние гирлянды, плоское море в цветных бликах, Flame Towers, днём похожие на трёх воткнутых головами в холм селёдок, а сейчас трепещущие и рассыпающиеся яркими световыми пятнами. Я находился в центре города, но в то же время мне казалось, что я немыслимо далеко, как будто умер и моя душа описывает над городом прощальный круг, навсегда запоминая его, чтобы сразу забыть. Стало грустно, захотелось спуститься на землю и вступить в поток гуляющей толпы, подслушивать обрывки чужих разговоров, иногда идиотских, а иногда – интересных, взять горячего кофе в картонном стаканчике, придающего напитку неповторимый аромат, погулять по тёмным переулкам Ичери Шехер. Вместо этого мы сидели здесь, одинокие и недосягаемые, словно боги, и читали меню – Сайка изучала состав блюд, а я – цены.

Наконец наступил момент, которого я ждал: она сделала заказ и решила пойти в туалет.

– Ты туда по назначению или фотографироваться? – спросил я.

– А что?

– Мне нужен твой телефон. У меня нет интернета, а я хочу кое-что посмотреть.

Сайка недовольно поморщилась, но отдала телефон и ушла. Мне предстояло действовать очень быстро: без любимой игрушки она себя не сможет долго занимать в сортире. Никогда раньше я не делал попыток прочитать её переписки, и она мне доверяла.

Объект моих поисков сам бросился мне в глаза. Ниязи был последним, кто сегодня переписывался с Сайкой, помимо меня.

«Скоро всё изменится, вот увидишь» – этим его сообщением закончилась их беседа.

«Мне иногда так грустно, а иногда страшно», – жаловалась Сайка двумя строчками выше. Трудновато было читать переписку в обратном порядке, и я начал нетерпеливо листать её вверх, пока вид знакомых слов на остановил меня тяжёлым ударом в затылок.

«Утро наступило уже давно, но светло стало только сейчас, когда проснулась ты, ярчайшая звезда моего небосвода!» Твою мать, Ниязи, твою ж мать, если, конечно, у тебя вообще есть мать, хотя лично я подозреваю, что ты зародился из семени дьявола, пролившегося на раскалённый песок Апшерона. То была вступительная фраза моего письма, считавшегося утерянным, а теперь лежащего у меня в кармане.

Трясущимися руками я вылавливал отрывки письма, которые Ниязи посылал Сайке под видом комплиментов. Но зачем он делал это? Ведь он вполне мог придумать что-нибудь не хуже, в этом-то я не сомневался. «Хахах, Ниязи, ты так красиво пишешь. Влюбился чтоли?)))))» – благосклонно отвечала Сайка на его ворованные восторги. «…утешительная прохлада озёр твоих глаз…». Как он посмел?! Я сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, и добил треснутое стекло Сайкиного смартфона. Через полминуты она вернулась из туалета, взглянула на меня, сжимающего в руке её искалеченный гаджет, и о чём-то догадалась. Во всяком случае, вид у неё был испуганный. Я протянул ей телефон:

– Экран я тебе заменю. Но сейчас мы пойдём по домам.

– Что случилось? Как ты его сломал? Почему-э-э по домам? Я же уже заказала!

Не слушая её протесты, я выволок её из ресторана, впихнул в лифт и повёз вниз. Мне хотелось, чтобы лифт не остановился на первом этаже, а поехал бы дальше, вниз, к раскалённому ядру Земли, которое испепелило бы нас обоих.

– И давно у вас с Ниязи такая очаровательная переписка? – Я с трудом удерживался на краю того, что называется «держать лицо», рискуя в любой момент сорваться в пропасть немужественного визга и бессвязных обвинений.

– Зачем ты читал мою переписку? – возмутилась Сайка. Экая дрянь! Вместо того чтобы броситься мне в ноги, умоляя о прощении, посыпая себе голову пеплом, она же ещё и пытается выставить меня виноватым.

– Ты же мои читаешь! Я бы не читал, если бы не заподозрил… – Тут мне пришлось перевести дух, потому что я сам не мог толком разобраться в том, что именно заподозрил. Сайка и… вот этот вот Ниязи? «Он же уродец, – ожидал я её слов. – Он просто мелкорослый тщедушный уродец, который прыгает везде и лезет во все дырки, как хорёк. Он же не человек, а просто стихийное бедствие. Какие к нему могут быть чувства?» Если бы, если бы она так сказала, я, может быть, сразу успокоился бы и даже встал на его защиту, ведь не так уж он и плох.

Но вместо этого она сказала:

– Ну и что? С кем хочу, с тем и переписываюсь! Ты мне не муж! – Голос у неё совсем изменился, стал грубым, сварливым, чем-то напоминая голос моей матушки, когда она ругается с соседкой. Я в ужасе отшатнулся, ударившись о холодную стену лифта, а она продолжала лаять: – А Ниязи меня понимает, всегда меня поддерживал, с тех пор как ты покончил с собой! Он хороший! Он не намекает мне всё время, что я тупая! Мне с ним весело! И он не ломал мой телефон! – Прорыдав последнюю фразу, она выскочила из лифта и побежала прочь.

– Да он тебе его и не дарил! – проорал я ей вдогонку; меня чуть не придавило дверьми, потирая ушибленное плечо, я попытался догнать Сайку, и у меня получилось бы, надень она туфли на каблуках, но она была в кедах, и они умчали её, подобно волшебным туфлям Маленького Мука, далеко от меня в считаные секунды.

Мне нужно было сорвать на ком-то злость, и я позвонил Ниязи.

– Что ты делаешь, мудила?! – рявкнул я вместо приветствия, услышав его бархатистое «алло».

– Чувствую я, что-то радикально изменилось между нами с нашего последнего разговора, – спокойно ответил этот подлец. А я понял, что так торопился обрушить на него своё негодование, что не успел сочинить приличный текст.

– Я прочитал вашу с Сайкой переписку.

– В таком случае ты знаешь, что меня нельзя упрекнуть в плохом отношении к твоей девушке. – Ниязи был спокоен, но такого холода в его голосе я ещё не слышал.

– Ты украл моё письмо! И цитировал его ей!

– Зачем же пропадать таким красивым словам?