Читать книгу "Не спи под инжировым деревом"

Глава пятая
Семь дней

Я ждал памятника, а пока я ждал, Зарифа неистово творила, травила воздух в доме, писала портрет. В её лице появились признаки жизни, которых там не было со времён, кажется, её обучения на втором курсе института. Она стала меньше уставать на работе и даже записалась в тренажёрный зал, исправно, со свойственной ей дисциплинированностью посещая его по вечерам. Работала, просыпаясь в пять утра, отлавливая рассветные краски, которые скользили по лицу Бахрама. Результаты мне пока что очень нравились. Я надеялся только, что она не ударится в гиперреализм, а сохранит эту нежную дымку, золотистую пыль, окутывавшую нашего буддиста на рассвете.

Как-то утром, когда я торопился на раннее свидание с Сайкой (чего-то ей вздумалось покататься на роликах на бульваре, а я должен был её страховать), меня отловил дядя Рауф.

– Сынок, я тут о крысах думаю. Прямо жить не дают. Ядом не хочу их травить – вдруг кошки съедят и отравятся? В мышеловку всех не поймать да… А я тут такой способ в интернете нашёл. Надо вывести Пожирателя Крыс! Вот.

Я был в недоумении и сразу придумал название для комикса – «Пожиратель Крыс против Крысиного Короля». Пока мне было не совсем ясно, в чём заключается идея дяди Рауфа, но звучание мне очень понравилось.

– Это ты берёшь одну большую крысу, сажаешь её куда-нибудь. Сначала кормишь крысиным мясом. Потом подбрасываешь ей полуживую крысу…

Мне стало дурно. Я уже догадался, в чём заключается метод. Только такое подлое существо, как человек, могло додуматься до подобной мерзости. Дядя Рауф, однако, неправильно истолковал гримасу на моём лице, и продолжал:

– Потом и здоровых крыс подбрасываешь. В конце концов получается крысоволк! Выпускаешь его на волю, он своих жрать начинает, и все крысы с этого места уходят. А?! Что скажешь?

– Не знаю, – кисло промямлил я. – Это вы что, будете крысу резать на мясо?

– Да, неприятно, а что делать, – ответил дядя Рауф, жалобно взглянув на меня, словно ожидая, что я дам ему индульгенцию. – Мышеловки уже расставил…

– Вам ещё ждать, пока действительно крупная крыса попадётся. – Может быть, ему станет неохота ждать большую крысу, и он откажется от этой идеи.

– Ничего, попадётся. Обязательно попадётся, – оптимистично заверил меня дядя Рауф.

– Ну ладно… Я пойду?

– Иди, сынок, иди. – И дядя Рауф обратил свой взор на другого соседа, спускавшегося по крошащейся лестнице.

Две недели прошли в подготовке к фестивалю в Тбилиси, я написал новую песню – о крысах, которые как бы и крысы и люди. Какие-то жалкие четырнадцать дней тянулись, словно срок тюремного заключения. Тогда-то мне и пришла в голову мысль, что жизни – в её узком понимании – не существует. Череда увлекательных эпизодов в кино, книгах и даже у знакомых нам кажется жизнью – на самом деле сильно сжатый отрезок очень длинного времени. Нам показывают события, но не показывают то, что между ними. Попробуйте нарисовать что-нибудь на куске резины, а потом сильно растянуть. Рисунок исчезнет. Так же происходит и с жизнью. В Instagram мы видим красивые фотографии еды, но не видим, как хозяйка часами потом отмывает посуду. Мы видим красочные отчёты из путешествий, но кто же выложит долгие одиннадцать месяцев рабского труда, благодаря которым путешествие становится возможным?

В день сдачи надгробья позвонил Ниязи и с непонятным мне триумфом закричал:

– Этот ушлёпок говорит, что памятник ещё не готов, но «совсем скоро будет!».

– Ну, ты предупреждал, что так будет.

– Да! И чтобы так не было, я взял твою фотку и отнёс её этому торопыге.

– Хочешь его растрогать, что ли?

– Нет, сказал, что покойник – это ты. А ты возьмёшь и явишься ему. Вопрошая, почему могила твоя до сих пор без памятника, почему не исполнил он данного им обещания.

– Ну, нет, – твёрдо сказал я. – В этом спектакле я не играю. Он сразу поймёт, что мы его разыгрываем.

– Всё будет натуралистично. Никаких переборов. Тихо войдёшь в цех, как только он тебя заметит – уйдёшь.

– У меня репетиции!

– Когда?

– Когда я не ем и не сплю!

– Ну не будь ты таким скучным куском мяса! – с ощутимым даже по телефону отчаянием завопил Ниязи. – Это же весело! Тебя что, Эмиль покусал?

«В самом деле, – подумал я, – Эмиль же меня вроде бы не кусал».

– Хороший аргумент. Ладно, будь по-твоему. Что я должен делать?

Скульптор оказался тощим тёмным человеком с глубоко запавшими глазами, очень похожим на своих непосредственных клиентов, когда они уже немного полежат в покое под сухой апшеронской землёй. Имя его было Ибрагим – как песня группы Queen, как хруст в костях.

Когда мы с Ниязи осторожно заглянули в окно мастерской, он задумчиво созерцал скрытый от наших глаз эскиз, то придвигаясь ближе, то отступая и время от времени испуская клокочущий вздох. Кажется, его одолели родовые муки творчества.

– И каков план? – спросил я, когда мы отошли от мастерской на приличное расстояние.

– Ты пока не похож на покойника. – Ниязи осмотрел меня и нахмурился, мгновенно оживив пейзаж своего лба целым Гранд-Каньоном складок.

– И что теперь?

– Как выглядит ваш домашний призрак?

– Ну, она не молода и не красива.

– А из признаков призрака?

– Не просвечивает, если ты об этом. Выглядит совершенно обычно. И уж во всяком случае, выглядит более живой, чем этот Ибрагим.

– Нет, это не годится. – Ниязи нервно постучал костяшками пальцев друг об друга. – Ты в роли мертвеца должен выглядеть убедительно. – Тут он проворно наклонился, зачерпнул горсть серой пыли и самым подлым образом хлопнул меня по голове. Я успел зажмуриться, но не успел закрыть рот и несколько минут только кашлял, пытаясь выговорить хоть какие-нибудь ругательства в адрес Ниязи.

– Ты, больной сукин сын, я же дух, а не зомби! – выкрикнул я, проплевавшись.

– Прибереги свой праведный гнев для нашего скульптора, – хихикнул мой приятель.

– Если он меня вообще теперь узнает. На фотографии я чистый. – Попытка разглядеть в телефонном экране своё отражение закончилась бесславно. Ниязи тем временем перебирал волосы у меня на голове с таким важным видом, как будто воображал себя известным стилистом. Только вместо укладочного средства была засохшая земля.

– Жизнерадостный жирный блеск нам не нужен, – сказал он, возя пыльными ладонями по моему лбу.

– Нет у меня никакого жирного блеска! Кончай меня лапать! – Я попытался отпихнуть Ниязи, но тот отскочил раньше, и я только пронзил руками ни в чём не повинный воздух.

– Так, отлично. – Главный режиссёр предстоящего спектакля решил, что грима с меня хватит. – Теперь вспомни Гамлета.

– Отца?

– Его, родимого. Помнишь? Он был печальный, тихий, вёл себя культурно…

– В отличие от нашего призрака, – ввернул я.

– Нордический характер. Будь как он. В меру – загробной печали, в меру – чувства собственного достоинства, а главное – упрёк. Ему должно стать не столько страшно, сколько стыдно, понимаешь?

– Скорее всего он просто поймёт, что это – пранк, – уныло возразил я.

– Ты недооцениваешь степень суеверности необразованных масс.

– Мы с тёткой Мануш вроде бы уже выяснили, что призраки – это не суеверия.

– Тем более. Почему бы Ибрагиму не поверить в то, что ты мёртвый? Думаешь, часто ему надгробья для живых заказывают?

Я сдался и, чувствуя себя полным идиотом, не зная, что мне говорить, направился к мастерской.

Ибрагим всё ещё пребывал в состоянии фрустрации перед своим эскизом (уж не моего ли памятника набросок это был?), когда я, собравшись с духом и убедив себя, что это не страшнее, чем давать концерт перед толпой людей, безмолвно вступил в мастерскую и взором печальным и гневным вперился в скульптора.

Погружённый в раздумья, он заметил меня только после того, как я тяжело вздохнул. Было забавно наблюдать за тем, как на его мумифицировавшемся под бакинскими солнцем и ветром лице поочерёдно сменяли друг друга выражения замешательства, узнавания и потрясения. Готовый в любой момент сделать ноги или произнести убедительную оправдательную речь – в зависимости от обстоятельств, я заскользил в направлении Ибрагима. В первое мгновение тот не шевелился, а в следующее – дёрнулся назад так резко, что сшиб табурет и напугал меня. Я сглотнул всухую. Хотелось верить, что он устрашился сильнее, чем я. И что адреналин не выкрасит мои аристократически серые щёки коммунистическим красным. Пора было разбавить тишину убедительными словами, но ничего не шло на ум. Тогда я просто подошёл к эскизу и посмотрел на него.

Это действительно был проект моего памятника, исполненный довольно-таки искусно, насколько я разбираюсь в рисунке. И проект был не завершён. Что-то не устраивало нашего Микеланджело. Возможно, он был из тех невыносимых людей, которые затягивают любую работу до бесконечности под предлогом стремления к совершенству.

За окном мелькнула физиономия Ниязи, и я, поддавшись внезапному порыву актёрского вдохновения, простёр в вопросительно-упрекающем жесте обе руки к наброску памятника. И тогда Ибрагим заговорил со мной – голос у него хрипел и сипел, что легко объяснялось стоявшей на столике пепельницей, в которую окурки были напихано густо, как бакинский бомонд в празднующий своё открытие бутик.

– Это ты? – спросил Ибрагим. Тупейший вопрос. Ясно, что я – это я, а не кто-нибудь другой. На всякий случай я ничего не ответил. И тогда Ибрагим решил уточнить:

– Это твой памятник я делаю?

– Это мой памятник ты не делаешь, – не удержался я от ехидства и, все ещё несясь вперёд на волне вдохновения, трагически прибавил: – Почему не сдержал ты данного слова? Сколько ещё буду лежать я в безымянной могиле?

– Аллахом клянусь, я всё сделаю! Видишь сам – работаю над твоим памятником. Всё хочу, чтобы как лучше было. – К моему изумлению и восхищению, Ибрагим казался не испуганным, а скорее огорчённым и пристыженным. – Ты скажи мне – вот этот вариант тебе нравится?

С отрешённым видом, приличествующим, на мой взгляд, призраку, я кивнул.

– Хорошо, – с облегчением сказал Ибрагим. – Я сейчас же начну резать камень. Ночи спать не буду, клянусь тебе, никакой другой работы не возьму, пока не будет готов твой памятник.

– Хорошо, – прошелестел я, краем глаза наблюдая за Ниязи, который корчил за окном рожи, означавшие: «Пора уходить». Правильно истолковав моё движение в сторону двери, Ибрагим неожиданно воскликнул:

– Постой!

Я остановился, гадая, уж не раскусили ли меня.

– Спросить хочу, если можно.

Я молчал.

– У меня сын… год назад погиб. Пьяный ублюдок на машине сбил его на автобусной остановке вместе с его невестой. Обоих насмерть. Скажи мне… как там?

Пришлось хорошо подумать, прежде чем ответить – теперь мне предстояла не маленькая безобидная ложь, а ложь, так сказать, фундаментальная. И я решил ответить, исходя из своих скудных познаний в этой области и гораздо более обширных собственных верований.

– Там хорошо. Спокойно и интересно. Как в приятном сне.

– Ад есть? – быстро спросил Ибрагим, глядя на меня с какой-то отчаянной жадностью.

– Ад есть только для тех, кто верит, что должен в него попасть.

– Я увижу ещё сына? Когда умру? Мы встретимся?

– Да, – твёрдо сказал я. Рассуждения мои были таковы: если после смерти человек отбрасывает все свои земные и кровные привязанности, то он и не вспомнит, что когда-то при жизни хотел встретиться с умершими близкими. Если же любовь после смерти сохраняется, то значит, это специально так устроено, чтобы люди могли воссоединиться в загробной жизни. Тут мне в голову вполз неприятный вопрос: а как же быть с повторно женившимися вдовцами? Будут ли они после смерти с первой, главной, так сказать, женой? Или останутся со второй, законной и, возможно, не менее любимой, а первая будет благополучно забыта? Кто же тогда достанется первой, бедняжке? Или они станут жить втроём, в счастье и согласии? Усилием воли я заставил себя не думать об этом.

– Ты не видел его там? – а вот это был совсем уж бессмысленный вопрос. С какой стати?!

– Нет, – мой голос звучал ровно. – Мы ведь не были знакомы при жизни. – Мне хотелось уйти. Вдобавок я чувствовал, что лицо моё начинает потеть под тонким слоем земли. Что будет, если Ибрагим это заметит? Привидения не потеют. Духота стояла такая, что я чуть было не начал обмахиваться рукой, но вовремя опомнился. А скульптор продолжал заваливать меня вопросами:

– Бог есть?

– Я его не видел, – дипломатично ответил я.

– А ангелы? Ангелов ты видел?

– Они живут в другом месте. – «Надеюсь, он не спросит меня про чернооких гурий, этих нимфоманок, толпами подкарауливающих на том свете каждого правоверного самца», – подумал я и отвлёкся на Ниязи, делающего страшные глаза за грязным стеклом окна и размахивающего руками.

– А когда я умру? – не унимался любознательный Ибрагим.

«Ну, мужик, молодец, – внутренне возмутился я. – Ты бы ещё спросил, кем на самом деле был убийца Зодиак!»

– Мы не предсказываем будущего. Мы просто существуем там…

– Я тебя умоляю, ты можешь моему сыну передать сообщение? Его зовут Гурбан…

«Я тебе призрак или мессенджер?» – хотелось выкрикнуть мне. Знал бы раньше – свёл бы Ибрагима и Мануш. Он её за пару дней вынудил бы переселиться.

Но он смотрел на меня с такой надеждой, что я не смог ему отказать. В конце концов, о том, что сообщение не доставлено, он едва ли когда-нибудь узнал бы.

– Хорошо. Я найду его и передам ему твои слова.

– Спасибо! – Ибрагим взволнованно сцепил пальцы, собрался с мыслями (это заняло некоторое время, в течение которого я терпеливо потел и старался не дышать, чтобы не чихнуть ненароком – в воздухе мастерской пыли летало ещё больше, чем снаружи), а затем тихо заговорил: – Передай моему мальчику, что я всегда очень им гордился. Даже когда я этого не показывал. И пусть он не стал тем, кем я хотел его видеть – я одобрял его выбор. Ты молодец, Гурбанчик, что настоял на своём. И я думаю, что на выбранном тобой пути ты добился бы больших успехов. Прости, что не сказал тебе этого, пока ты был с нами. И нам с мамой очень нравилась твоя Гюнель, она была замечательная девочка. Нам очень жаль, что так вышло.

Он почти плакал, а мне хотелось провалиться в преисподнюю и утянуть за собой чёртового Ниязи за то, что мне пришлось всё это выслушивать. «Попрощайся и свали», – приказал я себе. Ибрагим молча смотрел в пол. Не найдя в себе сил что-то сказать (да и было ли это необходимо?), я как можно тише покинул мастерскую, и мы с Ниязи задворками, чтобы не быть замеченными из окна, выбрались на дорогу.

– Надеюсь, оно того стоило, – прорычал я, как только мы отошли на безопасное расстояние.

– Стоило, стоило, – приговаривал Ниязи, поливая мне на руки из бутылки с нагревшейся водой, чтобы я смыл с себя серый налёт вечности. – Правда, я не ожидал, что он так словообилен. Что это за допрос он тебе устроил? Почему не испугался?

– Потому что он потерял сына.

Ниязи с кислым выражением лица пожал плечами, как будто хотел сказать – подумаешь, сын какой-то.

– Но теперь он точно поторопится, – прибавил я. – Он мне кое-чем обязан. – Меня начали терзать угрызения совести, но тут я вспомнил про Бахрама, сидящего у нас в гостиной. Ведь он действительно мог разыскать сына Ибрагима и передать ему незамысловатое послание отца… наверное. Чтобы не забыть попросить его об этом, когда он выйдет из медитации, я поставил на телефоне еженедельное уведомление.

Когда я вернулся домой, меня встретила Зарифа – она, оказывается, наконец-то взяла отпуск, которым пренебрегала предыдущие два года. В ней что-то изменилось, я не мог понять, что именно, пока она сама не подскочила ко мне и, странно напомнив Ниязи, не выкрикнула прямо в моё ухо:

– Смотри, я сделала кератиновое выпрямление волос! Роскошно, да?!

Теперь я заметил – её волосы стали гладкими и блестящими, как чёрное колдовское зеркало. Не удержавшись, я провёл по ним рукой – они и на ощупь стали очень приятными.

– Ух ты! Действительно роскошно. А в честь чего, позвольте поинтересоваться, сестрица?

– Я вечером встречаюсь с Аидой. – Зарифа развернулась, эффектно взмахнув своими новыми волосами, и оставила меня, потрясённого, в прихожей. Никогда не пойму, и с чего это женщины так расфуфыриваются на свидания друг с другом?

Когда я вошёл в гостиную, Зарифа стояла возле Бахрама и гладила его по голове с выражением такого умиления на лице, словно под её рукой была не бритая голова какого-то незнакомого мужика, а пушистый котёнок.

– А мне можно его погладить? – ухмыльнулся я, но Зарифа, не оправдав мои ожидания, только улыбнулась:

– Его голова на ощупь как сфинкс! Ты трогал сфинксов когда-нибудь? Это приятнее, чем ты думаешь.

– Я ещё слишком молод для таких извращений. – Что, чёрт подери, происходит?

Решив, что Зарифу лучше пока не трогать, я ушёл в Facebook, где меня подстерегали многочисленные письма Сайки.

Через неделю мой памятник был готов и установлен на участке. Мы все пошли поглядеть на него, и Сайка в который раз разревелась, увидев могилу с моим именем и датами рождения и «смерти». Даже у Джонни был несколько встревоженный вид, хотя он и старался не показать этого. Сам же я испытывал странное чувство облегчения – как будто меня избавили от выплаты алиментов ребёнку, оказавшемуся не моим, или как будто наконец умер долго и тяжело болевший родственник, к которому я был привязан. Даже воздух перестал быть таким густым и влажным. Это было странно, ведь я никуда не делся, как никуда не делась и ответственность перед моими женщинами, и необходимость как-то зарабатывать и пробиваться, и стать, наконец, по-настоящему известным музыкантом в условиях тяжелейшей конкуренции.

Ниязи отщёлкал могилу на дорогой фотоаппарат Мики, который тот купил себе, когда его накрыло желание стать фотографом, и которым он так и не научился толком пользоваться. Мика при этом очень нервничал, наверное, боялся, что Ниязи уронит его драгоценную игрушку.

– Выложим фотку на твою страничку… Пусть приходят, – мурлыкал вполголоса Ниязи, просматривая получившиеся снимки на экране камеры. – А там устроим твоё появление… Ого, смотри!

На одной из фотографий, сделанных со вспышкой, лицо Ниязи отразилось в моём памятнике так чётко, что создавалось впечатление, будто это его могила с портретом.

– П….ц, – лаконично прокомментировал Джонни, а Ниязи дёрнулся, как вампир, на которого попали брызги святой воды, и воскликнул:

– Не матерись!

Мне очень хотелось узнать причину, по которой Ниязи, ничем больше не напоминавший благородную девицу, так не переносил мата, но спросить я как-то стеснялся.

Днём позже мы поехали на Янардаг снимать клип на одну из моих «посмертных» песен. Видеографа нашёл, конечно, Мика, и мы надеялись, что он окажется более понятливым, чем напыщенный фотограф Бабек. У видеографа осторожно выяснили, что он знает о моей смерти. Оказалось, что он о ней слышал, но не знает, как я выгляжу. Это позволило мне присутствовать на съёмках без специальной легенды и без лишних объяснений и оправданий. В клипе меня снимать никто, разумеется, не собирался, и в мероприятии я участвовал в качестве режиссёра.

Всю дорогу до горящего холма Эмиль переписывался с Беллой, у которой каким-то таинственным образом ему удалось вымолить прощение.

– Он опять её упустит, вот увидишь, – шепнул мне Ниязи так, что его услышал не только я, но и Сайка, и Мика, и сам Эмиль. Остальные ехали на такси.

– Ага, жди! – окрысился Эмиль.

– Зачем ты так говоришь? – вступилась за Эмиля Сайка. – В этот раз он будет внимательнее.

– Люди не меняются, – зловеще прошелестел Ниязи, но на этот раз его услышал только я.

Мы выгрузились и отпустили такси.

– Подлый уе…к трахнул мои уши своей музыкой! – разразился гневом Джонни, как только такси отъехало метра на три. – Я знал, что ад есть и что он – здесь, но это было уже за пределами добра и зла вообще! Надо было облевать ему всю тачку.

– А попросить выключить музыку ты не догадался? – спросил Ниязи. Джонни застыл.

– Об этом я почему-то не подумал, – смущённо признался он.

– Если обратно за вами приедет тот же тип, заставите его поставить какой-нибудь Rammstein, – утешил его Ниязи. Джонни обнажил в коварной улыбке пожелтевшие от сигарет зубы.

Это была не слишком удачная идея – в начале сентября снимать клип у гигантской газовой конфорки. Осень наступила лишь номинально. На самом же деле лето ещё сопротивлялось и успешно теснило противника. Жар солнца смешивался с жаром горящего месторождения природного газа (какая непозволительная расточительность!), создавая впечатление, что мы попали в геенну огненную, а окружающий унылый пейзаж только подкреплял это впечатление.

– Мне казалось, раньше было больше этих горящих щёлок, – сказал Ниязи. – А там что за Голливуд? – Он показал на выложенную белыми обломками аглая на склоне холма надпись «Янар даг», призванную указывать туристам, что они не ошиблись и приехали по адресу.

– Пойдём прогуляемся. – Я взял Сайку за руку и потащил её вверх по каменной лестнице на вершину холма. Не то чтобы я рассчитывал найти что-то интересное, но там, по крайней мере, не так пекло. Остальные увязались за нами – до заката оставалось некоторое время, а для съёмок нам была нужна темнота, на фоне которой горящая земля выглядела бы более выигрышно.

– Зачем мы так рано приехали? – ныла Сайка. – Я наступила на колючку! Зачем мы сюда поднялись? Здесь ничего нет!

Здесь было только немного полыни, колючек и странные ямы повсюду – как будто кто-то брал пробы грунта экскаватором.

– А где Эмиль? – спросил вдруг Тарлан, оторвав нас от созерцания пустынных окрестностей.

– Всем по х… пофиг, – милостиво поправился Джонни, поймав предостерегающий взгляд Ниязи.

Спускаясь по лестнице, мы увидели Эмиля, слоняющегося у стены огня с телефоном в руках. Он был так увлечён перепиской, что не замечал, как поджаривается.

– Я назначил ей свидание! – завизжал он, увидев нас. – Она согласилась прийти!

– Супер! – крикнула Сайка. – И куда ты её пригласил?

– Сейчас будем договариваться! – Эмиль возбуждённо взмахнул рукой. Телефон выскользнул из его руки, пролетел над головой и спикировал прямо в плазменные объятия огня. Подпрыгнув пару раз, он провалился в трещину и исчез с громким хлопком.

Эмиль так и присох к земле. С таким выражением лица, как у него, можно было бы смело позировать для картин Босха. Тех, на которых изображён ад.

– Я же говорил, – раздался довольный голос Ниязи.

– Ну что ты говорил? – возразил Мика. – Это не конец света. Придёт домой, с компа или планшета зайдёт и договорится да.

– Спорим на пятьдесят баксов, что не договорится?!

– Не спорь, – испуганно вмешался Джонни. – Я вот так поспорил один раз. Эмиль прое…т всё, что можно прое…ть. И твои деньги заодно.

– Ты мне весь бизнес испоганил, треклятый матерщинник! – воскликнул Ниязи.

Тут Мике позвонили и сообщили горестную новость: скончался баба́. Мы предложили отменить съёмку, но он принял мужественное решение всё-таки сыграть.

У всего случившегося был один несомненный плюс – в клипе, снятом той ночью, наши басист и барабанщик выглядели как нельзя более мрачно и драматично.

– Ай сынок! – окликнул меня дядя Рауф утром. – Хочешь на моего будущего крысоволка посмотреть?

Желания-то у меня большого не было, но я согласился. Дядя Рауф отвёл меня в закуток двора, где стоял высокий ящик, накрытый куском фанеры. Сняв фанеру, дядя Рауф осторожно заглянул внутрь и, как мне показалось, разочарованно что-то пробормотал. Я тоже посмотрел в ящик. На дне его сидели две крысы.

– А почему две? – спросил я.

– А я другим способом решил вывести Пожирателя. Не хотелось мне что-то крыс на мясо разделывать, – объяснил сердобольный дядя Рауф. – Я их лучше по двое сажать буду, одна другую от голода съест – значит, она сильнее. Так по двое, по двое – выведу самую сильную! Настоящего крысоволка выведу! – Кажется, дядя Рауф впал в какой-то непонятный селективный азарт.

Я ещё раз внимательно поглядел на пленных крыс. Ни одна из них не выглядела потенциальным терминатором. Может быть, в глазах наших соседей они и были опасными кровожадными тварями, распространяющими чуму и пожирающими младенцев, но я увидел всего лишь два испуганных пушистых серых комочка.

– И как давно они уже тут сидят без еды?

– Со вчерашнего дня!

Крысы взыграли духом и забегали по дну ящика, собираясь выбраться, но дядя Рауф быстро накрыл ящик крышкой.

– Вот так, – с гордостью сказал он. – А у тебя как дела?

– Хорошо…

– Когда свадьба?

– Какая свадьба?!

– Девушка к тебе ходит, невеста же твоя? Дядя Рауф всё видит! – И он игриво подмигнул мне, очевидно объяснив мою реакцию на упоминание свадьбы смущением.

– Рано ещё мне жениться. Денег надо накопить…

– Да ерунда всё это! Ты, главное, женись, а там родители помогут. Девочка твоя из хорошей семьи?

– Из хорошей, – отозвался я, а сам всё косился на ящик, где томились крысы. Во мне росло и крепло намерение выпустить страдалиц. Чем больше дядя Рауф распинался по поводу свадьбы – тем сильнее мне хотелось это сделать.

Когда он наконец отвалил, я подошёл к ящику, поглядывая на соседские окна, чтобы не быть замеченным, сдвинул фанеру и быстро пошёл прочь. Пока я поднимался по лестнице к себе в квартиру, вольноотпущенные крысы-гладиаторы промчались через весь двор и спрятались в подвале.

Разогревая себе суп на обед, я услышал горестные возгласы дяди Рауфа, доносившиеся со двора: он обнаружил пропажу. По неосторожности высунув голову в окно, я был замечен и вовлечён в очередное ненужное обсуждение.

– Сбежали! Как это они сделали? Ты не видел?

– Вообще-то крысы – умные твари, – сказал я, подобно всякому преступнику, имеющий непреодолимое желание сделать вид, что активно помогаю следствию.

– Я думал, крышка тяжёлая, они её не поднимут!

– В отличие от людей крысы прекрасно работают в команде. Может быть, им другие крысы снаружи помогли, – предположил я. Дядя Рауф схватился за голову. «Кончай трепаться, – сказал я себе. – Заткнись на хрен».

Вечером мы собрались в пабе (Зарифа зачем-то увязалась со мной, хотя я и не подозревал, что она пьёт пиво), устроив Микиному дедушке импровизированные поминки. Мика держался оптимистично, а вот Эмиль выглядел мрачнее обычного.

– Как Белла твоя? Пригласил её? – с участием спросил Мика, одновременно внимательно читая меню.

– По ходу, она меня блокнула. – Злобный взгляд Эмиль почему-то адресовал мне. В ответ я поднял брови и вытаращил глаза, а Сайка возмутилась:

– Ну и овца! Ну и что, что не сразу ответил! У тебя могла зарядка сесть. Интернет мог закончиться на телефоне! И вообще – мало ли что? Зачем сразу блокать?!

– Ты её на концерте проигнорировал, вот эта рана у неё до сих пор и болит, – мудро заметил Ниязи, не пропускавший ни одно наше собрание. Меня поражало: на что и как он живёт, если у него столько свободного времени на участие в чужих делах?

Мы сделали заказ и ждали своего пива, обсуждая незадачливого Эмиля и его гордую Беллу, и вдруг в разгар беседы где-то воем зверя, зовущего потерянного хозяина, зазвучала моя песня!

– Вы это слышите?! – воскликнул я, перебив говорившего что-то Мику, но в этот момент песня оборвалась, и до меня дошло, что она служила сигналом звонка какому-то посетителю паба, который поднял трубку.

– Я же обещал, что скоро твои песни зазвучат везде, – прошептал мне на ухо Ниязи.

Но радости это почему-то не прибавило.

– Подумаешь, какое счастье, на рингтон поставили, – отозвался я. – Где мои деньги? Где мой кокаин? Где мои фанатки, забрасывающие свои трусики на мой осыпающийся аварийный балкон, поросший сорняками?

– Всё будет, – заверил меня Ниязи. – Тебе надо подогреть интерес к своей покойной персоне.

– Как? – уныло спросил я, выдувая скважину в пене принесённого пива. Уже было ясно, что Ниязи опять задумал что-то эксцентричное.

– Покажешься людям на своей могиле.

– А что, у моей могилы все так и толпятся круглые сутки?

– Пока нет. Но будут.

– Кому же я покажусь? Паре бездомных алкоголиков? Думаю, они и без нашей помощи регулярно видят призраков на кладбище.

– Мы устроим торжественное открытие твоего последнего пристанища, дурень! Надо же отчитаться перед людьми, на что мы их деньги потратили!

– Организуем небольшое суаре? – фыркнул я. – Шампанское, канапе, непременно перережем красную ленточку большими золотыми ножницами?

– Вроде того, – кивнул Ниязи, не заметив или не желая замечать моего сарказма.

– Делай что хочешь, – выдав эту абсолютно женскую фазу, я окунул сложенные хоботком губы в кружку.

– А-а-а, – протянул вдруг Мика, потрясённо глядя на свой телефон.

– Что такое? – спросили мы.

– Баба́ звонит.

Мы мгновенно столпились вокруг него, заглядывая в его телефон, на котором и правда светилось «Баба вызывает». Мика и не думал отвечать, а только с ужасом переводил взгляд с телефона на нас и обратно. Звонок прекратился, а затем возобновился с прежней настойчивостью.

– Почему не берёшь трубку? – спросил Ниязи.

– Боюсь!

– Ну ответь, что, – подбодрил я Мику. – Включи громкую связь.

Мика послушался и, с опаской поднеся телефон к уху, ответил на звонок:

– Да, баба?

– Совсем с ума сошёл? Какой баба, это я, – возмутился в ответ мужской голос. – С его телефона звоню, у меня контуры кончились! Ты где, ай эщщей?[22]22
  Эщщей – осел (азерб.).


[Закрыть]

– Это папа, – сконфуженно пояснил Мика и покинул нас пять минут спустя.

Культурный вечер с пивом по инициативе Сайки и Ниязи перетёк в совершенно неприличную вакханалию в каком-то вроде подпольном караоке-клубе, куда нас пустили, кажется, только благодаря знакомству с Ниязи, да и то после пароля и через заднюю дверь. Меня одолевали противоречивые чувства: с одной стороны, я приготовился страдать душевно и физически от дурного исполнения ужасных песен, с другой стороны, мне было любопытно, как красивый голос Ниязи будет звучать в пении. «Господи, – думал я, – только бы у него был слух!»

А дальше всё было странно, словно я соскользнул из реальности, где предметы были тверды и имели названия и текстуру – засаленный велюр дивана, давно нуждавшийся в замене, мягкая и тёплая выемка Сайкиной талии, ледяное мокрое стекло запотевшего бокала с напитком, которого я не запомнил, – в реальность сновиденную, где вещи и люди превратились в размытый фон, дальний план в синих оттенках, а чувства стали такими объёмными и осязаемыми, как воздух, замёрзший на плутонианском холоде, – и первые звуки «Сары Гялин», которую по лишь ему ведомым причинам решил спеть Ниязи, его потрясающий, редкий бас-профундо, какого я никогда раньше не слышал, так странно обволакивающий мелодию, и жутковатый восторг, поднимающий дыбом волоски на теле, когда некто древний, далёкий, пользуясь языком и гортанью Ниязи, жаловался всем грядущим поколениям: «Тебя мне не отдадут», и мокрые от слёз щёки Сайки, так глядевшей на поющего Ниязи, что пол, потолок, стены отодвинулись от меня во тьму – «Чобан, верни ягнёнка», – а моя рука примёрзла к мраморной руке моей возлюбленной, и я хотел убрать её, но не смог.