Читать книгу "Не спи под инжировым деревом"

– Ты что там так долго делаешь?! – мамин голос проник в комнату, как ядовитый газ. Ей пришлось довольно громко кричать, чтобы я её услышал.

– Тебе подробно описать? – крикнул я в ответ, а сам обеспокоился: вдруг мой крик напугает крысиного короля.

– Давай вылезай! Пока этот здесь, мы спать не ляжем.

«У тебя в квартире гораздо больше нежелательных гостей, чем ты думаешь», – подумал я с усмешкой и вернулся к крысиному королю. Он продолжал смотреть на меня своими многочисленными чёрными глазками-бусинками.

– Я тебе поесть принесу, когда они угомонятся, – тихо сказал я, чувствуя себя полным идиотом. Он, может быть, загипнотизировал меня?

Кафель был водружён на место и прикрыт противной тряпкой, а мне пришлось вернуться в общество мамы, сестры и Бахрама. К сожалению, последний ничем не мог мне помочь. Он не шелохнулся даже тогда, когда моя мудрая мама потыкала его шваброй в спину. А потом подмога пришла, откуда не ждали. Зарифа, сидевшая на диване с поджатыми под себя ногами, словно боялась, что оккупант очнётся и укусит её за лодыжку, сказала:

– Ладно, давай оставим его в покое уже. Я спать хочу. Он оставался один в квартире несколько часов, если бы хотел что-то украсть, уже давно всё вынес бы!

– Браво, Шерлок! – вскричал я. – Неужели я вижу проблески разума в этом мрачном царстве глупости?

– Так, может, он хочет нас убить и изнасиловать? – не уступала мама.

К своему стыду, я очень ехидно фыркнул. При всей моей любви к женщинам нашей маленькой семьи, я не мог поверить, что кому-то захочется изнасиловать Зарифу или мамочку. Зарифа вот-вот вступит в возраст тотального согласия, как я его называю – это когда человек согласен уже на любого партнёра, лишь бы только он был. Ну а мама… а что мама?

Зарифа посмотрела на меня, сощурившись, словно читая мои мысли.

– Я иду спать, – проскрежетала она. – У меня был тяжёлый день.

Побрюзжав некоторое время, мать тоже отошла ко сну. Я слышал, как она заперла дверь спальни на ключ. Тогда я прокрался на кухню и набрал там еды, которой, по моим подсчётам, хватило бы на ужин для двенадцати крыс.

Утром мама заметила пропажу нескольких ломтей колбасы и хлеба и торжествующе ткнула пальцем в сторону Бахрама, сидевшего, подобно изваянию:

– Ага! Он ночью вставал и жрал!

– Это я взял, – поспешил сказать я. Мама скисла.

– Он что, ничего не ел со вчерашнего утра? – спросила Зарифа.

– Насколько мне известно, нет.

Позже, в тот же день, я заскочил к Джонни в магазин музыкальных инструментов, где он подрабатывал (его устраивало почти полное отсутствие клиентов и, как следствие, тишина и одиночество), и поведал ему о Бахраме. Про крысиного короля я почему-то решил умолчать.

– Б…, ты почему не съе…ся на… оттуда?

– В доме должен быть мужчина, – просто ответил я.

– Это, конечно, ох…нная причина. Но там три женщины, и они все тебя зае…т, – откровенно сказал мой друг.

– Три?..

– Ну, плюс призрак.

– А, точно. Они – моя семья. Я не могу поступить, как мой отец, и бросить их. Ты думаешь, почему я до сих пор не уехал отсюда? Не могу их оставить.

– Они даже не понимают тебя. Не слушают твою музыку. Не верят, что ты можешь добиться успеха. Это же п….

– Слушай. Ты бросил бы родителей?

Джонни задумчиво посмотрел на несвежий потолок.

– Ну, если бы встал выбор между моей жизнью и их удобством… Я бы как… твою мать! И, знаешь, мне кажется, что счастливым и успешным ты им по-любому больше пользы принесёшь.

Я промолчал.

– Ты хотя бы хату себе снял.

– Ага, ты знаешь, сколько они стоят в центре города? У чёрта на рогах жить я не собираюсь! Мне нужны исторические здания вокруг!

– Насколько я знаю, историческая х….вокруг тебя уже вся расп…шена, – холодно заметил Джонни, семья которого два года назад была вынуждена переехать из центра в Ахмедлы.

– Кое-что ещё осталось. – Тут меня осенило. – Может, поэтому у нас концентрация крыс в доме так повысилась?!

– Чего?

– Да крысы! Их в последнее время много у нас развелось. Точно! Это крысы-беженцы! Их дома разрушили, и они прибежали к нам.

– А как же компенсация?

– Я говорю не про людей, а про крыс.

– По-моему, это – один х…. Значит, у вас дох… крыс теперь? П…с-паровоз. Не приду к тебе больше. И призрак у тебя, и крысы, и Зарифа. Ещё съе…ть не хочешь.

– Я не могу оставить маму и Зарифу с крысами, – сказал я, а сам подумал, что скорее не могу оставить крыс с мамой и сестрой. Бедные зверушки и так уже настрадались.

В магазин вошли женщина с маленьким мальчиком и начали ходить вдоль стен, с благоговением рассматривая музыкальные инструменты. Робко уточнив цену на одну скрипку, они ещё немного потоптались вокруг для приличия, а потом вышли.

– Всегда так. Приходят, как в музей. Е…ники разевают, глуп…ди всякие спрашивают, и съё…ся. Я чувствую, этот магазин скоро накроется п…. Ладно, х… с ним. Смотри, что я придумал. На тебя в последнее время много человек подписались, да?

– Точно. Не понимаю, зачем им это. Ещё эпитафии пишут. А я вообще этих людей впервые вижу.

– Я вот подумал, чтобы вся эта бляхомудия не зря подписалась, мы будем подкармливать её скорбь.

– Что ты имеешь в виду? – с подозрением спросил я.

– Сделаем из твоей страницы мемориал. Будем постить туда твои детские фотки, песни твои, стихи и всё такое. Пусть не забывают, какой ты был ох…ный.

Я пришёл в ужас:

– Но это моя личная страница! Я с неё с друзьями переписываюсь!

– Ну и продолжай переписываться, кто тебя за х… держит. Твои друзья – это я и Сайка.

– Мне неохота этим заниматься. Ты же знаешь, я ненавижу возиться с Фейсбуком.

– Это не твой за…. Я этим займусь.

– Очень, конечно, благородно с твоей стороны, – начал ёрничать я. – Только не припоминаю, чтобы ты проявил себя как крутой smm-щик.

– Мне за просто х…! – с пугающим философским спокойствием ответил Джонни. – Понимаешь, им надо не дать забыть, почему они по тебе скорбят. Скорбящих легко отвлечь. Завтра кого-нибудь молодого и многообещающего очередной намус-гейрятник[17]17
  Намус-гейрятник – фанатичный защитник семейной чести; тот, кто, например, может зарезать свою сестру за то, что она с женихом за руки подержалась.


[Закрыть] уе…т, и все побегут скорбеть туда. Нам нужны лояльные скорбящие.

– Это Ниязи тебя науськал?

– Нет, это я сам, – не без гордости ответил Джонни.

– Ладно, делайте что хотите, – устало сказал я. Столько всего навалилось на меня и тащило за собой в водоворот хаоса и непонятно что означающих перемен, что я предпочёл расслабиться и не дёргаться лишний раз, пока не почувствую какую-нибудь реальную угрозу.

– Дай мне свой пароль.

«Li02fe04Is1Fo9rL9os2ers», написал я на клочке бумаги. Джонни, увидев это, повертел пальцем у виска:

– Чувак, у тебя паранойя.

– Привычка, – буркнул я. – Знал бы ты, как легко взломать странички доверчивых людишек. Сам взламывал неоднократно.

– Кого? И чё за х…я там была?

– Да, тупость всякая, – воспоминания омрачили мою душу. – Но общение кое с кем пришлось прервать навсегда.

В тот день меня никто не побеспокоил по поводу работы. Это было приятно. Ко мне пришла Сайка, принесла очередную партию печенья (такого же, как в прошлый раз, наверное, она ещё не научилась печь другое). Призрак угомонился, уж не знаю, что там говорил ей Бахрам, превратившийся во что-то вроде интерьерного украшения, этакий Будда, сидящий в центре нашей гостиной. До самого прихода Зарифы (она работала сверхурочно) мы с Сайкой самозабвенно писали песню. С возвращением сестры покою пришёл конец.

– Нет, ты представляешь? – заговорила она с порога. – Со мной на улице один… один… мужчина познакомился!

– Что за мужчина? Как ему это удалось вообще? – изумился я. На улице проще познакомиться с деревянной фигурой повара у входа в ресторан, чем с моей сестрицей.

– А он хитро сделал. Спросил у меня дорогу, а потом, когда я один раз ему ответила, дальше не отвечать и игнорировать его было бы уже глупо, понимаешь?

– Действительно, хитро.

– Ну, и что? – с наивным любопытством спросила Сайка. – Хороший?

Зарифа мефистофелевски захохотала:

– О да. Ты же знаешь, у нас хорошие мужчины прямо на улицах встречаются! Целые стада их! Тучные стада! Кстати, о тучности. Если с его живота содрать кожу, из неё можно будет сделать пять шаманских бубнов! И знаете, что он мне о себе рассказал? Он закончил хореографическое училище!

– Так это он после выпуска на радостях так разожрался?

– И знаете, что он ещё сказал?! – не обращая на меня внимания, в состоянии, близком к истерике, взвизгнула Зарифа. – Спросил, сколько мне лет. И когда я ответила, он сказал, что мне «уже пора»! Уже пора!!! Представляете, какой хам?! Кто он такой, чтобы решать вообще, пора мне или не пора!

– Никто, – с готовностью согласился я. – Не переживай, он со своим пузом никому не нужен, поэтому и сказал, что пора, чтобы запугать тебя.

– Нет, представляешь, пора мне! Решает он! – Зарифа бегала по всей квартире, разбрасывая вещи – сумку – на диван, босоножки – под кухонный стол. – Да я, может, вообще замуж не собираюсь! Я, может быть, карьеру делаю! Я, может быть, детей вообще ненавижу!

– Конечно, ненавидишь, – примирительным тоном сказал я. – Не нервничай.

– А этот чего тут расселся, как у себя в Тибете?! – Зарифа решила обрушить свой гнев на мирного, ничего не подозревавшего Бахрама, застрявшего на астральных переговорах. Она схватила его за плечи и начала неистово трясти.

– Ну, хватит. – Я мягко взял её за руки и увёл в кухню. Пара чашек чая с горой печенья привели её в чувство. Где-то на шестом печенье Зарифа хмуро спросила:

– Он так ничего и не ел?

– Почему тебя, собственно, заботит его питание? – спросил я. – Мне гораздо интереснее, как он обходится без туалета. Чёрт, я тоже хочу так уметь. Может, он возьмёт меня к себе в ученики?

– Если он вообще ещё живой, – боязливо заметила Сайка.

– Конечно, живой, – сказала Зарифа с раздражением. – Он тёплый и дышит. – Она одним махом опрокинула в себя остатки чая, как будто стопку водки выпила.

– Пойду отдохну, – туманно произнесла она и улеглась на диване в гостиной. Наверное, вид спокойно медитирующего Бахрама действительно мог поспособствовать отдохновению.

Сайка поехала домой, а я заглянул на свою страницу в Facebook. Оказалось, что Джонни уже подсуетился и отсканировал все наши совместные фотографии, начиная с тех, где я играю на скрипочке, стоя на школьной сцене, и заканчивая теми, где у меня волосы до лопаток, сигарета в одной руке и нога Джонни – в другой. Я даже не помню, кто и при каких обстоятельствах сделал эти снимки; кажется, мы тогда сильно напились или даже обкурились.

Мудро решивший выдавать скорбящим пищу небольшими порциями, Джонни запостил пока только фото со скрипочкой, и скорбящие, по совместительству любители детей, понаписали под ней умилённо-скорбных комментов, хотя лет десять назад некоторые из этих людей (я говорю о кое-каких своих одноклассниках, да!) смеялись надо мной из-за того, что я занимался музыкой. До тех пор, пока я хладнокровно не разломал несчастную старенькую скрипку о костлявую спину одного из насмешников.

Утром я проведал Бахрама, к которому мы начали привыкать. Странное дело, его голова, которая уже должна была покрыться коротеньким ёжиком отросших волос, всё ещё была лысой, как нектарин, и гладко выбритое лицо оставалось гладко выбритым. Тогда как мне, с завистью подумал я, приходится каждые три дня совершать мучительные манипуляции с бритвой. Однажды я решил отрастить бороду, чтобы выглядеть брутально, как настоящий металист, но большинство людей решили, что я подался в ваххабиты, что было прямо противоположно тому мнению, которое я хотел о себе создать. С бородой я расстался без сожаления.

Совершенно ясно, что Бахрам либо вёл партизанскую деятельность по ночам, когда мы все крепко спали, либо обладал действительно выдающимися способностями. Я решил это выяснить, и потому мне понадобился запас энергетического напитка.

Вернувшись из магазина с болтающимися в пакете банками, я увидел странную картину: Зарифа сидела на диване с большим художественным блокнотом и карандашом зарисовывала Бахрама.

– Он – идеальная модель, – пояснила Зарифа в ответ на мою вопросительно поднятую бровь. – Правда, поза не очень выразительная, симметричная. Если бы он был обнажённым, было бы лучше.

– Ну ты даёшь! Можешь попытаться его раздеть, думаю, он не заметит.

Зарифа бросила на меня испепеляющий взгляд и вернулась к своему занятию. Я порадовался за неё: насколько я знал, она не рисовала с тех пор, как окончила университет и устроилась на работу. Может быть, творчество сделает её более спокойной и приятной в общении?

В полдень мне позвонила мама и попросила встретить её у отеля, где их компания проводила грандиозную презентацию своих фильтров и сковородок – светская тусовка для укомплектованных семьями пенсионеров среднего достатка. На презентациях устраивали лотереи, подавали кофе и чай с микроскопическими, очень вкусными пирожными и, конечно, заключались огромные сделки на приобретение наборов кастрюль и водоочистителей. Матушка планировала закупить продуктов на месяц вперёд, и я требовался ей в качестве тягловой скотины.

Парой часов позже я стоял под громадной глыбой отеля, сплошь нечистое синее стекло и мышастые облицовочные плиты. На широком тротуаре перед трассой я чувствовал себя маленьким и жалким. Мне было неуютно. Ветер, вооружившись песком, хлестал меня по лицу, а сверху трусливо палило солнце. Наконец стеклянные двери отеля завертелись, выплёвывая группки людей. Я высматривал маму и вдруг увидел её коллегу, Наилю, кажется. Она шла в мою сторону, и спрятаться было негде. Кроме того, она уставилась прямо на меня.

– Здрасте, – затравленно пискнул я, когда мы поравнялись. Она вздрогнула, ничего не ответила и ускорила шаг.

«Ну вот, – с грустью подумал я, – она теперь решит, что я сумасшедший, а моя мама – отпетая лгунья (и неважно, что это действительно так), и всем растрезвонит, что я жив. Не надо было с ней здороваться, надо было сделать вид, что я – это мой злой двойник из параллельной вселенной».

Огорчившись, что так опростоволосился, я напал на мать, когда она вышла:

– Почему ты так задерживаешься? Твои Розочки-Аллочки уже вышли все. Одна меня увидела!

– Я заключила контракт, – оправдывалась мама, пытаясь стереть чересчур довольное выражение со своего лица. – Очень крупный контракт.

– И почему ты такая радостная ходишь, у тебя сын на днях покончил с собой!

– Ну, у меня ещё осталась дочь, – обоснованно возразила мама. – Я всегда говорила, что полезно иметь запасного ребёнка.

И мы пошли в супермаркет.

Зарифа проигнорировала наше возвращение домой. Вокруг неё валялись листки с набросками. На некоторых Бахрам был изображён целиком, на других – только части Бахрама: лицо или кисти рук. Мама начала рассказывать о презентации, поминутно косясь на нашего гостя. Кажется, Зарифа, увлечённая рисованием, её не слушала. Я проскользнул в ванную комнату, к моему крысиному королю.

Осторожно накидав ему в подполье всякой еды, я задумчиво наблюдал, как он ест. Интересно, другие крысы носили ему еду? Вероятно, да, дожил же он как-то до этого времени. И кто-то притащил его к нам. Сам он, очевидно, передвигаться не мог. Я посмотрел на сплетённые хвосты, снова подумал о кабелях и вдруг понял, кого напоминают мне эти крысы-задохлики. Нас, общество современности, пользователей социальных сетей. Намертво сцепленных между собой, синхронных в своих действиях и устремлениях. Скорбящих и радующихся по команде. Ругающих и молящихся хором. Настолько зависимых от пут, связывающих нас друг с другом, что нормальная, свободная от этих фальшивых социальных взаимодействий жизнь становится невозможной. Блогеры и их подписчики, комментаторы и даже те, кто их ненавидит, – это огромные крысиные короли. Это инертная, беспомощная масса, лишённая какой-либо индивидуальности и права на собственное мнение.

Конечно, эти крысы в отличие от людей не по своей воле запутались, и не заслужили такого сравнения. «Бедняжки вы, бедняжки», – подумал я, а ещё подумал, что, если мама узнает, что я тут прикармливаю крыс, наступит локальный Армагеддон. А уж если ещё ей хватит ума начать бегать по соседям с театральными возгласами «Ты представляешь, что мой болван сделал?!», то меня точно растерзает разгневанная толпа.

На протяжении всей ночи я сидел в гостиной, карауля Бахрама, скрашивая тягучие, словно карамель, часы перед рассветом чтением и игрой на виртуальном пианино в интернете. Зачем-то я выдул четыре банки Красного Быка, и теперь мне вспоминались гуляющие по городу страшилки о парне, который выпил слишком много энергетического напитка и чуть не умер от сердечного приступа. Прошло несколько часов, а Бахрам даже не вздохнул ни разу. Над его головой, словно крошечный спутник блестящей бледной планеты, вращался противно жужжащий комар и наконец, приняв решение, опустился прямо ему на макушку, решив испить Бахрамовой крови. Не подумав, я, всё это время с ненавистью наблюдавший за кровососом, вскочил и хлопнул Бахрама по голове. Комар свалился на пол, бездыханный, а я в ужасе замер. Но наш таинственный гость не подавал никаких признаков беспокойства. Тогда я взял маленькое карманное зеркальце и поднёс к его ноздрям. Зеркальце затуманилось. Успокоившись, я вернулся на свой наблюдательный пост и прокуковал там до самого завтрака.

На следующий день Мика объявил нам, что группа Born2Burn (о, боги, что за идиотское название!) пожелала сделать с нами объединённый концерт в новооткрывшемся итальянском ресторане Capriccio. Якобы в честь меня. На самом деле они просто решили полакомиться нашей славой, погреться у моего погребального костра. Их главный, Фархад, он меня просто ненавидел. Сам я не испытывал к нему никаких чувств. Он догадывался об этом и оттого ненавидел меня ещё интенсивнее.

О ресторане Capriccio начали говорить за несколько месяцев до его открытия. Было ясно, что туда рванёт вся светская тусовка города. Я уже предвидел чекины, которые посыплются в Facebook и Instagram, как яблоки на траву, и потому заранее невзлюбил это место. Не знаю, на какие тайные рычажки надавила группа Born2Burn, чтобы заполучить возможность устроить там концерт. Возможно, кто-то из них водил знакомство с владельцами ресторана, или они ухитрились найти спонсора. Так или иначе, концерт точно должен был состояться. Эмиль отнёсся к грядущему мероприятию с большим воодушевлением. Оказывается, уже две недели он общался в Facebook с девушкой, которая обещала прийти на его выступление. Я припомнил – да, точно, какую-то девицу он усиленно лайкал в последнее время. Перелайкивание – новая форма человеческих отношений.

– Она такая странная, – сообщил нам довольный Эмиль. – Сказала, что я её не узнаю! Сказала: «Если ты меня узнаешь, я обещаю тебя поцеловать!» Как будто я могу её не узнать.

Мы с Джонни заключили пари. Я бился об заклад, что Эмиль не узнает свою виртуальную знакомую. Джонни же оптимистично утверждал, что наш барабанщик всё-таки не такой законченный болван.

– Ты просто не можешь этому х…у простить, что он клеил Сайку, – сказал Джонни.

– Нет, я просто хорошо разбираюсь в людях.

Проигравший должен был снабжать выпивкой победителя в течение месяца. Я уже предвкушал, как Джонни попадёт в кабалу. Мои доходы как-то сократились в последние дни. Раньше работа сама находила меня почти каждый день, но то ли в городе гастролировал специалист получше, то ли все компьютеры внезапно приобрели мощный иммунитет к вирусам, ошибкам, поломкам и разного рода глюкам. Это было странно. На всякий случай я даже начал просматривать вакансии на сайтах с объявлениями о работе. Это неожиданно оказалось захватывающим занятием. Я утонул в болоте объявлений, похожих одно на другое и построенных по типу: «Требуется сотрудник с высшим образованием, десятью годами опыта работы, не старше восемнадцати лет, рабочие дни – с понедельника по воскресенье, с 8.00 до 22.00, один выходной в полгода, зарплата – еда (раз в день) и десять ударов кнутом». Мне стало страшно. А ведь находятся люди, пребывающие в такой степени отчаянья, что соглашаются и на подобные условия.

Ничем не рискуя (так как терять мне было нечего), я отхватил изрядный кусок времени от музыкального творчества и разослал своё CV по всяким жирненьким заграницам. Мама, когда узнала, сказала: «Да кому ты там нужен, у них таких, как ты, своих девать некуда!» Она и раньше говорила подобную чушь, и я ей верил. Но после знакомства с Ниязи я чувствовал непрекращающееся дыхание ветра перемен на своём лице. Ветер пахнул землёй и цветущей жимолостью.

Группа готовилась к концерту, а мне нестерпимо хотелось выступать самому. Но все, даже Сайка, единодушно заявили, что не стоит высовываться. Даже если я буду в маске. Тарлан был очень доволен и играл так, что его исполнение почти невозможно было отличить от моего собственного (для среднестатистического слушателя, разумеется). Мне в голову даже пришёл вопрос: а нужен ли я группе Death and Resurrection? Глупые мысли, конечно, нужен, кто ещё мог по-настоящему писать песни?

Capriccio мне не понравился. На мой взгляд, его обстановка не оправдала больших ожиданий. Ресторан походил на дешёвую забегаловку, в которую, я уверен, он должен был превратиться через некоторое время, когда первый ажиотаж спадёт, весь бомонд понаделает селфи, зачекинится и потеряет к месту интерес, а цены на продукты и аренду в очередной раз подскочат.

Ну а пока посетители с придыханием говорили о настоящем поваре-итальянце и даже – невиданное дело! – иностранных официантах. Хотя справедливости ради следует добавить, что находились и те, кто брюзжал по поводу того, что вместо того, чтобы дать работу своему народу, владельцы ресторана нанимают иностранцев, которым и в их заграницах неплохо живётся.

Светлый, просторный, полный пластиковой мебели сочных цветов зал совсем не подходил к той музыке, которую должны были исполнить две метал-группы, но мы все давно уже приобрели дурную привычку радоваться тому, что дают, тем более если дают бесплатно.

Поэтому в следующую субботу в шесть вечера я в сопровождении Ниязи и Сайки проник в ресторан и уселся за столик в укромном уголке, где меня вряд ли могли заметить, зато я мог отлично видеть всё, что происходит на пустом пятачке, где собирались играть наши ребята. Сайка поклевала какой-то крупно нарезанный салат, а затем пошла бродить по наполняющемуся людьми залу, чтобы отвлекать от меня внимание знакомых.

Опускающееся солнце упрямо лезло в окно-витрину и жарило спину. Со всех сторон до меня долетали звуки болтовни и позвякивание столовых приборов. Я разглядывал посетителей. Они сидели небольшими группами, реже по двое. Во многих парах один человек произносил перед вторым монолог, второй же сидел с приросшим к руке телефоном, со взглядом, всосанным в экран, и неизвестно, слышал ли речь собеседника. Я мечтал, чтобы кто-нибудь из произносящих монологи выхватил у приятеля телефон и швырнул его об стену, но вместо этого они округляли свою речь, сводили её на нет и смущённо хватались за свои собственные смартфоны.

Обе группы уже собрались и суетливо подключали инструменты, путаясь в шнурах. Бегал туда-сюда, решая какие-то организационные вопросы, Фархад, лидер и вокалист группы Born2Burn. Надо сказать, неплохой вокалист, хотя его голосу, на мой взгляд, не хватает индивидуальности. Девушек у них в группе не было по причине оголтелого сексизма самого Фархада, который считал, что женщина не должна заниматься никаким творчеством, кроме сотворения еды и детей.

В ресторан вошли две звонко смеющиеся красивые девушки, в одной из которых я узнал Беллу, ту самую новую знакомую Эмиля. Они упали на скользкий красный диванчик перед условной сценой, продолжая громко разговаривать и смеяться. Поискав глазами Эмиля, я нашёл его возле столика с дисками, он что-то активно обсуждал с Микой. Потом вытащил из кармана телефон и, теребя тачскрин указательным пальцем, поскакал мимо глядящей на него Беллы в сторону туалетов. Я злорадно заулыбался и рассказал Ниязи о нашем с Джонни споре.

– Эта Белла обещала его поцеловать, если он её узнает? – переспросил Ниязи. – Она, наверное, очень хорошо разбирается в людях. Или очень сильно фотошопит свои фотографии.

– Да он на неё даже не посмотрел!

– Не радуйся заранее. Может, ещё посмотрит. Она прямо перед сценой сидит.

– Во время концерта он будет смотреть на ударную установку, а не на зрителей. Ай, чёрт! – Я дёрнулся, попытавшись спрятаться за узкими плечами Ниязи.

– Что такое?

– Кажется, Фархад посмотрел прямо на меня!

– Что за Фархад? – с любопытством спросил Ниязи.

– Отец-основатель рождённых, чтобы гореть. В нашу сторону посмотрел. Как думаешь, он меня увидел?

– Не думаю. Он выглядит слишком спокойным для человека, только что увидевшего ожившего мертвеца.

Я поёжился, слова Ниязи не очень меня успокоили. Вся эта история с моей мнимой смертью уже успела меня утомить.

Концерт начался после захода солнца. Фархад приблизился к микрофону, поприветствовал публику и заявил, что их группа посвящает свою первую песню мне, безвременно ушедшему в лучший мир, мне, которого они всегда будут помнить и чтить как одного из лучших металистов страны, талантливого автора песен и вообще просто душку. За этим кратким вступлением последовала, собственно, сама песня. Ниязи схватился за уши.

– Нет, на трезвый организм слушать это просто невозможно! – прокричал он и начал бурными жестами подзывать официанта. Поскольку вокруг все размахивали руками в такт музыке, официант не сразу сообразил, что Ниязи зовёт его. Я с возрастающим унынием слушал реквием по себе и пронзал вилкой маленькие белые тела равиоли. Тела истекали маслом.

Born2Burn жгли напалмом целый час, и где-то на третьей песне рядом со мной плюхнулся как всегда обозлившийся по неизвестной причине Джонни, чтобы присоединиться к нашему скромному застолью. Ниязи не только успел перейти с вина на граппу, но и исхитрился втянуть нас двоих в это дело, в результате чего мы надрались, как трое профессиональных пьяниц. Кроме того, Джонни вступил в некие таинственные враждебные отношения с официантом, который ему почему-то очень не приглянулся. Наверное, из-за своей нерасторопности, да ещё он немного походил на Эмиля. Я почти перестал обращать внимание на концерт. Мне было тепло и сонно, окружающая меня обстановка была похожа на винегрет, музыка, минуя уши, проникала прямо в сердце, а будущее надвинулось ещё ближе. Из томного состояния меня вывела какая-то подозрительная возня рядом. С трудом раздвигая густой воздух своим сонным корпусом, я развернулся и увидел, что Джонни вскочил и ругается с официантом на ломаном английском. Официант вяло отвечал, не проявляя рвения. По-видимому, это ещё больше раззадорило Джонни, и он решил ударить по самому уязвимому, на его взгляд, месту любого человека: национальной гордости.

– Fuck you and fuck your Italy! – в неестественной тишине между песнями выкрикнул мой буйный друг.

– I am from Romania, – флегматично заметил официант. Джонни окинул его оценивающим взглядом, очевидно прикидывая, что может задеть национальную гордость румына, сощурился и выпалил:

– Fuck your Dracula!

Официант покраснел и, кажется, всё-таки здорово обиделся. Некоторые с возмущением смотрели на Джонни, остальные были слишком расфокусированы, пытаясь сосредоточиться одновременно на своих телефонах и на музыкантах Born2Burn, которые доигрывали последнюю свою песню. Ниязи шарахался от Джонни, наконец его тонкая душа не выдержала, он вскочил и убежал куда-то.

– Эй, придурок, вам сейчас выступать. – Я пихнул Джонни, пытаясь отвлечь его от официанта. – Давай дуй на сцену. – Тут я понял, что моя алая физиономия, располагающаяся по соседству с бурно жестикулирующим и матерящимся по-английски Джонни, привлекает к себе внимание, которого мне совсем не хотелось. Пришлось мне сбежать в туалет, тем более что я давно ждал повода его посетить. Воровато пригибаясь, опасаясь встретить кого-то из знакомых, я сначала заглянул вовнутрь, проверяя, не притаился ли у писсуара Фархад или ещё кто. В туалете было пока чисто, только муха исступлённо билась в зеркало, словно пытаясь попасть в полный чудес отражённый мир, где мухи гоняются за людьми со свёрнутыми в трубочку газетами, а широкие проспекты городов застроены домами из уютного тёплого навоза.

Позади себя я услышал шаги и громкое сопение. Не вовремя обернувшись, я оказался нос к носу с одним из музыкантов группы Born2Burn, имени которого не припомнил.

– Привет, – машинально поздоровался я, ощущая запоздалый холодок в позвоночнике и покачивание пола под ногами (которое, впрочем, могло было быть вызвано также и граппой, и лёгким землетрясением, на которые богата азербайджанская земля).

Парень дёрнул головой, попятился, а потом как-то странно расслабился и преспокойно занялся тем делом, ради которого наведался в уборную. Словом, на моё появление он отреагировал так же, как до него Сеймур, официант Фикрет и мамина сослуживица. Закономерность показалась мне несколько зловещей.

Муха, отчаянно бившаяся о зеркало, постигла тщетность всех своих надежд и упала на пол замертво. Я тихонько покинул туалет.

В зале произошли разительные перемены. Сайка пела песню Frozen Wave, пятую песню нашего последнего альбома, Ниязи вернулся к столу и допивал из бокала Джонни, а сам Джонни пытался играть на синтезаторе и не упасть. Оставалось только надеяться, что, даже если он упадёт, ему хватит силы духа притвориться, что так и было задумано. А ещё за нашим столом прибавилась та, кого я меньше всего ожидал увидеть, – Зарифа.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я её. – Ты же не собиралась приходить. У тебя и билета не было.

– Я сказала, что я твоя сестра, – довольно ответила Зарифа. – Они состроили сочувствующие лица и разрешили мне войти без билета. А что, вы тут все напились?

– Зачем ты пришла? – допытывался я.

– Ты хочешь, чтобы я всё время дома сидела? – сварливо ответила моя сестра вопросом на вопрос.

– Уже нарисовала портрет Бахрама?

– Скоро начну, и тогда тебе не поздоровится.

– Это почему ещё?

– Я буду писать маслом.

– Тоже мне, Фрида Кало нашлась.

– Приготовь свою форточку, братишка!

Внимательное изучение Зарифы наводило на одну мысль: что-то в ней сильно изменилось. Она была слишком… весёлой, довольной. Дружелюбной. Сама пришла на концерт, надо же. Она даже подсела к Ниязи и вступила с ним в беседу, тот странный и неудобный вид диалога, который случается между человеком чертовски пьяным и человеком трезвым. Я, оставшись не у дел, развалился на столе, подперев щёку рукой, и смотрел на поющую Сайку. Печаль исходила от неё, рассеиваясь по залу клубами невидимого удушающего тумана. Надвигался день её рождения, который она привыкла справлять в ресторанах, в компании нарядных подруг, красивых, но не слишком, выгодно оттеняющих её саму. И я там тоже всегда был. Тоже выгодно оттеняя её красоту. Теперь Сайка не знала, что ей делать, ведь предполагалось, что я погиб, а ей следует оплакивать меня. Какой уж тут день рождения!