Читать книгу "Не спи под инжировым деревом"

Для остальных я стал грустной страничкой в Facebook, неприятно напоминающей о том, что все мы смертны, и которую тем не менее совестно удалить из друзей.

Если вы, спасаясь от одиночества и от чувства собственной никчёмности, будете долго, бесцельно смотреть Facebook, перепрыгивая со страницы на страницу, подглядывая за жизнями незнакомых людей, которые проходят мимо вас, такие интересные и насыщенные приключения, в которые вас не взяли, то однажды вы набредёте на страницу, помеченную скромной надписью «Светлая память». Может быть, лет через тридцать, когда мы уже не будем помнить себя вне этого безразмерного хранилища под названием Интернет, а первые обитатели соцсетей состарятся и начнут чаще умирать, такие странички-мемориалы станут настоящим источником утешения и местом общения с умершим, но сейчас это дико и страшно – крутить эти ленты в обратном порядке: вот самые близкие друзья в минорных тонах поздравляют умершего с днём рождения, зная, что он никогда не прочтёт их тёплых слов, вот кто-то делится общими воспоминаниями, скорбя о том, что новых общих воспоминаний уже никогда не будет, а вот и свежие слёзы, свежая кровь из душевных ран проливается на виртуальную страницу сотнями маленьких букв, которые складываются в долгое ламенто – шок, неверие, стыд за невыполненные обещания, за обещанные, но несостоявшиеся встречи. Потом – первое сообщение от родственника или близкого друга, который был в состоянии что-то написать. А за этим – самое страшное. Последняя прижизненная публикация. «Вот такие вишни мы собрали у себя на даче». Или смешное видео с котиком. Или селфи с друзьями на вечеринке. Или поздравление с Новым годом, загаданные желания, описания планов на будущее. А вы уже знаете, что будущего не стало. Но листаете дальше, потому что болезненное любопытство требует узнать, кого же это не стало, стоит вам жалеть его или нет.

И таких страниц становится всё больше и больше. Множатся призраки людей, поддерживаемые Хранителями страниц, и кто знает, как скоро мёртвых в социальной сети станет больше, чем живых. Каждый оставит о себе неизгладимую память. Каждый будет присутствовать здесь и сейчас, и только дата последней публикации будет становиться всё более далёкой.

Такой могла бы стать и моя страница, но я попросту удалил её. Моё имя ещё понадобится мне.

Я на удивление хорошо выспался в ночь перед вылетом и проснулся в пять утра. Осень развернула свои широкие прозрачные крылья, их взмахи вызывали свежий ветер и гнали по городу ароматы странствий. Никогда ещё с утра я не чувствовал себя так хорошо. И всё же грусть, какой я не испытывал со дня своего школьного выпускного вечера, когда уже знал, что навсегда прощаюсь со всеми, кто был рядом со мной одиннадцать лет, что никогда не увижусь с ними, потому что большинство разъедется, никогда больше не окажусь среди стен, в которых произошло столько интересного, забавного, а порой и драматического, стен, в которых сформировалась моя душа, – такая же грусть сейчас не давала мне сполна насладиться огромной, немыслимой переменой в моей жизни.

Тихо, чтобы никого не разбудить, я вынес свой полупустой рюкзак с ноутбуком, дисками и маленькой мятой пачкой исписанной бумаги в прихожую. Затем заварил чай – маме не придётся делать это утром, то-то она удивится, обнаружив полный чайник свежей заварки – и выпил чашку. Затем помыл её, вытер и положил на место. Позавтракать я решил уже в аэропорту.

– Уходишь? Наконец-то! – сказал кто-то за моей спиной, и я, резко обернувшись, увидел Мануш.

– Да, ухожу, как и обещал.

– А я остаюсь! – объявила она с таким торжеством, словно смогла обставить меня в какой-то сложной игре.

– С чем я вас и поздравляю, – ехидно сказал я в ответ и вернулся в свою комнату.

Там было до странного пусто.

На всякий случай я осмотрел всё – не забыл ли чего? – а потом заглянул к маме, чтобы поглядеть на неё в последний раз.

Во сне мама выглядела старой и несчастной, и, хотя я и знал, что это иллюзия – она не чувствовала себя ни старой, ни несчастной, любила свою работу, у неё была целая свора подруг, шумных и неугомонных, и она обладала неистощимым запасом энергии, от проявлений которой всем вокруг хочется спрятаться в бункере, – мне всё равно стало её жаль. Я утешил себя мыслью о том, что и для неё начинается новая жизнь: скоро Зарифа будет замужем за богачом, который её обожает и исполнит любой её каприз, а уж она-то для мамы постарается. Вполне возможно, что однажды я увижу, как мама сходит с Восточного экспресса на вокзале Виктория. Попытавшись мысленно послать ей этот образ, я вышел из комнаты.

К Зарифе я не пошёл: она бы рассвирепела, если бы узнала, что я пялился на неё, пока она спала. Осталось только попрощаться с квартирой. Медленно и торжественно я обошёл все комнаты, вглядываясь в обветшавшую старинную лепку на потолке, пожелтевшем, расчерченном трещинами. Постоял у голландской печи, покрытой изразцами, которые кое-где отбились – как я любил её завораживающую огненную глубину, где за острыми углами наломанных кирпичей, образующими таинственные пещеры и проходы, прятался целый крошечный мир со своими жителями, которые выходили по ночам и поскрипывали старыми половицами. Больше мне никогда не увидеть этого маленького круглого костра, жёлтый свет которого делал зимние ночи такими волшебными.

Я попрощался с цветами на широких деревянных подоконниках, с посудой в кухне, с антикварным комодом в гостиной – единственной по-настоящему красивой вещью, которой мы владели. Я касался знакомых предметов, долгое время составлявших мой маленький мирок: стулья, из которых я строил шалаш в детстве, скатерть на обеденном столе, такая древняя, что непостижимо, как она ещё не истлела, разнообразные вазочки, статуэтки и безделушки, расставленные мамой по всем поверхностям (я всегда считал их безвкусными, но теперь они жалобно смотрели на меня, и мне было грустно), – все эти ненужные человеку вещи, которые в час икс хватаются за хозяина и умоляют остаться. Как жаль, что, уезжая, мы расстаёмся не только с тем, что ненавидим, но и с тем, что любим.

Позвонил водитель вызванного мною такси. Провожай меня кто – началась бы лёгкая праздничная суматоха, «посидим на дорожку», чтобы обмануть духов дома, которые не хотят, чтобы кто-то уезжал, беготня с чемоданами. Но я уходил в полном одиночестве, словно путник, который напросился на ночлег. Меня проводили только дворовые кошки – презрительными взглядами, как всегда, но я всё равно их любил.

Когда я приехал в аэропорт, солнце только начало восходить, и облака, в этот день особо причудливой формы, окрасились оранжево-розовым. Таксист пожелал мне традиционное «саг-саламат»[28]28
  Счастливого пути (азерб.).


[Закрыть], и я остался один.

Аэропорт, весь наполненный изнутри золотистой дымкой и нестройным хором голосов под гулкими сводами, показался мне мистическим местом, где души толпятся в ожидании нового воплощения. Озабоченные и весёлые, загорелые и бледные, нагруженные чемоданами и налегке, они сновали по просторам этого чертога между мирами, целеустремлённые, как муравьи.

И я, такой же целеустремлённый, немного дрожащий от волнения, направлялся навстречу своей судьбе, когда меня окликнули по имени два голоса, неожиданно гармонично звучащие в дуэте, – один я узнал бы из всех голосов на свете, а другой был родным, хотя и поднадоевшим. Обернувшись, я увидел, как меня догоняют Ниязи и Сайка. Их появление оказалось удивительным, я не ожидал, что кто-то будет провожать меня. Я даже не сообщил никому, каким рейсом лечу.

– Хорошо, я боялся, что мы не успеем, – сказал Ниязи и, перехватив мой взгляд, обращённый на то, что он держал в руках, протянул мне большой чёрный футляр: – Вот, держи. У тебя ещё возникнет надобность в ней.

Не произнеся ни слова от потрясения, я положил футляр на пол и открыл его. Это была моя Сиринга. Я как будто встретил близкого человека, которого считал пропавшим без вести.

– Знаешь, я часто возмущался и даже пару раз хотел тебя убить…

– О, не ты один.

– Но я тебе благодарен. За всё. И вот за это – я указал на Сирингу – особенно. Ты странный, но ты изменил мою жизнь. Я сам не смог бы так.

Пока я так неуклюже благодарил его, Ниязи смотрел на меня, не мигая, а потом сказал:

– Не стоит благодарностей.

– Почему не стоит? Мы, наверное, уже больше не увидимся…

– Непременно увидимся. Ведь у тебя ещё остаётся второе желание.

– Что? – не понял я.

– Оставлю вас наедине, – ускользнул от ответа Ниязи, отходя в сторону, чтобы я мог попрощаться с Сайкой. Она стояла, неуверенно сжав ноги, и смотрела по сторонам, избегая встречаться со мной глазами.

– Вот, это я испекла для тебя, – сказала она смущённо, протягивая какой-то неопрятного вида пакет, из которого сильно пахло маслом – последний кулинарный шедевр моей некогда любимой.

– Спасибо, солнышко.

– Ты возьмёшь меня к себе, да? Когда устроишься?

– Конечно, милая. – Я и сам не мог понять в этот момент, лгу я или нет, но Сайка продолжала верить в моё существование даже после того, как родные мать и сестра перестали в него верить, и это не давало мне покоя. Возможно, Сайка и была моей судьбой – такой вот капризной, глуповатой, неотёсанной и голосистой, но любящей. Мы обнялись, потом я отстранился и сказал ей:

– Прощай.

Она долго топила меня в своих глазах, светлых, как чистая вода под солнцем, и я наблюдал, как в их глубине одно за другим рождались и умирали сожаление, сомнение и удивление. А потом она моргнула, отошла к Ниязи и спросила:

– А что-э мы здесь делаем?

– Встречаем одного моего друга, я тебе уже сто раз говорил!

Перемена произошла так резко, словно кто-то, кто был против нашего с Сайкой будущего, прочитал мои мысли и нажал тайный переключатель в её голове. В этот момент я ощутил неотвратимость нашего расставания так же ясно, как, наверное, ощущает неизбежность смерти приговорённый к повешенью, когда на его шее затягивают петлю. Никогда, никогда я больше не почувствую тепла её пухлых губ и гладкости её кожи, мне останутся от них только воспоминания да записи её голоса в моих песнях. Воспоминания со временем состарятся и утратят чёткость, а потом и вовсе превратятся в «я просто знаю, что это было», а записи я не стану слушать. Знаю, что не стану.

Как будто сквозь прозрачную стену, отделившую меня от Сайки и Ниязи, я вдруг увидел, как последний достал словно из воздуха что-то маленькое, блеснувшее в его руке, и я узнал в предмете свой подарок – цепочку с кулоном, ту самую, которую Сайка уронила в колодец. Покорно, как барашек, Саялы подставила шею, и Ниязи надел на неё цепочку, что-то тихо шепча ей на ухо. Затем он развернул её к себе и внимательно вгляделся в её лицо, но в его глазах не было ни любви, ни даже вожделения – только вдумчивый расчёт опытного игрока, изучающего свои карты. Неужели он и для неё припас какой-то хитроумный трюк? Мне никогда не хотелось обладать способностью читать мысли, но в этот момент я бы взял её в аренду на полчаса, только чтобы узнать, что творится в мозгу Ниязи. Однако времени до окончания регистрации оставалось совсем немного, и, как бы мне ни хотелось разгадать тайну Ниязи и налюбоваться Сайкой перед тем, как мы навсегда разойдёмся, пришлось идти вперёд.

С Сирингой за спиной я направился к первому рубежу: рамкам металлоискателя – порталам, пройдя через которые должен был доказать, что не представляю опасности для всех этих перевоплощающихся душ и их перевозчиков. Оглянувшись в последний раз, я увидел, как Ниязи подмигнул мне, а потом поднял руку с пальцами, сложенными странным образом – не то в мудре, не то в масонском жесте. Я слабо улыбнулся в ответ и отвернулся.

Вот и стало моё одиночество не только внутренним, но и вполне видимым и осязаемым. Вдруг оказалось, что теперь я могу делать всё, что пожелаю. Никакой ответственности. Никаких угрызений совести. Никаких «Тебе же ещё семью создавать», «Устройся на работу», «На кого ты мать и сестру оставишь!». Иногда, страшно подумать, я завидовал сиротам. А теперь я и сам больше чем сирота – невидимка. Книга Судьбы пуста, и чистые страницы я смогу заполнить по собственному усмотрению. И в один момент странная уверенность в том, что с этого дня в моей жизни всё будет складываться невероятно, великолепно, лучше, чем в самых смелых мечтах, наполнила меня до краёв, как попутный ветер раздувает изголодавшиеся в штиль паруса, как дождь заливает пересохший колодец. Это не вызвало во мне ожидаемого ликования, а наоборот, я словно бы уже всего добился и теперь лежал дряхлым стариком на смертном одре и сожалел о том, чем мне пришлось пожертвовать ради успеха. Но, вспомнив о Сиринге за спиной, я признался самому себе, что в конечном итоге в мире нет ничего важнее искусства, ничто, кроме него, не сделает нас бессмертными, не возвысит душу, не научит и не утешит. Искусство и есть высшая форма любви, которую нельзя объяснить унизительной пляской гормонов, и ради этой любви можно разрубить любые прочные узы. Так делали многие до меня, и так, я верю, будут поступать и впредь. Откуда бы я ни уехал, с кем бы ни расстался – со мной всегда будут мой талант, моя музыка, мои песни, а значит, ничто не страшно. Если мир вокруг меня разрушится – я сотворю его заново.

Это было последним, о чём я успел подумать, прежде чем попасть на конвейер бюрократической машины, проверявшей мои документы и постепенно превращавшей меня из подозрительного субъекта в пассажира авиалайнера.

Мои мытарства благополучно разрешились, и я сделал привал в уютной зоне ожидания, убаюкивающей тихим многоголосым эхом, витающим под высоким потолком, и спокойными бежевыми тонами. Все мысли куда-то улетучились, и осталось одно созерцание. Мне казалось, что звуки аэропорта одновременно похожи на биение сердца и урчание, издаваемое кишечником. Снаружи мир ожидающе скалил зубы, простирал руки, причмокивал от нетерпения, а я сидел здесь и ждал назначенного срока.

Объявили посадку на мой рейс, и я, даже не осознавая того, что происходит, влился в поток остальных путешественников, устремившихся к телескопическому трапу. Когда я ступил на его слегка покатый пол, он показался мне зыбким, шевелящимся, живым. Какая-то посторонняя сила, которую я не ожидал здесь встретить, поволокла меня в неизвестность, и, поняв, что не могу сопротивляться и остановиться, я начал испытывать страх. Стены и потолок туннеля сдавили мою грудную клетку, в глазах у меня потемнело. Мне захотелось вернуться назад, в зал ожидания, в его безмятежность, но меня несло вперёд через удушающую тесноту и мрак. И когда я уже решил, что мне вот-вот настанет конец, тоннель вдруг закончился, я увидел сияющий свет и невероятно красивое, как у ангела, лицо бортпроводницы. Она улыбалась мне так счастливо и нежно, как мать улыбается своему новорожденному младенцу. Стены тоннеля отступили. Я наконец-то смог вдохнуть. И это был воздух уже совсем другого мира.