Читать книгу "Не спи под инжировым деревом"

– А, это ты, – буркнул он. Я испытал облегчение.

– Я, и я всё ещё жив, а не покончил с собой.

– Да? П…ц! А я тут е…шу, времени нет даже покурить.

– Я что пришёл… Хотел тебе рассказать…

Тут Джонни позвали, он отвлёкся, и бросив мне: «Сорян, видишь, что тут у нас, потом расскажешь», – убежал. В его последнем обращении ко мне не было ни одного матерного слова, и это показалось мне зловещим признаком.

– Да, пропал чувак, – вздохнул один из официантов, глядя вслед моему другу.

– В каком смысле? – спросил я, встревожившись.

– Ещё пару дней назад играл в легендарной группе. Death and Resurrection. Их лидер летом покончил с собой. А теперь вот они распались.

– Логично. Нет лидера – нет группы. Он им песни писал, а теперь кто будет? – добавил другой.

– Вот жаль. Этот чувак мог стать легендой. – Первый официант огорчённо развёл руками, на которых я заметил характерные гитарные мозоли.

– Да мудак он был, – злобно выплюнул второй. – Если бы у меня такой талант был, я бы себя не убил. И ещё по такой мудацкой причине.

– Ладно, я пойду, – короткий диалог этих двоих вызвал во мне и гордость и досаду. Хотелось выкрикнуть им в лица: «Если я такой талантливый и музыка моя такая офигенная, что же вы раньше ничего обо мне не знали?!» Они даже не посмотрели на меня, поглощённые обсуждением моего безвременного ухода.

Я продолжил обход города, мне казалось важным непременно ещё раз увидеть все места, которые я любил, а может быть, я успею посмотреть и те, в которых никогда не бывал, но хотел побывать. И, пока я шёл, меня поражало количество людей на улицах. Такое впечатление, что в этом городе никто не работает. Или все работают сами на себя. Успешные владельцы малого бизнеса, фрилансеры, фотографы, смм-менеджеры, дизайнеры, стартаперы – куда ни кинь взгляд. Кто из них действительно владел своей профессией и кем из них владела профессия?

Спустившись в подземный переход, я отдал свои уши на растерзание уличному певцу с акустической гитарой – у него кадык был больше всех остальных частей тела, а горланил он так, словно двух дерущихся котов поместили в жестяное ведро. Люди ускоряли ход, оказавшись в зоне звукового поражения его слезливых турецких песен, но были и те, кому нравилось, за счёт них и росла жиденькая кучка денег в раскрытом футляре на полу.

– Ай, Тарлан, может, его возьмём в нашу группу? – услышал я задорный голос где-то впереди себя.

– Тогда мы сможем шантажировать людей. Типа: купите наши диски и майки, а то он не заткнётся.

Тарлан, наш Тарлан, шёл шагах в десяти от меня в компании пятерых пацанов, старшему из которых было не больше двадцати. Я приблизился, чтобы поздороваться, и заодно немного подслушал их разговор.

– А может, кому-то понравится? Есть же люди, которые слушают Узеира…

– Ты называешь их людьми?! Честно говоря, вот не прогневается на меня Бог, но я бы устроил концерт Узеира, запер двери и поджёг… После такой чистки, думаю, ситуация в стране сильно улучшилась бы. По всем показателям.

– Вот, между прочим, это идея!

– Тарлан! Тарлан! – крикнул я и ужаснулся, как неожиданно громко прозвучал мой голос. Мой «подмастерье», как я его называл когда-то, оглянулся, пошарил глазами по пустому пространству вокруг меня, пожал плечами и вернулся к разговору. Из вредности и ради чистоты эксперимента я ещё раз позвал его по имени, с тем же результатом. Он видел, но не узнавал меня.

Тогда я решился на отчаянный шаг. Уединившись на одной из наименее популярных аллей бульвара, я позвонил Сайке. Она не ответила, но сама перезвонила через пару минут.

– Ты… зачем мне звонишь? – Её голос звучал так слабенько, словно она была на грани обморока, ну, или делала вид.

– Просто хотел узнать, как дела, – это было самое мерзкое, самое пошлое, что я мог сказать в такой ситуации, но в данный момент мне было ой как не до проявлений альтруизма. Происходила какая-то чертовщина, и мне было нужно разобраться.

– Всё нормально. Ты разбил мой телефон, поругался со мной, обвинил непонятно в чём, но быванда бывает да. Я нормуль.

– Чем занимаешься?

– Так да. Всяким. Ния… – она запнулась, но потом мужественно продолжила: –…зи вот начал мой Instagram раскручивать…

– Это ещё зачем? – изумился я.

– Хочу быть блогером.

Сайка? Блогером? «Но как ты будешь блогером, если ты не умеешь писать хотя бы более-менее связные тексты?» – чуть было не спросил я, но потом подумал: а что меня тут удивляет?

– Не сомневаюсь, у тебя будут десятки тысяч подписчиков. Только не делай себе пластических операций. Ты и так красивая.

– Как странно. Ниязи то же самое сказал. Один в один прямо.

«Упоминаешь Ниязи через каждое предложение?» – мысленно сказал я ей. Впрочем, это больше не моё дело. У меня в ящике стола лежит билет на самолёт, и этот билет – в один конец. Чтобы купить его, мне пришлось продать Сирингу, но, боюсь, это будет не самая большая жертва, на которую мне пришлось пойти ради заветного путешествия.

От родителей Бахрама мама с Зарифой вернулись необычайно молчаливые. По выражениям их лиц я пытался понять, что произошло, но Зарифа была в маске полного макияжа, к которой я не привык, а мама выглядела просто как человек, который всю жизнь считал, что Земля плоская, и вдруг побывал в космосе.

– Что там было? Ну что там было? – приставал я к ним, но мама вместо ответа прилегла на диван, а Зарифа сказала:

– Да ничего особенного. Посидели, чай попили, поговорили на общие темы. Вроде нормальные люди. Только немножко теряются в такой огромной квартире.

– У них в прихожей мраморные полы. С мозаикой, – простонала с дивана мама.

– Ну ничего, ради любви можно и это потерпеть, – поддразнил я её.

– А прихожая больше, чем вся наша квартира! И лестница там на второй этаж, и перила золотые! Огромные люстры хрустальные – в каждой комнате! И на потолке – росписи!

– Ужасная безвкусица, – обобщила Зарифа.

– Очень дорого и красиво, – возразила мама.

– Просто позорище. Видел бы ты эти росписи. Как будто кошка рисовала. Я даже не думала, что в природе такие цвета существуют. Хорошо, что мы там жить не будем. Бедный Бахрам. Ты заметила, как он стеснялся? Старался отвлечь нас от рассматривания этих достопримечательностей. Наша квартира ему намного больше нравится. Он сказал, что в восторге от нашей старинной лепки и от деревянных дверей.

– Он точно тебя любит? – это в маме запульсировала практическая жилка, призывая убедиться, что богатый жених не сорвётся вдруг с крючка.

– Точно. Я что-то есть хочу.

– А ты знала, что он из такой семьи, или он тебе не сказал? – спросил я Зарифу.

– Сейчас биточки с гречкой греть поставлю. – Мама вскочила с дивана и поспешила на кухню.

– Так знала ты или нет? – повторил я свой вопрос, не дождавшись ответа. Зарифа почему-то молчала.

– Эй! Ты что, не разговариваешь со мной?

Зарифа посмотрела на меня и ахнула, прикрыв рот обеими руками.

– И что это значит? – бесстрастно поинтересовался я.

– Не значит. Ничего. Я думала, ты…

– Ты думала – я что? Покончил с собой и лежу на Ясамальском кладбище? Ты тоже так думала?

– Что за глупости? – Зарифа попыталась возмутиться, но выглядела неуверенно.

Тут я, каюсь, психанул и убежал в свою комнату, но не для того, чтобы закрыться там и рыдать, а для того, чтобы включить ноут, зайти в Facebook и капслоком написать статус: «Я НЕ ПОКОНЧИЛ С СОБОЙ! ЭТО ВСЁ БЫЛ ОГРОМНЫЙ РОЗЫГРЫШ! В МОЕЙ МОГИЛЕ ЛЕЖИТ БЕЗВРЕМЕННО СКОНЧАВШИЙСЯ АЛКОГОЛИК ПО ИМЕНИ ВИТАЛИК!» Не прошло и минуты, как с двух сторон на меня начали наступать оповещения, отрывистые пронзительные сигналы наперебой уведомляли меня о том, что кто-то прокомментировал мою публикацию. Одновременно хотелось убежать подальше, чтобы никогда больше в глаза не видеть интернета, и немедленно открыть и прочитать все комментарии. Решив быть храбрым, а главное, последовательным, я всё же зашёл в Facebook.

«Что за идиотские шутки?! Как можно так делать?!!! Человек скончался, а вы… Кто ведёт вообще эту страницу?! Уроды (гневный красный смайлик)».

«Бл*, очень смешно! Матери его и сестре еще это скажите!»

«Vot nadeyus tago kto eto napisal ktoto iz blizkix umret I posmotu togda kak smiyatsa budt. Gospod vse vidit!».

«Джонни, если это ты написал, то это п…ц как не смешно((((».

И так далее, далее, далее. Теперь я знаю, как выглядит безумие: как много маленьких буковок, стоящих в определённом (возможно даже, в случайном) порядке, размножающихся и с упорством утверждающих одну и ту же ложь. Новые комментарии продолжали появляться, и все они убеждали меня, что я мёртв. И тогда я просто смалодушничал и удалил публикацию. В этот момент в лучших традициях психологических триллеров зазвонил телефон.

– Твой подростковый бунт продолжается, а? – Это Ниязи решил напомнить, что моя душа принадлежит ему, так как я сам её продал.

– Я просто хотел, чтобы всё стало как прежде.

– Хорошо ли тебе было прежде? Ты был счастлив?

– По крайней мере, знакомые здоровались со мной на улицах.

– И это делало тебя счастливым?

– А сейчас я что, счастлив?! – заорал я. – Где обещанная тобой слава?! Где богатство? У меня даже группы больше нет!

– Дорогуша, ну ты меня с кем-то путаешь, – возмутился, в свою очередь, Ниязи. – Кто я по-твоему, Коток – Золотой лобок?

На этом месте диалога моя операционная система слегка подвисла.

– Какой лобок?..

– Не суть. Не понимаю, какие ко мне претензии. Группу ты сам распустил.

– Я даже не мог в ней больше играть!

– Для того чтобы стать счастливым, ты должен быть свободным. Балласт расслабляет. Тянет на дно. Мешает добиться цели. Пойми это уже наконец. И перестань трепыхаться. Позволь людям верить в то, что ты стал мучеником.

Не ответив, я дал отбой. А потом вырубил компьютер и телефон, чтобы больше ничего не видеть и не слышать.

Дядю Рауфа, как выяснилось, отпустили домой в тот же день, когда увезли. Всем, кому было охота его слушать (и кому было неохота – тоже), он рассказывал о своих злоключениях, начиная с того момента, как ему пришла в голову идея вывести крысоволка, и заканчивая подробным описанием болезни содоку, от которой умерла наша Мануш. Как я понял, ему предстояли две недели жизни в мучительном страхе перед появлением первых признаков заражения, хотя его рану тщательно продезинфицировали.

Он и мне вынес мозг своими переживаниями. Когда он окликнул меня, спускавшегося по лестнице, по имени, я даже удивился, но потом вспомнил, что дяде Рауфу просто неоткуда было знать, что я умер, ведь для соседей мы хоронили моего отца, а в соцсетях дяди Рауфа, само собой, не было.

– Знаете, что я думаю? Вам нужно примириться с крысами. Тогда всё обойдётся, – сказал я ему.

– Как так? – недоумённо спросил дядя Рауф.

– То, что мы любим, не может причинить нам боль. А созданный нами конфликт будет разгораться всё сильнее и сильнее, пока одна из сторон не погибнет. – Я просто болтал, не заботясь о том, понимает он меня или нет. – Погасите конфликт. Полюбите крыс. И с вами больше никогда не случится ничего плохого. – Я всё же умолчал о том, что сам подкармливал этих вредных грызунов у себя в квартире и со мной не произошло ничего плохого.

– Правда? – Дядя Рауф казался заинтересованным. – А как мне полюбить крыс? Они какают везде и пищат так ночью под полом, спать не дают. Мне приходится среди ночи вставать и топать ногами, чтобы они перестали пищать. И моя жена боится их.

– Они боятся вас больше, чем вы их. Вообще они умные животные. Некоторые держат их как питомцев.

– Но они разносят заразу!

– Если бы вам пришлось жить на улице, вы бы тоже разносили заразу.

Тут дядя Рауф задумался. А потом сказал:

– Тогда я, кажется, знаю, что делать.

Будучи пенсионером, дядя Рауф имел в своём распоряжении огромное количество свободного времени и энтузиазм, которые он употребил на новый вид деятельности. Теперь он отлавливал крыс гуманным способом. Каждую пойманную крысу он, надев плотные рукавицы, тащил в ветеринарную клинику, где несчастным ветеринарам приходилось осматривать её, обрабатывать от паразитов и делать прививки. После этого ошалевшие от такого поворота дела крысы помещались в специальный домик, который дядя Рауф сконструировал сам. Соседи, наблюдая за этим безумием, только сочувственно покачивали головами. Жена дяди Рауфа не переставала причитать и жаловаться, что на это абсурдное занятие её муж тратит почти всю свою пенсию.

– Я хотел им ещё стерилизацию сделать. Но это очень дорого, – посетовал дядя Рауф, в очередной раз подловив меня, чтобы отчитаться о проделанной работе. Я пожалел о том, что дядя Рауф не миллионер. Если бы среди наших крыс прошёл слух, что всех ловят и лишают самого ценного, мы бы очень быстро избавились от их присутствия.

А я тем временем превращался в невидимку в собственном доме. Мама всё чаще стала готовить обеды на двоих, словно забывая обо мне. Мы никогда не были особо близки, но мысль о том, что меня не замечает моя собственная мать, причиняла боль, которая оказалась сильнее, чем я мог вообразить. К тому же она становилась всё более печальной. Однажды я услышал, как она сказала Зарифе:

– Вот ты выйдешь замуж, и останусь я совсем одна. Одна на свете.

– Я буду навещать тебя каждый день, – пообещала подобревшая Зарифа. – Или, если у нас будет большая квартира, я уговорю Бахрама взять тебя к нам. А эту сдавать будешь. Он хороший, добрый, вряд ли мне откажет.

Мама вздохнула.

Однажды я увидел Мануш. Она никак не проявляла себя с тех пор, как Бахрам пообщался с ней, и мы все почти забыли о её существовании. И вот, застав меня дома одного, она появилась из ниоткуда, взирая на меня с неприязнью.

– Давай иди из мой квартира! – потребовала она.

– Щаз дам пойду, – издевательски ответил я, считая, что наши статусы уравнялись и призрак призраку глаз не выклюет.

– Человек без волос сказал, ты уйди!

– Я скоро уйди. Прямо в рай. У меня уже и билет есть.

– Уйди сейчас!

– Мне некуда идти! Но я скоро уеду. Вот, смотрите! – Не знаю, зачем, но я вытащил из ящика стола свой билет и помахал им перед носом Мануш. И в следующую секунду проклял себя за глупость, потому что вздорная тётка изловчилась выхватить бумажку из моих пальцев, чтобы прочитать, что там такое на ней написано.

– Так. Отдайте немедленно.

– Важный бумажка?

– Отдайте.

– Сейчас сломаю! – Она взялась за билет двумя руками, явно собираясь его порвать. Я бросился на неё, но она пнула меня ногой по коленной чашечке, и я услышал страшный треск надрывающейся бумаги. Но тут из-под моего стола раздался звук вылетевшей паркетины, на поле битвы, как резервный боевой отряд, выбежали двенадцать крыс, и у всех были покалеченные хвосты. Мануш, издав дикий вопль, растаяла в воздухе. Мой уцелевший билет опустился на пол. Я подобрал его и положил в карман.

Двенадцать крыс, бывшие раньше крысиным королём, уселись идеальной дугой передо мной.

– Спасибо за помощь, – сказал я, чувствуя себя сумасшедшим. Они не шевелились. Тогда я украл из холодильника кусок ветчины, нарезал и предложил им угощение. Мои друзья расправились с ним, а потом побежали в коридор и встали у входной двери. Я отпер её. Быстро пропищав что-то напоследок, крысы покинули мой дом и, разбежавшись в разные стороны, исчезли.

Так я распрощался с крысиным королём. Каким-то образом зверьки сумели освободиться, и я не мог отделаться от подозрения, что сделали они это только ради меня. Теперь я не должен был беспокоиться о том, что некому будет кормить их, когда я уеду. И всё же было немного грустно, ведь он, король, был одним из последних, кто ещё верил в моё существование. Кстати, что-то давно не было слышно Джонни. После нашей последней встречи я дал ему время, чтобы войти в ритм нового образа жизни, но он так до сих пор и не узнал, что его лучший друг собирается уезжать, а до моего отъезда оставалось тринадцать дней. Я снова направил свои стопы в Heavy Metal Cafe, нарочно выбрав утро буднего дня, чтобы Джонни был не слишком занят.

И всё-таки он был занят, стоял на сцене перед почти пустым залом, с лицом, покрытым вуалью печали, с гитарой в руках, бормоча в микрофон:

– Эту песню я сочинил в память о своём друге, который ушёл от нас слишком рано. – Мне это показалось или он произнёс фразу, в которой не было ни единого матерного слова?!

– Эй, придурок! – позвал я его, стоя в двух шагах от сцены посреди пустого зала, но Джонни закатил глаза и забренчал что-то несуразное на гитаре. После нескольких вступительных аккордов к невнятной музыке прибавилось неразборчивое бормотание. Мне стало стыдно за своего лучшего друга, и это чувство немного приглушило тот ужас, который я испытал, поняв, что и он теперь считает меня погибшим.

– У вас есть что-нибудь вегетарианское? – услышал я знакомый голос и, обернувшись, увидел кукующего за столом в одиночестве Эмиля, который скатился-таки в травоядные. Наверное, в этом была большая доля нашей заслуги, мы постоянно дразнили его вегетарианцем, и вот он стал таким, каким мы хотели его видеть. Так же, как и я стал таким, каким все видели меня. Умершим.

– Мы что-нибудь придумаем, – улыбнулся официант с довольным видом человека, который сейчас обдурит простака, всунув ему бургер без мяса по двойной цене.

Я подкрался к Эмилю сзади и шепнул ему на ухо:

– Саялы всем показывала вашу переписку и издевалась над тобой.

Не знаю, зачем я это сделал. Наверное, то, что все считали меня мёртвым, давало мне ощущение вседозволенности. Бедняга Эмиль подпрыгнул на стуле, пытаясь понять, кто это сказал, но я уже успел повернуться к нему спиной и отойти, и он меня не узнал, а не узнав, не мог окликнуть и потребовать объяснений.

Я снова сфокусировался на Джонни и предпринял последние отчаянные попытки привлечь его внимание. Размахивал руками, звал его по имени, даже думал сдёрнуть его со сцены за штанину. Но он пел и пел свою тоскливую песню, а один из официантов оттеснил меня от сцены, снимая Джонни на телефон. Когда мой друг наконец закруглился со своим этим странным выступлением, я подошёл к нему.

– Здравствуй, Джонни.

– М-м. Привет. – Узнавания в его взгляде было не больше, чем заинтересованности во взгляде рыбы.

– Как жизнь?

– Мы знакомы? – со свойственной ему прямотой спросил Джонни.

– Ну хватит! – разозлился я. – Эмиль, Мика, Тарлан, они, допустим, чихать на меня хотели, но ты?! Тоже играешь в их игры? Кончай симулировать амнезию!

– Не вкурил.

– Хватит! Ты же мой лучший друг, – это прозвучало по-детски, но мне было уже всё равно. Я хотел достучаться до него во что бы то ни стало, снять с себя это злое заклятие, которое упорно разлучало меня с теми немногими, кем я дорожил.

– Мой лучший друг сдох. Отстань от меня, стрёмный чувак, – злобно ответил Джонни. Я пошёл на крайние меры:

– Однажды, когда нам было по восемь лет, я сбежал из дома и спрятался у тебя, помнишь? И моя мама пришла к тебе домой, а ты ей сказал, что я решил стать святым отшельником и уплыл на лодке на остров Наргин, чтобы поселиться на маяке. А она тебя за ухо оттаскала, чтобы ты правду сказал.

Несколько мгновений Джонни молчал, глядя на меня с ненавистью и недоверием.

– Это кто угодно мог тебе растрепать.

– Да, бл…, кто?!

Редкие люди за столами стали на меня поглядывать. Одним из них был Эмиль, который начал демонстративно качать головой, чем окончательно вывел меня из себя.

– Что?! Здесь место для любителей тяжёлой музыки, не хочешь слышать крепких слов – вали в детское кафе!

Он нахохлился и принялся внимательно смотреть в свой новый смартфон.

– А помнишь, как мы оба были влюблены в Эльнару Садыхову? Ты же никому об этом не рассказывал! Мы не разговаривали ещё из-за этого целую неделю. А как ходили покупать твою первую гитару? И как основали первую группу и назвали её «Сыновья Зла»?!

– Заткнись! – оборвал меня Джонни, а потом подошёл поближе и, угрожающе глядя на меня снизу вверх, тихо добавил: – Я не знаю, кто тебе это всё рассказал и что тебе от меня нужно, но это дурная шутка. Оставь меня в покое.

– Надо же, и ни одного матерного слова.

– Я – официант и не имею права материться на потенциального клиента. Но если ещё раз…

– Так ты, оказывается, всё это время умел говорить по-человечьи?! А я думал, ты и слова-то не все знаешь… Куда ты пошёл?!

Сопровождаемый недоумёнными взглядами коллег и моими гневными окриками, Джонни выскочил на улицу, забежал за угол, в укромное место, и принялся жадно курить – я увидел это, последовав за ним. Я не стал высовываться, и он не заметил меня. Его трясло, он даже не смог с первого раза попасть концом сигареты в огонь зажигалки, и он матерился вполголоса. Мне стало понятно, что придётся нам с ним расстаться. Его лучший друг был мёртв. Хотя, если подумать, он и сам приложил к этому руку.

Итак, я принёс Джонни в жертву маленькому злобному божку Ниязи, который, по сути, не дал мне ничего взамен. Оставалась Сайка, которая писала мне несколько раз на дню, вымаливая моё прощение, хотя и в её сообщениях проскальзывали иногда траурные нотки, как будто она беседовала с умершим возлюбленным на его могиле. Но она всё ещё считала меня живым. Такая стойкость поразила меня, и я решил ей позвонить. Сайка заслужила право знать, что я уезжаю.

Она очень обрадовалась моему звонку, а потом, когда я сказал ей, что хочу встретиться, внезапно разрыдалась, вызвав давно покинувшее меня чувство угрызений совести. А ведь я уже почти забыл лицо моей некогда любимой.

Встреча состоялась в Губернаторском саду, у нового фонтана с позолоченными тритонами, за беломраморной аркадой, выглядящей как пластмассовая декорация к высокобюджетной, напичканной спецэффектами и пластиковыми доспехами голливудской киноподелке.

Сайка была красивее, чем прежде, а может быть, это мне после долгой разлуки так показалось. Мне вдруг страшно захотелось её, но мы не смогли бы уединиться ни у меня, ни у неё дома, да и было бы верхом цинизма поступить так с девушкой, которую я собрался бросить. И тем не менее я сказал:

– Ты стала ещё красивее. Общение с Ниязи пошло тебе на пользу.

– Он мой друг, – упрямо повторила она фразу, которой отвечала на любые мои упрёки по этому поводу. – Ты опять начинаешь? Для этого меня позвал?

– Нет. Прости. Я хотел сказать тебе, что уезжаю.

– Куда? Когда? Надолго?

– В UK. Навсегда. Скорее всего. То есть мне там работу предложили, посмотрим, что получится.

– Как навсегда?! Ты мне сейчас только об этом говоришь?! Когда ты получил работу?

– Недавно.

– А я что? Меня берёшь и вот так выбрасываешь?! – на пронзительный Сайкин крик уже начали с любопытством оборачиваться прохожие, и я пожалел, что нельзя затащить её в густые заросли кустов – сразу прибежит полицейский и начнёт требовать денег за разврат, даже если мы будем стоять в метре друг от друга.

– Тихо, не кричи, пожалуйста.

– Не кричать? Я что тебе?! Я думала, у нас всё серьёзно! Ты же говорил, что любишь меня! – И она снова начала плакать, выдавая едва ли меньше воды, чем работающий рядом фонтан. – Зачем ты врал мне?!

– Я не врал… – Зачем я только встретился с ней? Знал же, как всё будет. – Но это же мечта всей моей жизни, ты знаешь. Я не смогу здесь жить. Все думают, я умер.

– Ну и что?!

– Ты не понимаешь. Меня родная мать считает умершим! Я еду в своём доме ворую, потому что на меня она больше не готовит! Последний раз она говорила со мной три дня назад, и то наверняка думала, что я – призрак. Джонни сегодня послал меня – не узнал! Для этой страны я не существую, Сайка!

– Ты что, голодный ходишь? – ужаснулась она. Похоже, это был единственный факт из всех приведённых мной, который она смогла осмыслить.

– Перебиваюсь подножным кормом. Я не могу не уехать. Ты понимаешь?

– Тогда возьми меня с собой!

Мольба и отчаянье в её глазах заставили бы дрогнуть и более чёрствое сердце, чем моё. Я оказался в очень затруднительном положении. Приведи я ей все аргументы против этой идеи – и она закидает меня клятвами быть хорошей, терпеливой, удобной и будет верить в это, и доказать, что она не сможет быть такой в силу своей природы, я не смогу. Просто признаться, что я больше не люблю её и не вижу своего будущего с ней, было бы честно, но для таких откровений я всегда был слишком слаб.

Увидев мои колебания, Сайка прижалась ко мне, как испуганное больное животное к хозяину. Как же давно я не испытывал прикосновения создания такого тёплого и мягкого! Знакомый запах её волос пробудил во мне отголоски забытых чувств, и в этот момент я решил, что, возможно, смогу смириться с ней.

– Ты сможешь бросить семью и друзей? Поехать в неизвестность?

– Смогу! – Сайка запрокинула голову, с обожанием и надеждой глядя на меня. Не удержавшись, я поцеловал её. Этот поцелуй, хотя и не вызвал во мне никаких душевных или эротических переживаний, принёс спокойствие. По крайней мере, что-то осталось от моей старой жизни. Сайкины губы были солёные от слёз, и это тоже было привычным.

– Тогда давай сделаем так. Я уеду, устроюсь там, а когда станет ясно, что всё наладилось, – заберу тебя к себе. – Это было равноценно предложению руки и сердца, и это пугало сильнее, чем игра в смерть, которую затеяли мы с Ниязи.

Вернувшись домой, я узнал, что Зарифа и Бахрам подали заявление в загс. Ни мама, ни сама Зарифа не осчастливили меня, умершего, этой новостью, я понял, что произошло, из их разговора между собой.

– Не слишком ли вы поторопились? – спросил я как можно громче, от чего обе начали растерянно оглядывать комнату, то замечая меня, то снова упуская из виду.

– Странная у нас квартира, – задумчиво произнесла мама. – Кто умирает – все остаются. Я до сих пор иногда слышу его голос, – и она заплакала. Зарифа дала ей форы в полминуты, а потом тоже начала лить слёзы. От злости я долбанул кулаком по стеклу витрины с посудой. Стекло взорвалось, а из моей руки полилась кровь. Зато мама с Зарифой перестали плакать, вскочили, забегали, начали посылать друг друга за веником и совком.

– Эти призраки! – Мама с яростью размахивала веником, ещё больше разгоняя осколки по полу. – Надо опять позвать эту, как её там, Мехбару.

– Ты что? Она же в прошлый раз облажалась и вообще ничего не сделала, только деньги взяла! – Зарифа, потоптавшись на месте, влезла обратно на диван и принялась подравнивать пилочкой длинные ногти.

– Твой брат стоял рядом и говорил ей гадости, поэтому она не смогла… Он был такой… никому не доверял. – Мамины глаза снова наполнились слезами, а я заорал:

– Это ты никому не доверяешь, кроме всяких шарлатанов, у которых на лбу написано «шарлатан»!

– Самоубийцы никогда не успокаиваются, – продолжала рассуждать мама. – А если я захочу продать квартиру? Кто же её купит?

– Ну конечно, – язвительно произнёс я. – Что значит потеря сына по сравнению с невозможностью произвести выгодную куплю-продажу?

– Мне интересно, как они с Мануш поладят, – сказала Зарифа. – Думаю, он ей покажет, кто в доме хозяин. А вообще, мне лично неприятно, что мой брат вот так вот застрял здесь, и ни туда, ни сюда. Я спрошу Бахрама, он сможет помочь.

– Бедный мой мальчик, – снова начала причитать мама под моим возмущённым взглядом, продолжая энергично сгребать осколки в кучу. – У него в лице было что-то такое… Я всегда чувствовала, что потеряю его.

Что я мог сделать, кроме как пойти промывать и заклеивать свои раны?

В моей комнате меня поджидал ещё один сюрприз. Вся моя одежда исчезла без следа. Я был в ярости и долго, но безуспешно кричал, пытаясь выяснить, куда делись мои вещи. Ответ пришёл с неожиданной стороны. На мои крики из пустого шкафа вылезла Мануш и сообщила не без злорадства:

– Твоя мать всё собирала и несла мечеть.

К счастью, она сохранила диски с музыкой и наброски песен. Ноутбук я обнаружил в комнате Зарифы, откуда забрал его без зазрения совести и спрятал в укромное место.

До отъезда оставалась неделя.

Ночью Зарифа зашла в мою комнату, когда я мучился бессонницей, постояла возле моего стола и ушла, ничего не сказав. Я так и не понял, она скучала по мне или просто ходила во сне, причём ни первого, ни второго за ней никогда не наблюдалось. Ранним утром, когда мне удалось задремать, Сайка написала мне, чтобы я спустился вниз – сообразила, что если поднимется она, то у мамы могут возникнуть вопросы, ведь я как бы уже не жил здесь.

– Я тебе принесла вот, а то ты вчера сказал, что тебе нечего есть. – И она протянула мне тяжёлый и объёмный пакет, с кастрюлями, судя по всему. Я сердечно поблагодарил её, удивлённый такой самоотверженностью: обычно Сайку невозможно было заставить проснуться рано.

– Какие у тебя планы на сегодня? – спросила она, толсто намекая на свидание. В планах у меня было бродить по квартире, как привидение, и страдать, а потом, может быть, погулять по городу в одиночестве, прощаясь с любимыми местами, и я ответил:

– Буду занят подготовкой… Ну, ты понимаешь, документы, вещи и всё такое.

– На какое число у тебя билет?

Мне почему-то не хотелось ставить её в известность, и я замялся.

– Я… не помню. – Пусть уж лучше считает меня рассеянной до лёгкого безумия творческой личностью, чем змеёй подколодной, которой я, наверное, и являюсь. – Всё время забываю дату.

Зная меня уже три года, Сайка не особенно удивилась, только кивнула.

– Ну, ты мне скажи, я приеду тебя провожать, – смиренно попросила она, чмокнула меня в губы и пошла прочь.

По пути в квартиру я наткнулся на дядю Рауфа: он торчал на балконе перед своей входной дверью, держа в руках крысу, одетую в крошечную красную шлейку с поводком.

– Доброе утро, дядя Рауф! – рискнул я. Пусть даже он заболтает меня до полной отключки, всё равно хотелось узнать, что у него с этой крысой.

– А, салам-салам!

– Кто это у вас такой пушистый?

– А, это мой Джигярчик[27]27
  Джигярчик – печёночка – ласкательное слово (азерб.).


[Закрыть]. Я всех крыс отпускаю, а с этим мы подружились так, всё время у меня на руках сидеть хочет. Вот я ему поводок купил, чтобы не скучал без меня. И спит он со мной вместе. В постель его к себе беру.

– В постель – это опасно, – заботливо предостерёг я дядю Рауфа. – Животное маленькое, вы можете его случайно раздавить во сне.

– Да, но что поделать… А ты молодец, что моих крыс выпускал. Дурное это было дело. Они такие хорошие зверьки…

– А я уезжаю на днях. В Англию. Навсегда.

– Как так – навсегда? А как же Зохра и Зарифа? И невеста твоя?

– Еду работать, останусь там. Невесту заберу к себе, как устроюсь. Вы с мамой об этом не говорите только. Она не очень-то счастлива. Считает, что раз я уехал, то как будто умер.

– Нехорошо это – мать и сестру бросать, – завёлся было дядя Рауф, но я с недавно обретённой решительностью оборвал его словами:

– Я не должен быть несчастным только потому, что кому-то так будет спокойнее. До свидания.

Оставшиеся дни я посвятил экспериментам: ходил по местам, где мог с высокой долей вероятности встретить знакомых, и проверял, как они реагируют на меня. Удалось сделать кое-какие выводы. Все знакомые, осведомлённые о моей смерти через Facebook, видели меня, но принимали за другого, постороннего человека, так же как и друзья, изначально осведомлённые о шутке, но попавшие под влияние массового убеждения. Мама и Зарифа, очевидно, не могли ожидать увидеть постороннего человека у себя в доме, зато привыкли за годы жизни в обществе Мануш к призракам, так что, ощущая моё присутствие и слыша мои ремарки к своим разговорам, думали, что и я стал призраком. Сайка, чья любовь оказалась сильнее, чем я думал, продолжала узнавать меня, но и её восприятие реальности иногда искажалось под давлением всеобщего безумия, и тогда она терялась и начинала вести себя так, словно потеряла меня. И только три человека абсолютно верили в моё существование: наивный безумец дядя Рауф, Бахрам, высоко осознанный и видящий вещи такими, какие они есть, и Ниязи.