Читать книгу "Не спи под инжировым деревом"

Подошёл оживлённый официант, который обращался с нами, как со старыми приятелями, и вовсю кокетничал с Сайкой.

– Я буду суп с морепродуктами, – сказала Сайка.

– К сожалению, сегодня мы его не можем приготовить. – На лице гарсона появилась виноватая улыбочка. – Но могу порекомендовать… – Он наклонился и начал тыкать пальцем в меню, что-то воодушевлённо объясняя. А я повернул голову в сторону единственного, помимо нашего, занятого столика и вдруг увидел своего одноклассника Сеймура, который перевёлся из нашей школы в другую в девятом классе. В начальных классах, помнится, мы даже дружили.

– Сёма, привет! – крикнул я, забыв, что мне полагается сейчас вообще-то тихо-мирно лежать в могиле, и взмахнул рукой высоко над головами собравшихся. Сёма обернулся, ища глазами окликнувшего, пару раз его взгляд безразлично скользнул по мне, после чего с недоумённым видом он вернулся к своим делам. Я пожал плечами.

– Что за Сёма? – спросил Ниязи, как мне показалось, почему-то ревниво.

– Учились вместе до девятого класса.

– А что он, не узнал тебя? Наверное, думает, что ты умер, и теперь не знает, как реагировать.

– Да его вроде нет даже у меня в друзьях на Фейсбуке. Откуда ему знать, что я умер? Я вообще думал, что он давно за границей, – попытался я оправдать собственную глупость.

– Иногда посторонние люди интересуются нами больше, чем мы можем себе представить, – философски заключил Ниязи и принялся рассовывать по карманам пакетики с коричневым сахаром.

Тогда для меня должен был прозвенеть первый тревожный звоночек, но, видимо, что-то отвлекло звонаря.

– Что вы думаете делать теперь? – спросила Зарифа, когда трапеза подошла к середине и мы уже не были настолько голодны, чтобы не суметь поддержать светскую беседу.

– По-моему, пора сказать всем, что ты не умер. – Сайка отложила вилку и прильнула ко мне, ластясь, как кошка.

– Я тоже так считаю, – быстро произнёс Эмиль.

– Шутка зашла слишком далеко, – добавил Мика.

– Вот именно! – воскликнул Ниязи, подскакивая на стуле. – Вот именно! Назад пути нет. Ты обречён быть официально мёртвым до самого конца!

– До какого конца? – решил уточнить я на всякий случай.

– Ну… пока это сможет поддерживать интерес к тебе. Как только мы почувствуем, что тебя начали забывать, ты – хоп! – и восстанешь из небытия! Это снова вернёт к тебе интерес. А там видно будет. – Очевидно, Ниязи построил долгосрочные планы по продвижению нашей группы. Оставалось лишь догадываться, какой он имел интерес в этом деле. С нашего концерта, например, он не получил ни копейки, потому что мы с ним ни о чём не договаривались, он навязал нам свои услуги добровольно.

– И как мы будем? – с сомнением спросил Джонни.

– Можем выпустить ещё альбом. – Оказывается, я уже всё обдумал, втайне от самого себя. – Типа как я написал много песен, и вы нашли черновики среди моих вещей, доработали всё и записали новый альбом. Такое вполне могло бы быть.

– Всё логично! – радостно поддержал меня Тарлан, которому очень понравилось играть в составе нашей группы.

– Мне надоело, что все мне сочувствуют! – возмутилась Сайка. – Тётя уже нашла мне жениха! Каждый раз приходит к нам домой и на мозги мне капает, чтобы я с ним встретилась!

– Да? И что за жених? Хороший мальчик с перспективной работой? – ехидно спросил я.

– Да, представь себе! Илькин этот.

– Это который лайкает все твои фотки и посылает смайлики с цветами?

– Да! Увидел мои фотки и теперь требует познакомить нас. Они мне надоели!

– Ты скажи тёте, что любишь меня. Как бы ещё не так много времени прошло с моей смерти, ей не кажется?

– Да она не знает, что такое любовь! – Сайка включила «королеву драмы»; волосы растрепались, руки заломлены. Подозреваю, что ей, несмотря на то что она пытается быть «выше всего этого», очень хочется замуж, желательно за меня, а когда жених считается погибшим, это может затруднить процесс бракосочетания. Официально я, конечно, жив, но объясняться с участливыми родственниками – то ещё удовольствие. Неизвестно, что они сочинят, чтобы уложить эту нетрадиционную историю в свои тесные головы.

Компания из трёх человек, в которой обретался бывший одноклассник мой Сеймур, поднялась с мест, собираясь отчалить. Я заметил, что, уходя, Сёма бросил косой взгляд в нашу сторону, как бы пытаясь понять, не показалось ли ему, что именно я его окликнул и почему я это сделал.

Никто не знал о призраке в нашем доме, кроме Джонни. Но, когда мы покинули кафе и отправились бродить по вечернему городу, я оттеснил Ниязи. Идя немного впереди остальных, мы могли перекинуться парой слов так, чтобы нас никто не услышал, и я рассказал ему о преследующем меня привидении.

– Если не веришь мне, можешь спросить Джонни. Он всё видел своими глазами.

– Я склонен скорее верить, чем нет, – дипломатично ответил Ниязи. – Ты производишь впечатление адекватного человека.

– Спасибо.

– И вы позвали какую-то чокнутую шарлатанку, чтобы она прогнала духа?

– Да. Она её даже не услышала. Вот я и подумал, может, ты кого-то знаешь. У меня такое впечатление, что ты должен много кого знать.

– Это правда, – задумчиво произнёс Ниязи. – Я знаю многих людей. Правда, мне ещё не доводилось обращаться за помощью к колдунам и экстрасенсам. Но, думаю, кое-кого я смогу к тебе направить. Ты держись.

– Почему она именно на меня так взъелась, не могу понять? Мамины и Зарифины вещи она не трогает.

– Может быть, дело в музыке? – предположил Ниязи. – Может, она не любит тяжёлый металл?

– Музыку я давным-давно там играю. Раньше она не обращала внимания. Так что изменилось?

– Когда, говоришь, это началось?

– Посуду она перебила в ночь перед днём, когда я инсценировал смерть. Вроде… – тут я задумался, сообразив, что это может оказаться и не совпадением. Кажется, Ниязи подумал о том же. Но дальше этого смутного подозрения мой мозг не продвинулся, а Ниязи, если о чём-то и догадался, не посчитал нужным поделиться со мной.

Я думал, Ниязи возьмётся за дело со свойственной ему энергичностью, но он позвонил мне только через три дня. За эти три дня я успел попрощаться с изрядной частью своих нервных клеток. Как-то ночью я пошёл в туалет, и в самый разгар процесса лампочка над моей головой взорвалась. Хорошо, что она была в плафоне, иначе бы я не отделался только испугом.

– Есть тут один человек, – радостно возвестил Ниязи. – Он вообще-то не берётся за такую работу. Считает, что большинство людей, которые уверены, что их преследуют духи, просто дегенераты. Но твой случай его заинтересовал.

– Кто он такой вообще? Откуда ты его взял? – нервно спросил я, наученный печальным опытом.

– Знакомый знакомого. Он двадцать пять лет проучился в каком-то тибетском монастыре, представляешь?

Это внушило мне определённое доверие.

– Если бы он окончил Хогвартс, ты бы меня совсем успокоил, – сказал я. – Но за неимением оного я довольствуюсь тибетским монастырём.

– Вот и славненько! Только не задавай ему глупых вопросов, ну типа там, умеет ли он левитировать или останавливать сердце врага ударом в пять точек тела. Он это ненавидит.

– Что я, по-твоему, больной?

– Среди музыкантов иногда попадаются странные люди… Ладно, сейчас я тебе его номер скину.

Буддиста звали Бахрам, и он, судя по приятному голосу с мягкими, убеждающими интонациями, был человеком, хорошо держащим себя в руках. Ну, или человеком, прошедшим тренинг типа «Как управлять ничтожными людишками». Говорил он с каким-то неизвестным мне акцентом.

Он пришёл к нам семнадцатого июля, в пятницу. Без труда найдя нашу дверь, Бахрам тенью скользнул в полутёмный коридор, где я встречал его один – был час пополудни, мама и Зарифа работали.

Как и следовало ожидать, голова Бахрама оказалась гладко выбритой, сам же он либо никогда не имел признаков национальности в лице, либо утратил их за долгие годы послушания, медитаций и отказа от своего «я». Он был бесцветный и благообразный, как мраморный бюст. Даже его возраст определить я не смог, хотя ему должно было быть никак не меньше сорока пяти лет.

– Здравствуйте, – поприветствовал меня Бахрам всё с тем же загадочным акцентом, с каким обычно неизбежно начинает говорить на родном языке человек, очень долгое время проживший за границей. Оглядев меня внимательным изучающим взглядом, он вроде как принюхался. Я обеспокоенно попытался вспомнить, не оставил ли где-нибудь на видном месте несвежие носки или кусок сыра. Если да, то любой из этих предметов теоретически мог висеть сейчас у нас над головами, приклеенный к потолку стараниями озверевшего призрака.

Бахрам быстро обошёл квартиру, заглянул в мой шкаф, а потом сказал:

– Эта женщина не знает, что она умерла. Она не была готова к смерти и поэтому не осознала её. Теперь она думает, что вы незаконно проникли в её квартиру и живёте здесь.

– Как же она не была готова к смерти? Её крыса укусила. Обычно перед тем, как умереть от укуса крысы, люди долго мучаются в больнице. Она не могла не заметить. И потом, мы давно живём здесь, и она никогда не обращала на нас внимания. Даже мыла нашу посуду…

Бахрам строго посмотрел на меня, и я почувствовал что-то вроде угрызений совести за безжалостную эксплуатацию несчастного призрака.

– А теперь она заметила вас, потому что вы, как я вижу, сами одной ногой в могиле. Прошу прощения, конечно.

Мне стало как-то нехорошо. Я вспомнил один случай, произошедший со мной в детстве. Тогда отец ещё жил с нами. Оба моих родителя, как мне тогда казалось, были отлично осведомлены о моей фобии воздушных шариков, но по каким-то одним им известным садистским соображениям постоянно приносили в дом эти самые резиновые пузыри ужаса.

Однажды в наказание за какую-то мелкую шалость мою любимую игрушку спрятали на шкаф. Дождавшись, пока родители оставят меня в доме одного, я предпринял дерзкую эскападу, подтащив к шкафу обеденный стол, взобрался на него и начал шарить рукой по пыльной поверхности, пытаясь нащупать свою игрушку. Но вместо неё я угодил пальцами во что-то тёплое и липкое. Завороженно отведя руку на себя, я увидел, что от моих пальцев, как в фильме ужасов, тянутся иссиня-чёрные нити непонятной полужидкой массы. Завопив во весь голос, я свалился со стола на пол. Впоследствии выяснилось, что наверху лежал забытый воздушный шар синего цвета, он растаял под жарким апшеронским солнцем и превратился в эту инфернальную клейкую массу. Кажется, тогда я испытал самый большой ужас в своей жизни.

И вот сейчас, стоя перед спокойным и вежливым Бахрамом, я почему-то вспомнил свои чувства тогда – как в страшном сне от пальцев, словно одетых в чёрные блестящие напёрстки, тянется расплавленная темнота, вызывая примитивный, незамутнённый ужас.

– Что значит – «одной ногой в могиле»? – пискнул я.

– Ничего такого страшного, не переживайте, – поспешил успокоить меня Бахрам. – Вы абсолютно здоровы, и несчастные случаи, мне кажется, вам пока не грозят. Но каким-то образом вы слегка заступили на территорию мёртвых. Так мне это видится.

Я промолчал.

– Мне придётся посидеть здесь некоторое время, – мягко сказал Бахрам. – Надо поговорить с этой душой и объяснить ей ситуацию.

– Конечно, – буркнул я. – Вам что-нибудь понадобится?

– Нет, нет, – приятно улыбнулся он. – Только покой.

Он уселся, скрестив ноги, прямо на пол в центре гостиной и прикрыл глаза. Несколько минут я стоял рядом и пялился на него, неподвижного. Потом пожал плечами и пошёл попить чаю. Сайка вчера впервые сама испекла печенье, и сейчас мне предстояло отведать его. У меня имелись некоторые опасения. В моём представлении лучшее, что могла бы приготовить моя возлюбленная, – это слабительный чай для похудения.

Вернувшись из кухни с несколько изменившимся отношением к кулинарным способностям Саялы (печеньице оказалось вполне съедобным, хотя и не радовало вкусовые рецепторы в той степени, в какой полагается печенью), я увидел, что мой гость так и сидит на полу.

– Всё нормально? – рискнул осведомиться я, но ответа не последовало. Призрак тоже бездействовал. Вскоре мне позвонили и попросили срочно возвратить к жизни какое-то издохшее железо. Поколебавшись, я оставил Бахрама одного в квартире. Вернулся через пару часов, взмыленный, покрытый пылью и злой, а буддист всё так же сидел на полу, умиротворённый, и мне показалось, что вокруг него даже как-то прохладнее.

В половине седьмого мама вернулась домой, а Бахрам так и не сдвинулся с места. Даже негодующие мамины вопли не заставили его выйти из глубокой медитации, в которой он, должно быть, пребывал. Я отправился в Finnegans, на свою средо-пятничную вечернюю работу, а тибетский монах всё ещё продолжал сидеть. На всякий случай я запугал маму, сказав ей, что он умеет левитировать и убивать людей ударом в пять разных точек тела, чтобы она не лезла к нему и не пыталась прогнать из дома или продать ему фильтр с кастрюлей.

В ирландском пабе, как всегда по пятницам, яблоку было негде упасть. Я пришёл первым и поздоровался с официантом по имени Фикрет. Он, обычно дружелюбный, как-то странно дёрнул головой в мою сторону, словно передумал здороваться со мной на полпути, и отошёл в другой конец зала. Меня это слегка задело, а потом я подумал: у нас ведь немало общих френдов в Facebook, наверняка он читал о моей смерти и теперь считает меня сумасшедшим, или, что хуже, каким-то аферистом. Хотя, если подумать, аферист я и есть. Нагрел руки на любви народа к покойникам, которых они не ценили при жизни. Потом пришла Сайка, и я перестал думать о Фикрете.

– Я съел все твои печеньки, – слегка преувеличив, сказал я своей девушке. – Мне очень понравилось.

Сайка заулыбалась, а потом стала серьёзной.

– А я сегодня познакомилась с Илькином.

– Что?! – заорал я. К счастью, мой крик растворился в общем шуме.

– Да я не нарочно! Они это подстроили. Типа он должен был передать какие-то важные документы моей тёте, почему-то через меня, ага! Типа он проезжал на машине мимо моей работы. Теперь у него мой номер есть.

– Ну что, надеюсь, он интересный собеседник. Потому что он начнёт тебе названивать.

– Плевать я на него хотела! – горячо заверила меня Сайка. – Судя по всему, он – унылое говно!

– Симпатичный?

– Нет-э, какой симпатичный?! Ростом ниже меня! Хорошо бы я смотрелась рядом с ним, как же! Что они вообще думают?

– Они думают, что я покинул тебя навсегда, и образовавшаяся пустота должна срочно заполниться, а не то нарушится равновесие этого мира и случится светопреставление, – пробормотал я.

– Чего? – переспросила Сайка, устанавливая микрофон, как ей было удобно.

– Ничего. А твой жених в курсе, что ты уже хм… не девушка?

– Иди прыгай! Откуда ему знать?!

– Что, добрая тётушка не обсудила это с ним?! – глумился я, не в силах обуздать бешеную ревность. – Товар-то с изъяном!

– Ты мерзкий! – зарыдала Сайка. Я удовлетворённо фыркнул, хотя знал, что этот всплеск эмоций дорого мне будет стоить – в прямом смысле. Извинения Сайка предпочитала принимать исключительно в виде подарков, считая, что они являются наиболее верным доказательством мужской любви. И я не могу её за это винить. Действительно, в мужчинах, проявляющих скупость по отношению к любимой женщине, есть какая-то неполноценность, притом в физиологическом смысле этого слова. И дело тут вовсе не в меркантильности женщин, нет. Даже в животном мире, особенно среди птиц, самцы, дабы понравиться самке, преподносят ей дары. Обычный инстинкт. Если мужчина не ощущает в себе тягу к одариванию подруги, значит, что-то не так с его организмом и репродуктивной функцией. Так я это вижу. На всякий случай я не делился с друзьями своими глубокими размышлениями на эту тему.

Быстренько свернув истерику, так как приближалось время выступления, Сайка добавила:

– А ещё мне кажется, что он придёт сегодня сюда, послушать, как я пою.

– И увидит меня.

Тут я начал метаться между вполне человеческим желанием представиться поклоннику Саялы и вполне обоснованным желанием остаться в тени, продолжая прикидываться покойником.

Пришли все остальные, расселились за инструменты и приготовились играть. Но, прежде чем руки Джонни легли на клавиши, а барабанные палочки Эмиля коснулись тарелок, я заявил:

– Сегодня мы сыграем через одну песню весь наш альбом Ouroboros.

Ответом мне явились растерянные взгляды. Прежде чем кто-то успел возразить, я добавил:

– Сыграем, и всё. Даже не думайте спорить со мной! Мы слишком хороши, чтобы играть только чужие песни. Этим людям пора послушать что-то новое. И нечего сидеть с такими мордами недовольными!

Пожалуй, я был чересчур мягким до сих пор.

– Начнём с той, с которой планировали. А потом – The Womb… Поехали!

Эмиль втянул голову в плечи и задал ритм.

Прошло сорок минут, мы благополучно добрались до своей песни The Fog And The Frog, и никто ничего не заметил. Народ в пабе радостно провожал аплодисментами каждый финальный аккорд. Группа повеселела, я видел это. Внезапно я заметил Ниязи; как и в прошлый раз, он сидел у барной стойки и лениво посасывал бутылку пива. Поймав мой взгляд, он широко улыбнулся и продемонстрировал большой палец. Сидевший рядом молодой человек без каких-либо вторичных половых признаков в облике заметил наше безмолвное общение и заговорил с ним. Я изнывал от любопытства, так что даже перестал замечать, как играю, мои пальцы теребили струны на автопилоте. Судя по всему, бесцветный о чём-то спрашивал Ниязи, а тот радостно кивал головой, рискуя опять пролить пиво.

Мы доиграли альбом до конца, и все вроде были довольны. Я торжествующе поглядел на группу.

– Смотри, это он, – шепнула мне на ухо Сайка, схватившись за моё запястье. Она указала на того самого незнакомца, который болтал с Ниязи. Я сощурился. Илькин этот – тело тряпичной куклы, лицо-картофелина с приклеенным к макушке кустиком тусклых волос – являл собой апофеоз уныния. Черты его лица были настолько усреднёнными и приблизительными, что, если бы меня попросили описать его словами, я бы замялся, несмотря на виртуозность моих песенных текстов. На фоне Илькина Ниязи со своей подвижной физиономией выглядел как кинозвезда.

– Привет, Сайка. – Илькин поздоровался с ней, как со старой знакомой. – Ты классно поёшь.

– А вы уже перешли на «ты»? – вклинился я, не дав Сайке и рта раскрыть. Илькин кинул на меня растерянный взгляд снизу вверх.

– Он просто сразу начал обращаться ко мне на «ты», и всё, – процедила моя девушка сквозь сжатые зубы.

– Интересно, – от злости я становлюсь ужасным мозгоклюем и моралфагом. – Это ведь интернетовская привычка – «тыкать» незнакомым людям.

– Ну… я подумал. – Илькин пробормотал что-то невнятное, он, видимо, отчаянно пытался сообразить, кто я такой и по какому праву на него наезжаю. Затем, решив, что безопаснее будет просто игнорировать меня, он обратился к Сайке: – Я могу угостить тебя пивом?

– Ты можешь угостить меня сидром, – ответила Сайка, незаметно пожимая мою руку. – И всех моих друзей.

Ах, вот оно что, она решила воспользоваться глупостью незадачливого кавалера в корыстных целях. Мне сделалось весело.

– А мне пива! – встрял Ниязи, отираясь возле Мики и всем своим видом давая понять, что он тоже друг, ещё какой друг!

– М-м… о’кей, – печально согласился Илькин, и мы двинулись к барной стойке, потому что свободных мест за столами не было. Большинство посетителей вообще пили стоя.

– Что это за песни были, которые вы пели? Я их никогда не слышал. – Купив всем выпить, Илькин возобновил попытки завязать разговор с Сайкой.

– Если ты про песни нашей группы, то вот это были они.

– Вы сочиняете песни? – спросил Илькин с наивным недоверием человека, который в жизни не занимался никаким творчеством и не верит, что кто-то из живых людей, да ещё и его знакомых, живущих с ним в одном городе, способен на такое.

– Мой парень пишет… писал стихи и большую часть музыки. Сегодня мы исполняли песни из нашего последнего альбома.

– Твой парень – это тот, который вроде пошёл утопился в море, да? – с неуместной бодростью спросил Илькин. – Я видел, на Фейсбуке что-то об этом все писали.

«Эй, чувак, да ты на него смотришь!» – хотелось крикнуть мне.

– Да, но вообще-то… – Тут мне пришлось ткнуть Сайку под рёбра, чтобы не трепалась лишний раз. – Я очень его любила, – невпопад закончила она.

– Симпатичный парень был, – снисходительно сказал Илькин. – Видел ваши общие фото.

Я обалдел. Он что, не узнал меня?! Да нет, невозможно меня не узнать, я же красавчик. В моём параноидном мозгу закопошились всякие неприятные гипотезы. Например, он меня узнал и теперь собирается шантажировать, угрожая рассказать всему городу, что я жив. Кто знает, на что способен маньяк, который вообразил, что влюблён? В таком случае он хорошо умеет держать покерное лицо, потому что глаза его скользили по мне равнодушно, так же, как и по Джонни, Мике, Эмилю и Ниязи.

– Я до сих пор плачу каждый день, – сказала Сайка, и её глаза наполнились настоящими слезами, что вызвало моё восхищение.

– Ну, надо смотреть в будущее, двигаться вперёд, – произнёс Илькин. Его наставительный тон изумительно сочетался со строгого офисного вида одеждой, которую он носил.

Сайка посмотрела на него с отвращением.

– Ты так говоришь, как будто я не любовь всей своей жизни похоронила, а на экзамене провалилась!

Тут я начал по-настоящему гордиться своей возлюбленной. А она уже вошла в раж, стукнула бутылкой по стойке, выкрикнула:

– Я вообще больше никогда никого не полюблю! – и, рыдая, побежала к туалетам. Лицо Илькина под влиянием исказившего его ужаса приобрело нечто, отдалённо похожее на индивидуальность.

Я поставил на стол свой бокал и побежал за Сайкой, лавируя в толпе.

Тесный женский туалет был забит до отказа, поэтому Сайке пришлось остановиться в узком коридорчике, где я её и нашёл.

– Отлично сыграла, «Оскар» по тебе плачет. У тебя тушь размазалась. Хотя можешь так оставить, тебе идёт. Очень готично.

– Мне грустно! Обними меня! – Я выполнил её просьбу, и она прижалась влажным лицом к моей груди. – Почему он тебя не узнал? Он же видел твои фотки?

– Я вот тоже думаю – почему? Может быть, узнал, но прикидывается? Хотя, знаешь, большинство людей очень неосознанно живут. Они смотрят на вещи и не понимают, что именно видят перед собой. Вот Илькину удобно думать, что я мёртв, он так и думает. У него просто воображения не хватит, чтобы додуматься до такого – что кто-то симулирует собственную смерть. Не знаю, как он себя успокоил. Может быть, думает, что я просто очень похож на твоего парня или что-нибудь ещё…

– И мама хочет, чтобы я вот за это вышла замуж, – покачала головой Сайка. – Совсем меня плохо знает. Ладно, я пойду поссу.

Я поморщился, а потом глянул на себя в зеркало. Покрытое косметикой Сайкино лицо отпечаталось на моей майке, словно лик Христа на Туринской Плащанице. Я вернулся к покинутому сидру.

– А ты пришёл на место гитариста, да? – спросил меня Илькин. – Извини, как тебя зовут?

– Эльдар, – соврал я.

– Ага… – рассеянно согласился Илькин и, кажется, потерял ко мне всякий интерес.

Когда настало время расходиться по домам, Илькин, который умением разбираться в людях и их чувствах не перещеголял бы и головку чеснока, пытался навязаться Сайке в качестве проводника. Она сказала, что пойдёт со мной. Чтобы не выглядеть подозрительно, мы предложили Ниязи поехать вместе с нами на такси.

– Ну, тогда увидимся позже, – оптимистично попрощался с Сайкой Илькин, помахал нам и уехал на своей новенькой холёной машине.

– Что за мудак! – возмутился Джонни. Он, бедняга, весь вечер терпел, не выговаривался, и теперь его прорвало. – Тактичный, как… как бревно! Сайка, пошли его на х…!

– Кажется, я уже послала, но он чё-то не понял. А вот наше такси.

Мы с Саялы уединились на заднем сиденье, Ниязи сел рядом с водителем.

Поначалу поездка длилась в приятном молчании, но шофёр оказался из тех, что страдают фобией тишины, и спустя некоторое время начал разглагольствовать. Решив ознакомить нас со своим мнением по поводу благоустройства города, он скрипел:

– Вот они сделали эту подсветку на всех домах, электричество просто так уходит в воздух, а у нас во всём районе каждый день свет отключают. А в парках мраморы положили, а зимой как ходить? Пора уже называть имена своими вещами… У меня двоюродная сестра на этих мраморах в декабре, когда снег был, так упала, что потом три месяца лежала, нога в гипсе была. Вот дороги сделали, это хорошо, а то раньше какие дороги были?.. – И дальше в том же духе – усталость периодически уводила моё внимание за границу яви, но вдруг я почувствовал некоторые изменения в монотонно-дружелюбном фоне пустой болтовни и очнулся. Таксист примолк, а я заметил, что Ниязи корябает шариковой ручкой в небольшом блокноте.

– Э… хорошие дороги, ездить очень удобно, – сказал водитель, покосился на блокнот и замолк навсегда.

«Ты что, правда записывал всё, что он говорил?» – спросил я Ниязи в мессенджере. В ответ пришло: «Да нет, конечно, я там бабу голую рисовал. Но против болтливых таксистов это всегда помогает».

– Посмотри, какая сегодня луна! – сказал я заскучавшей Сайке, решив привнести в поездку немного романтики.

– О, как сладостно ночью, когда на колокольне бьют часы, любоваться луной, у которой нос вроде медного гроша! – ответствовал вместо Сайки Ниязи.

– Что? – удивилась Сайка, но я удивился ещё сильнее:

– Ты что это сейчас, процитировал стихотворение Бертрана?

– А ты знаешь Алоизиюса Бертрана? – в тон мне спросил Ниязи. – Ты у нас, оказывается, интеллектуал!

Это снисходительное «у нас» рассердило меня.

– Никогда не считал себя интеллектуалом и быть им не хочу, – ответил я с негодованием.

Они встречаются, как жилы драгоценного металла в грубой горной породе, именно жилы, а не самородки, потому что имеют обыкновение кучковаться и тусоваться с себе подобными. Они создают кокетливо приоткрытые глазам простых глуповатых обывателей сообщества, шутят так, что их шутки понятны только другим представителям их вида. Френдов набирают по фашистскому принципу, хотя иногда впадают в грех и принимают в друзья недостойных, например, представителей интернетной поп-культуры, глуповатого коллегу и прочих жалких червей. Лайк, а тем более комментарий со стороны представителя интеллектуальной элиты для простого смертного – сродни манне небесной. Тем не менее мужская (большая) часть этой стаи охотно раздаёт лайки подозрительным девицам, которые любят фотографировать свои силиконовые, а иногда и натуральные прелести и выкладывать всё это богатство на всеобщее обозрение. Возможно, самец интеллектуального меньшинства считает, что таким образом утверждается в своей мужественности, поскольку бывает, как правило, одинок, а в самых запущенных случаях пагубного преобладания интеллекта над физическим развитием является девственником. Этот лакомый кусочек терпеливо ждёт, когда его возьмёт в оборот какая-нибудь начитанная фитнес-модель с интеллектом Теслы и кулинарными талантами Гордона Рамзи. Когда же этого не происходит, а потребность в передаче своих гениальных генов становится нестерпимой, самец интеллектуала достаётся какой-нибудь ушлой бабёнке скромных способностей и боготворит её.

Вернувшись домой, я постарался как можно меньше шуметь в прихожей, но, когда начал стягивать с ног кроссовки, мне навстречу вышли мама и Зарифа – обе очень злые, судя по лицам.

– Этот твой индус не уходит! – сообщила мама с возмущением. – Сидит там, как не знаю что! Как будто так и надо!

Иногда мне кажется, что в роддоме меня подменили.

– Он не индус, он азербайджанец, его зовут Бахрам, – устало сказал я.

– Он учился в Тибете. Это между Индией и Китаем.

– А то я не знаю! Мы тут спать не ложимся, вдруг он ждёт, пока мы уснём, чтобы убить нас и ограбить?

– По-твоему, человек, способный половину суток просидеть без движения, будет заниматься такими мелочами, как грабёж? – Я начал терять терпение. – Что ж ты не боялась, что твоя Мехбара нас убьёт и ограбит?

– Она же девушка!

– Могла оказаться и наводчицей.

– Было бы на что наводить, – ехидно ввернула Зарифа, стоявшая со скрещенными на груди руками.

– Иди убери его оттуда!

Я проследовал в гостиную. Там, в пятне мистического ночного света, падавшего из окна, мирно сидел Бахрам в той же позе, в которой я его оставил.

– Лучше бы его не трогать, он сказал, что ему нужен покой.

– И когда он уйдёт?! – спросила мама таким голосом, что любому стало бы ясно: представление о покое у неё крайне своеобразное.

Не став отвечать, я удалился в ванную комнату и запер за собой дверь. Эта дверь не отвечает нормам безопасности, зато абсолютно звуконепроницаема. Некоторое время я медитировал на текшую из крана воду, приятно охлаждавшую мои руки. Не знаю, сколько минут я так простоял, прежде чем услышал что-то вроде хорового пения. Мышиного.

Звук доносился отовсюду и ниоткуда. В ванной комнате хорошая акустика. В поисках источника жалобного гармонического попискивания я начал осматривать пол, заглянул под ванну, испугался притаившейся там старой тряпки. Отпихнул тряпку в сторону и увидел, что большая кафельная плитка лежит вовсе не так, как её положили. Помня, что произошло в прошлый раз, когда я заглянул под пол, я не спешил ознакомиться с тем, что притаилось за плитками. На этот раз оно хотя бы было живое. И оно пело.

Вообще-то я большой поклонник всяких там животных, даже таких далёких от звания любимцев публики, как тараканы, пауки и крысы. Так что, приготовившись в любой момент отскочить от алчущей моей юной нежной плоти крысы, я подцепил кафель ногтями и, приподняв его, увидел, что цементного пола под ним как не бывало. Вместо пола была чёрная дыра, а из дыры доносился многоголосый писк. Будучи уверенным, что мама и сестра подкарауливают меня под дверью ванной комнаты, я не рискнул идти за фонарём, но, к счастью, в доме часто и без предупреждения вырубалось электричество, поэтому в каждой комнате на такой случай имелся стратегический запас свечей. С одной такой свечой я и полез в дыру.

То, что предстало моим глазам, я раньше видел только на картинках.

И называлось оно крысиным королём.

На самом деле, это была примерно дюжина крыс, довольно измождённых, хвосты бедняжек спутались в один общий клубок, как кабели от монитора, модема, принтера и колонок в офисах, где мне доводилось работать. Напасть на меня или обратиться в бегство эти крысы не смогли бы даже при большом желании, они просто смотрели на меня, как одна, а я смотрел на них. Надо было решать, что делать дальше. Первым моим инстинктивным побуждением было распутать хвосты животных, чтобы положить конец их мучениям (думаю, в этом деле мне пригодился бы опыт работы с компьютерами, а точнее, с их проводами). Но, приглядевшись к узлу повнимательнее, я понял, что здесь поможет только ампутация, а нести всю эту связку крыс к ветеринару было бы слишком экстравагантно даже для такого гениального музыканта, как я. Тут откуда ни возьмись в памяти моей возникла давным-давно прочитанная где-то информация: если найти крысиного короля и поклониться ему, тебя ждёт большая удача. Чувствуя себя глупо и радуясь, что никто меня не видит, я всё-таки – на всякий случай – встал и отвесил крысам поклон. В ответ они синхронно раскрыли крошечные зубастые пасти и хором пискнули.