Читать книгу "Не спи под инжировым деревом"

А мои друзья-предатели добрались уже до четвёртой песни. Разнообразия ради предполагалось, что её исполнит Джонни, хотя, на мой вкус, ему не хватало силы и харизмы голоса. Я был поражён, когда на сцену вдруг взошёл Ниязи, приветственно размахивая руками, как будто только его здесь все и ждали, и затаил дыхание в ожидании начала песни: раз услышав, как этот мерзавец поёт, я с тех пор втайне мечтал завладеть его голосом, как морская ведьма – голосом русалочки, как барон Трёч – смехом Тима Таллера.

И когда он открыл свой рот, широкий, словно раструб валторны, и издал первый звук, я понял, что на самом деле писал эту песню вовсе не для Джонни. Пока он пел, я простил ему его интриги и странные отношения с Сайкой, но, когда песня закончилась, магическое действие его голоса отпустило меня и я возненавидел его с троекратной силой.

Народу в клуб прибывало всё больше, и я предвкушал, как разоблачу самого себя перед всеми этими людьми, и Ниязи останется только смириться и признать своё поражение. Не найдя меня на месте, он, кажется, немного растерялся. Я неспешно попивал свой кофе – здесь оказался отменный американо, с пенкой, какой редко где подают, – и наслаждался звучанием своей музыки и видом оглядывающегося по сторонам Ниязи. Головокружение вроде бы оставило меня, я продумывал свою речь, стараясь не упускать из виду Ксению и Прекраснейшую, при этом продолжая наблюдать за Ниязи. О, горе мне! Он почувствовал мой взгляд и тотчас же оказался возле меня, спихнув с соседнего стула какую-то захмелевшую девицу.

– Тебе понравилось моё исполнение?

– По-моему, получилось немного истерично, но в целом да, – снисходительно ответил я, чтобы позлить его.

– Истерично? – переспросил Ниязи, так изогнув брови, что мне показалось, они сейчас сбегут с его лица. Это было смешно, и я по-детски нетактично рассмеялся. В принципе меня больше не заботило, какие отношения сложатся у нас с Ниязи, потому что сегодня мне сообщили, что работа в Англии – моя, (поспешность, с которой они приняли это решение, поразила меня) и я, хотя ещё никому не сообщил об этом, мысленно уже сидел на чемоданах и прощался со всем, что было дорого для меня и недорого тоже.

– Это называется furioso, а не истерично, неуч ты этакий! – возмущённо проорал Ниязи, заглушая музыку.

– Как скажешь, – усмехнулся я, допил остатки кофе и соскользнул со стула. Попробовал ноги, они вроде бы слушались меня, и я рискнул подойти к сцене, к самым ступенькам. Когда Сайка отошла немного назад, уступая место Тарлану с гитарным соло, мне удалось наконец обратить на себя её внимание. Она едва не выронила микрофон и быстро отвернулась, устремив взгляд своих прозрачных глаз поверх толпы. Я задумчиво смотрел на её длинные ноги, начинающиеся высокими каблуками и исчезающие во тьме под короткой юбкой. Смогу ли я расстаться с этими ногами? И с этой грудью. Пусть Сайка и не была блистательной собеседницей, и артхаусные фильмы с ней нельзя было посмотреть – они её по большей части пугали, – но я любил её. Мысль о том, что мы можем пожениться и остаток жизни я проведу только с ней, пугала меня сильнее, чем реклама салонного макияжа невест, которую я однажды увидел, листая Сайкину ленту новостей в Facebook (а это было зрелище не для слабонервных!), но и мысль о расставании с нею казалась невыносимой.

И всё же… о ком я думал, когда писал песни для этого альбома? Нет, не о ней. Не Сайкины прекрасные глаза и формы тела я воспевал. И не её восхищение хотел вызвать. Те времена, когда она была моей музой, прошли. Сейчас меня вдохновляли только мысли о моём будущем, которое почему-то представлялось мне материальным и одушевлённым, таким огромным добродушным животным вроде слона, на спину которого можно взобраться и отправиться в путь. Хватало ли на этой спине места для двоих? Я вообразил, что мы с Сайкой едем верхом на слоне, покачиваясь, и она поминутно соскальзывает с него, падает, плачет, я помогаю ей снова на него взгромоздиться, а она ноет, что хочет есть, хочет пить, устала, слишком жарко, села батарея на телефоне, ой, а давай сделаем селфи на слоне…

А она всё пела, продираясь сквозь чащу нагромождённых мною в порыве вдохновения фраз, и вдруг перепутала слово в песне. Всего одно слово, никто и заметить не смог бы, но в этот миг она стала мне отвратительна. Внезапно и бесповоротно. Чёткость этой смены чувств столь поразила меня, что я попытался вспомнить лучшее, что было между нами, но эти воспоминания не вызвали ничего, кроме досады. Я порадовался, что бурно выразил своё неудовольствие после прочтения её переписки с Ниязи, потому что теперь мне, наверное, не придётся объяснять ей, почему я хочу расстаться.

Что-то мягкое толкнуло меня в зад, я обернулся и увидел Ксению, самозабвенно танцевавшую под мою музыку. Она немного виновато улыбнулась мне и отвернулась, не узнав. Это не слишком сильно удивило меня, но подтвердило все худшие опасения.

Близилась полночь. Скоро тыква должна была превратиться в принца. Ладони у тыквы, то есть у меня, стали мокрыми и противно холодными. Я чувствовал себя как солдат-новобранец перед первым боем. Напомнив себе, что скорее всего скоро уеду из страны, я стоял перед сценой, опустив воображаемое забрало, готовый рвануть вверх по ступеням и сорвать покровы со своего грандиозного обмана.

Последнюю песню я слышал, словно через две прижатые к ушам подушки или как будто был под водой. Кровь трусливо покинула конечности, прижавшись к сердцу, как испуганный ребёнок к матери. Когда отгремел последний аккорд, а толпа завизжала, я на автомате побрёл вверх, но меня опередила тёмная тень, взлетевшая на сцену и завладевшая микрофоном.

– Мы насладились сейчас последним альбомом группы Death and Resurrection, чей лидер… – полетел над толпой гипнотический голос Ниязи, но я, войдя в боевой раж, ворвался на сцену вслед за ним, вырвал микрофон из его пальцев и громко закончил фразу:

– Чей лидер на самом деле жив и стоит сейчас перед вами!

Но никто меня не услышал. Концерт закончился, и люди занялись своими делами. Те, кто обратил внимание на Ниязи, когда он вышел и заговорил, рассеялись, подобно туману под солнцем. Я предпринял ещё одну отчаянную попытку:

– Эй! – и махал рукой. – Я жив! Я не покончил с собой! Это была мистификация!

Спины, спины, волосатые затылки, и никто не смотрел в мою сторону, будто меня не существовало. Возможно, они просто не поняли слова «мистификация».

– Закончил? – насмешливо спросил Ниязи, забирая у меня микрофон. – Ну хватит. Ты же видишь, это бесполезно.

Не сказав ни слова, я влепил ему пощёчину. Вообще-то мне хотелось от души вмочить ему кулаком, но я побоялся, что он сдохнет. Ниязи ошарашенно смотрел пару секунд, а потом вдруг подскочил ко мне вплотную, вцепился в ворот моей рубашки и заголосил, запрокинув голову:

– Ударь вторую щёку, ударь! – Я пытался отцепить его от себя, а он продолжал: – Если Я сказал худо, покажи, что худо; а если хорошо, что ты бьешь Меня? – Но при этом он ещё и пинался ногами. Наконец мне удалось оторвать его и отбросить куда-то вниз, под сцену, прямо к ногам пищащей Сайки, где он сразу же вскочил, как мячик, явно исполненный решимости продолжить этот нелепый поединок, но Сайка удержала его за обе руки, а я повернулся к нему спиной и, ни с кем не поговорив, отправился домой.

На следующий день участники группы Death and Resurrection запостили фотографии из поезда, в котором они ехали на Тбилисский рок-фестиваль без меня.

Глава седьмая
Реинкарнация

Конец сентября был дождливым. Такая погода всегда звала меня в путь. По утрам я бегал по городу, подготавливая документы к отъезду, а вечерами сидел в Facebook и смотрел, как моя группа завоёвывает Тбилиси, налаживает связи с музыкантами других стран, а Ниязи, судя по всему, налаживает связь с Сайкой, пусть катятся они оба к чёртовой матери. Кстати, о матерях. Моя, судя по всему, до сих пор не верила, что я кому-то мог понадобиться в Туманном Альбионе, и считала, что я впустую трачу время и деньги. Зарифа тоже не особенно интересовалась моими делами, но я мог её понять. Теперь она вскакивала до рассвета, обливалась холодной водой – иногда я просыпался от её визга – и бежала на свидание к своему Бахраму, а свидания их проходили преимущественно на бульваре. Там они гуляли до полудня, потом Зарифа писала картины. Вместе с какой-то другой девушкой, тоже решившей посвятить себя живописи, они сняли мастерскую в Доме художников, и теперь моя сестра вращалась в богемной среде. Влияние этой среды и Бахрама сказалось на её облике – она начала одеваться в яркие, чистые цвета, носила многослойные юбки, вешала на себя крупные украшения в этническом стиле, всегда распускала волосы и чаще смеялась. Ещё она здорово помолодела. Мне было радостно видеть её такой. Мама дулась, потому что содержание семьи опять оказалось полностью на ней. Последние мои сбережения я припрятал на первое время жизни в чужой стране.

В свой отъезд я и сам не верил. Меня не оставляло предчувствие, что если я уеду, то уже больше никогда не вернусь и не увижу ни маму, ни Зарифу, ни наш дом, ни Джонни, ни свою группу. Не увижу я и Старый город, и площадь Фонтанов, и бульвар, и Губернаторский сад, и Баилово, и Советскую, и Военный городок, и все причудливые места, по которым любил бродить в одиночестве, возвращаясь после этого домой со странным их отпечатком в душе. «Глупости, – обрывал я себя в разгар таких мыслей. – Я всегда смогу вернуться. Может быть, контракт со мной не продлят, а может, я сам не выдержу одинокой новой жизни и вернусь». Но уверенность в том, что я не смогу вернуться, даже если захочу, никуда не девалась. Это было неприятное, невыносимое чувство, от которого невозможно избавиться вроде чесотки где-то между горлом и ухом.

Со дня знаменательных событий в Energetica прошла неделя, и группа вернулась с фестиваля на пике своей славы. Я встретился с Джонни и потребовал у него объяснений.

– Такие дела, бро. – Джонни озадаченно смотрел на меня, как будто не был уверен, видит он меня перед собой или нет. – Этот п…бол, когда ты ему по е…лу вп…ячил, так насел на нас, покажите ему, говорит, что не он тут хозяин, вы команда, а он один, и так растреп…онился, мы и поехали.

– И как вам, понравилось выслушивать хвалебные оды моим песням?

– Бля буду, мне самому было х…во!

– Ну допустим. А что там эта? Осуществила свою мечту?

– Это какую?

– Закрутить роман с Ниязи.

– Ох…ть!!! Без п…ды?!

– Судя по их переписке… – И тут я подумал, что вообще-то это он ей написывал, а она лишь со свойственным ей легкомысленным кокетством позволяла ему восхищаться собой.

– Да нет. Не. Она всё время в таком х…м настроении была. Вы разосрались, что ли?

– Собственно, да.

– Б…!

Мы немного помолчали.

– Идём выпьем, что ли? – предложил я.

– О. Нет, чувак, не могу. Наш магазин накрылся п…й, у меня тут сейчас собеседование.

Я посмотрел на него с сочувствием, но про свою намечающуюся работу ничего не сказал. То ли потому, что был обижен на него за предательство, то ли из опасения зависти и сглаза, к тому же я всегда инстинктивно держал в тайне незавершённые важные дела, чтобы не искушать судьбу и не давать повода для злорадства в случае неудачи.

– Сегодня играем в Finnegans? – спросил я.

– Типа того, – сказал Джонни, и снова его лицо приобрело дурацкое растерянное выражение, которое, как я понял, не сулило мне ничего приятного.

– Ну что там ещё, говори!

– Ладно. Однох…венно узнаешь. На твоём месте вроде как Тарлан е…шит.

– Это с какой же стати? Я что, официально объявил о своём выходе из группы, которую сам же и создал? Или я вас распустил? Вы теперь по-другому называетесь и исполняете другие, не мной написанные песни? – мой голос был тихим, размеренным и, надеюсь, достаточно зловещим.

– Ну чувааак, – увещевающим тоном протянул Джонни, – ты же знаешь этого Ниязи хитровые…нного. Он нас всех запутал. Сказал типа ты уже нае…нулся, и нет тебя официально в живых, и светить е…лом на людях тебе нельзя.

– Я сегодня приду играть. Мне нужны деньги. Предупреди остальных. Чмоки-чмоки.

И я ушёл.

Вечером в пабе было непривычно безлюдно, и это в вечер живой музыки! Видимо, я переоценил популярность нашей группы, члены которой, кстати, встретили меня не прохладно, но так же оторопело, как и Джонни. Только Сайка радостно бросилась мне навстречу, но, наткнувшись на невидимую стену, которую возвёл между нами мой холодный взгляд, притормозила, испуганно улыбаясь. Я не вернул ей улыбку, хотя и ощутил внутри себя шевеление жалости.

– А где народ? – спросил я Мику.

– Говорят, паб закрывается.

– Что так?

– Кризис, – ответил Эмиль. – У них в последнее время жопа. Разливного пива почти нет, старые клиенты расползлись куда-то.

– Я боюсь, что сегодня мы в последний раз вообще играем, – добавил Мика.

– Так это у нас сегодня поминки по Finnegans? – тонко пошутил я. Никто меня не понял, да я и не ожидал.

– В таком случае уместно будет сыграть альбом Ouroboros, что отразит характерный для романа мотив бесконечного возвращения, кроме того, я предчувствую возрождение этого знакового места после закрытия, – произнёс голос за моей спиной. Медленно я повернулся к Ниязи, ожидая любого неадекватного поступка с его стороны и одновременно испытывая стыд за своё поведение в Energetica.

– Возрождение?

– Несомненно. Смерть и возрождение, по спирали, пока не достигнешь совершенства и не сольёшься с Богом. Уж ты-то должен это знать.

– Я знаю только смерть.

– Недалёк момент твоего возрождения. Но для этого ты должен умереть окончательно. И это скоро произойдёт.

Я оттащил несопротивляющегося Ниязи в безлюдный угол и обрушил на него стаккато отрывистых вопросов:

– Откуда ты знаешь? Что тебе нужно? Кто ты такой вообще?

– Воу, воу! – с этим возгласом Ниязи поднял руки на уровень своего лица, как будто боялся, что снова будет бит по щекам. – Палехче!

– Хватит паясничать!

– Ты злишься, а должен бы радоваться! Разве не сбылась мечта твоей жизни? Разве ты не уезжаешь?

– Кто тебе сказал?!

– Допустим, Зарифа. Ты не рад? Если бы не моя затея с твоей смертью, разве устроился бы ты на работу?

– Как это связано с моей смертью? Я в любой момент мог отправить CV!

– Но раньше-то не отправлял. Разве ты мог бы уехать и оставить мать и Зарифу? И Сайку, думая, что любишь её? И свою группу? Тебе здесь было уютненько. Да, скучно. Уныло, но привычно. А теперь прежняя жизнь сама отторгает тебя.

– Моя семья меня не отторгнет. И мой лучший друг. Сайку, так и быть, забирай себе, – презрительно бросил я и пошёл к группе, которая уже приготовилась играть.

– Не противься неизбежному! – догнали меня низкочастотные акустические колебания.

Вопреки рекомендации Ниязи, мы сыграли новый альбом, заслужив одобрение маленькой компании собравшихся в пабе людей. Джонни исполнил песню, предназначенную для него, но после Ниязи она звучала жалко. Я подосадовал, что не позвал мелкого негодяя на студийную запись. Но теперь всё это не имело значения. Группе Death and Resurrection должен был прийти конец. Так я им и сказал, когда мы отработали этот вечер.

– Я распускаю группу. По многим причинам, о некоторых вы все знаете.

– Что нам делать? – спросил Эмиль.

– Делайте что хотите. Можете основать свою группу.

– А ты? Ты больше не будешь играть? – удивился Мика.

– Буду. Но не так. И… не сейчас.

– Я не понимаю, – всхлипнула Сайка. – Ты же это всё устроил, типа чтобы мы стали известнее, а теперь нас вообще не будет?

– Ну всё. Забудь его. – Эмиль приобнял её за плечи. – Он же уже давно умер. Надо продолжать жить.

– Эй! Я жив! – Я щёлкнул пальцами перед его носом. Эмиль вздрогнул и посмотрел на меня, но потом его взгляд снова соскользнул на Сайку.

– Да идите вы все в жопу, – тихонько произнёс я, чтобы «все» не услышали, и позвал Джонни с собой. Мы немного побродили по ночному городу, и он сообщил мне, что устроился официантом в свежеоткрывшееся Heavy Metal Cafe. Я подумал, что староват он уже официантом работать, но не бизнес же ему свой создавать, в самом деле! Теперь сообщить другу о своём успехе мне стало особенно затруднительно. Так ничего ему и не сказав, я вернулся домой.

В этот довольно поздний час Зарифа уже спала, а мама дремала перед монотонно тарахтящим телевизором с пультом в руках. Я тихо прошёл в кухню, где мама всегда оставляла мне ужин, более или менее остывший в зависимости от того, во сколько я приходил. В этот раз ужина я не нашёл. Всё было вымыто дочиста и разложено по шкафчикам. В недоумении пошарив по полкам холодильника, я обнаружил немного сыра, колбасу и полпачки творога. В хлебнице доживала свои дни какая-то несчастная горбушка. Отложив часть колбасы для своего мистического питомца, я грустно съел остальное, гадая, почему же мама ничего не оставила мне. Когда я шёл через гостиную в свою комнату, мама вдруг проснулась и взвизгнула, увидев меня, да так, словно я был дохлой крысой, на которую она чуть не наступила в потёмках двора.

– Это ты?!

– А кто ещё это может быть?

– Я думала, ты… Ой. Какой мне дурацкий сон приснился, ты не представляешь! Ты поел?

– Не то чтобы. Так, нашёл какой-то кусочек засохшего сыра и корочку хлеба, – сказал я, пряча за спиной колбасу.

– Ой! – Мама вскочила с дивана. – Я что, покушать тебе не оставила? А я думала, мне приснилось… – Она с ужасом посмотрела на меня.

– Что тебе приснилось? Что?

– Так… ничего. Глупости. Не хочу я рассказывать, не хочу. – Мама замахала на меня руками, как будто муху в окно выдворяла из квартиры.

Я и без её объяснений примерно догадывался, в чём дело. Следовало бы закатить истерику, топать ногами и орать, что я живой, что моя смерть – розыгрыш, и они все посходили с ума, позволив игре так завладеть своим разумом, но я просто пошёл к себе и начал кормить крысиного короля, аккуратно разделив колбасу на двенадцать одинаковых кусочков. «Не противься неизбежному», – сказал мне Ниязи, и я решил подчиниться. Интересно, к чему это всё приведёт? Меня официально признают мёртвым, мои документы станут недействительными, я не смогу выехать из страны и навечно останусь в Баку, как Тангейзер в Герзельберге, вот только прекрасной Венеры у меня не будет.

Почему-то я проспал до часу дня. Чувствуя себя по причине пересыпа скверно, я решил остаться в постели и, если получится, умереть по-настоящему. Закрыв глаза, я слушал звуки дома и улицы. Под полом нежно шебуршили крысы, иногда попискивая. Лилась вода в ванной комнате. Во дворе соседка громко отчитывала своё чумазое дитя. Под этим верхним слоем пронзительных звуков тяжело ворочался гул больших железных чудищ, ненасытно пожиравших землю проплешин, оставшихся от разрушенных домов, чтобы вырыть огромную яму, в которую воткнут высотку, и в тени её испуганно замрут оставшиеся старинные особняки. Я уже привык к этому звуку, хотя, подозреваю, он медленно разрушал мой мозг, но стоило мне заострить на нём внимание, как он тут же начинал сводить меня с ума. Из-за него я старался реже находиться дома и даже, бывало, завидовал Зарифе и маме, когда они уходили на работу.

И тут в привычную какофонию звуков вмешался ещё один – неожиданный и сулящий нечто особенное. То были голоса мамы и Зарифы, и доносились они снизу, с улицы. С трудом я выполз из постели и сел на подоконник, глядя вниз. Сразу стало ясно, что они начали ссориться, и эта склока набирала обороты, вовлекая зрителей. Начало я пропустил, но понял, что лысым яблочком раздора стал Бахрам, который был здесь же и пытался утихомирить разбушевавшихся женщин – совсем не имеет инстинкта самосохранения, бедняжка.

– Как ты себя ведёшь! На глазах у всей улицы! – вопила мама.

– Ты на себя посмотри! Если бы не твои вопли, никто бы внимания вообще не обратил!

– Притащили голодранца на мою голову, ещё и обнимаетесь с ним на глазах у всех соседей!

– Ты рупор возьми, а то ещё не все услышали! Сказать, что мы ещё с ним делаем? Сказать?

После этих слов Зарифы количество людей на балконе второго этажа дома напротив резко увеличилось. Не стесняясь, человек восемь перевесились через заржавевшие перила и внимательно наблюдали за разворачивающимся сюжетом. Бахрам попытался увести Зарифу, но моя сестра отнеслась к его миротворческой деятельности без сочувствия.

– У меня серьёзные намерения, – проблеял Бахрам, испуганно и беспомощно, как все мужчины в такой ситуации. Перед гневом моей матушки все его двадцать лет медитации улетучились без следа. Я послал ему мысленное дружеское объятие – держись, брат.

– Какие ещё намерения?! Не будет моя дочка за кого попало замуж выходить! Зарифа, а ну марш домой! А ты давай пошёл отсюда!

– Никуда он не пойдёт!

Я почему-то, вместо того чтобы наблюдать за этими тремя, внимательно следил за соседским балконом. Мне показалось, он как-то провис под тяжестью стоявших на нём людей, которые разинули рты и старались не упустить ни слова из того, что говорилось. Лично я всегда считал балкон аварийным. Он был весь покрыт широкими трещинами, в которых росли вонючки, уже почти похожие на полноценные деревья.

Мама попыталась схватить Зарифу за руку, Зарифа увернулась и отбежала на середину дороги, а больше они ничего не успели сделать, потому что Бахрам вдруг сгрёб маму в охапку и отскочил вместе с ней к Зарифе, а балкон, перегруженный зрителями, страшно захрустел и сорвался вниз. От грохота вздрогнул наш дом, поднялся клуб пыли, визжали люди. «А я ведь предвидел», – подумал я, глядя на происходящее с бешено колотящимся сердцем. «Бедные деревца», – была моя вторая мысль. Что поделать, я не очень люблю людей. Мама с Зарифой, забыв о своей распре, засуетились в облаке пыли, пытаясь помочь, хотя, конечно, помощи от них не было никакой. Улица оживилась ещё больше, бежали со всех сторон люди, кричали раненые, надрывалась женщина, видимо, ей не удавалось привести в сознание кого-то близкого, потом с конца улицы начал приближаться вой сирен, на место происшествия втиснулись полиция и «Скорая помощь», всех оперативно увезли, а маме, Зарифе, Бахраму и ещё нескольким свидетелям пришлось долго объяснять, что тут произошло.

Когда они вернулись домой (вместе с Бахрамом), вид у них был удручённый. Я их понимал: не хотелось бы мне стать косвенной причиной травм, а то и гибели нескольких людей. Они собрались в гостиной. Желания выходить к ним у меня не было, и я тихонько сидел в комнате, пытаясь придумать какую-нибудь незатейливую мелодию, когда пришло сообщение от Ниязи. «Привет! Что у тебя новенького?» – осведомлялся он как ни в чём не бывало. Мне очень хотелось поговорить с кем-то, и беседа с Ниязи сейчас не казалась худшим вариантом. Я сжато поведал ему о том, что произошло. «Но из-за чего они так ругались?» – удивился Ниязи. «Из-за Бахрама, помнишь, которого ты к нам привёл. У Зарифы с ним, как я понял, серьёзный роман». – «И ты хочешь сказать, что твоя мама против?». – «Она просто в бешенстве». – «Но почему?!!» – «Потому что он ненадёжный. Говорит, он голодранец». В ответ на это Ниязи прислал мне огромное количество смайликов, смеющихся до слёз. А потом текст: «Это Бахрам-то голодранец?! Чтоб я был таким голодранцем!» И он рассказал мне о семье Бахрама. Которая оказалась не просто богата, а сказочно богата, и Бахрам являлся единственным ребёнком в семье. Добрым, но своенравным и непреклонным. Он пресёк все попытки родителей разбаловать себя, превратив в ублюдка, считающего, что ему всё дозволено, а вместо этого получил в Германии медицинское образование, после чего уехал на Тибет. И он всё ещё оставался единственным наследником своего отца. «Так что на месте твоей мамы я бы вцепился в Бахрама, как Кракен в корабль, и беспокоился бы скорее о том, как его родители примут Зарифу, потому что, уж извини меня… но они мечтали о невесте совсем из другой семьи».

Неужели Зарифа ничего не сказала маме? Или Бахрам ничего не сказал Зарифе? И то, и другое виделось мне возможным. С Зарифы станется не сказать ничего из вредности, а Бахрам мог таким образом проверять избранницу на искренность чувств. Я решил серьёзно поговорить с ним на правах брата.

Мы уединились в моей комнате, я плотно прикрыл двери, чтобы ни мама, ни Зарифа нас не услышали, хотя, вероятно, такая секретность ещё больше возбудила их любопытство.

Я сразу перешёл к делу:

– Слушайте, Бахрам, я скоро уезжаю, скорее всего навсегда. И мне надо знать, что с моей сестрой всё будет в порядке.

Он молчал. Я тоже упорно молчал, вынуждая его ответить что-нибудь.

– Зарифа – удивительная девушка, – сказал он наконец. – Такая… открытая всему новому. И её картины такие духовные. Думаю, с вашего позволения, мы будем счастливы вместе. Хотя ваша мама против. Не понимаю почему.

– Да просто потому, что она мать. – Я нетерпеливо взмахнул рукой. – И, как всякий советский человек, она не верит никому, не знает ничего о свободе выбора, о самовыражении и о том, что можно жить не так, как положено, а так, как хочется. Ну, кроме того, она беспокоится о том, на что… вы будете жить. Зарифа недавно ушла с работы…

– Да, это был очень разумный поступок.

– Я тоже так думаю, но мама у нас прагматик.

– В любом случае эта проблема скоро решится, потому что я приглашу Зарифу и вашу маму познакомиться с моими родителями… Вас, я так понимаю, звать уже бессмысленно?

– Для всех живых я почти умер, – мрачно подтвердил я.

– И даже для тех, кто вас любит? – спросил Бахрам, пристально глядя на меня.

– А кто меня любит?

После незабываемых событий этого дня произошла ещё одна странная вещь. Дядю Рауфа, так и не оставившего попыток вывести крысоволка, укусила за палец одна из его пленниц. Его дикие, словно предсмертные вопли разбудили всех жителей дома ранним утром, в то самое время, когда сны становятся длиннее и слаще. Перепуганные спросонок, мы повыскакивали на балкон кто в пижамах и ночных рубашках, а кто, как я, наспех натянув трусы, чтобы увидеть мечущегося по двору дядю Рауфа с вытянутой вперёд рукой и крыс, удирающих во все стороны мимо презрительно-устало наблюдающих за всей этой кутерьмой кошек.

– Укусила меня! Укусила! – надрывался дядя Рауф, и вот уже второй раз на неделе нашу узенькую улицу огласило глиссандо сирены «Скорой помощи» – си-бемоль, фа-бекар, образующие пугающий тритон – diabolus in musica, запрещённый к использованию в музыке позднего Средневековья и барокко. Дядю Рауфа увезли, я мысленно помахал ему на прощание ручкой, одновременно и жалея его, и радуясь вселенской справедливости: всё-таки насчёт крыс он был не прав, а излишняя инициативность, как известно, наказуема.

– Неспокойно как-то в нашем доме в последнее время, – сказал кто-то из соседей, и остальные согласились. Многие остались во дворе, чтобы обсудить события минувших дней, а я, начав ловить странные взгляды трёх сестёр-эриний на своих скромных просторных трусах, стыдливо удалился.

Позже, листая ленту новостей в своём дохлом Facebook, без особой надежды найти что-то хоть сколько-нибудь интересное, но по укоренившейся привычке, я наткнулся на неожиданную и странную новость: журналистку Мадину Худатову засунули в тюрьму, да не за клевету и сквернословие, и даже не за драку в общественном месте, а за хранение и распространение наркотиков. В этом явно чувствовался размах Ниязи, который пообещал Прекраснейшей правосудие, и, хотя повод для заключения был более чем надуманным, в целом я счёл, что и он сгодится, ведь такой статьи, как «Оскорбления, вонь в интернете, пустые угрозы и разжигание ненависти», не существует, но лично я людей, подобных Худатовой, изолировал бы от общества.

«Это ты Худатову посадил?» – не удержался я от вопроса. Мне нужно было знать, до каких пределов распространяется могущество Ниязи. «Её посадили её мерзкий характер и тупая агрессия. У меня просто есть друг-прокурор, который меня очень ценит». Тут я обрадовался, что Ниязи вроде бы не держал на меня зла за совершённые над ним слегка насильственные действия. Если подумать, он вообще был хороший мужик, весёлый, беззлобный, и надо было бы перед отъездом с ним помириться окончательно, но только не прямо сейчас, а не то он решил бы – я испугался, что он отправит за решётку и меня.

Бахрам сдержал своё слово и позвал маму с Зарифой в гости к своим родителям.

– Что за люди такие? – возмущалась мама. – Почему это мы должны к ним идти, а не они к нам, как полагается?! Они совсем не уважают традиции? Буду я ещё ходить ко всяким!

Но Зарифа намекнула ей, что матери девицы, которой слегка за тридцать, не следует проявлять строптивость, и в один прекрасный погожий день мама нацепила своё самое нарядное платье, увесилась пресловутым золотом (через стену я слышал, как Зарифа ругается с ней, пытаясь убедить, что это убожество и лучше ничего не надевать вообще, чем так выставляться, на что мама заявила: «Ничего, пусть видят, что мы не нищие какие-нибудь и мою дочку абы как содержать нельзя!»), Зарифа нарисовала себе красивое, но не слишком яркое лицо, Бахрам зашёл за ними пешком (чтобы не шокировать маму раньше времени роскошным автомобилем), и они шумно отбыли.

Я снова остался один, но на этот раз мне казалось, что я совсем один, как будто мама и Зарифа покинули меня навсегда, словно это они уехали в другую страну. Пустая квартира впервые показалась мне чужой и неприветливой. Она словно выдавливала меня из себя, как занозу, и я сдался, сбежал и, выйдя под небо, почувствовал себя свободным. Почему-то заткнулись, выдохшись, все неугомонные пожирающие землю чудовища, притаился ветер, а мои собственные шаги казались мне более широкими, чем обычно.

Проходя мимо одного банка, я заметил машину Мики, а затем и его самого. Он вышел с важным видом, потея в своём слишком тёплом для сентября костюме, сжав в одной руке картонный стаканчик с кофе – непременный атрибут любого делового миллениала, а в другой – тонкую жёлтую папку наверняка с чрезвычайно важными документами и телефон. От телефона к голове Мики тянулся проводок наушников, и он громко разговаривал, словно бы сам с собой, производя впечатление сумасшедшего. Я подошёл к нему и крикнул «Привет!», но удостоился только равнодушного беглого взгляда, после чего Мика, продолжая болтать, влез в машину со всем своим барахлом, подал засуетившемуся стоянщику копеечку и начал отъезжать.

– Ну и хрен с тобой, – сказал я и продолжил свой путь, с настроением не то чтобы испортившимся, но слегка затенённым на горизонте тучей неоформившейся мысли.

На площади Фонтанов я заглянул в Heavy Metal Cafe. Измученно улыбающиеся официанты у дверей сразу же предупредили меня, что мест нет и не будет, чему я не удивился: до тех пор пока вся продвинутая молодёжь не сделает здесь селфи и не зачекинится, их завышенные цены никого не испугают. Я ответил им, что ищу Джонни. Они подали Джонни. Моего лучшего друга было не узнать – лакейская улыбочка, таящая в своих углах пожелание сдохнуть. К счастью, при виде меня эта улыбочка у него поулеглась.