Читать книгу "Не спи под инжировым деревом"

– Так зачем тут стоят все эти цветы и висит моя фотка? – дружелюбно спросил я.

– Не знаю… Я не знаю зачем. Правда, я не помню. Почему я это сделала?!

Сайка начала метаться по комнате, выдёргивая букеты из ваз, осыпая брызгами полированное дерево, а потом резко остановилась и, к моему ужасу, заплакала.

Обнимая её, гладя по волосам, я пытался вспомнить, когда в последний раз видел её весёлой, а не проливающей потоки слёз. Ещё немного – и она будет ассоциироваться у меня исключительно с бумажными носовыми платками. Я вспомнил девушку, с которой встречался до Сайки. Лишь раз я видел её плачущей, и это выглядело… привлекательно. Плакала она совершенно беззвучно и неподвижно, и только слёзы катились из глаз, как у статуи святой, решившей явить людям чудо. Сайка же плакала всеми отверстиями своего лица, множа вокруг себя мокрые белые комки салфеток, которые приходилось потом подбирать в основном мне, и сопровождала это всё весьма раздражающей вокализацией.

– Ну ладно, ты просто запуталась, – сказал я и тут же выложил свой козырь: – Ты знаешь, нашу группу пригласили выступать в «Энергетике».

– Ты врёшь?

– Нет. Джонни мне сказал, что Мика уже поехал договариваться.

– Я буду выступать в «Энергетике»?! – завизжала Сайка и схватилась за телефон. Наверное, решила похвастаться заранее в соцсетях, чего, как известно, делать не следует.

– Ты не наградишь гонца, принёсшего тебе добрую весть? – Я осторожно чмокнул Сайку сзади в шею, но ожидаемого результата не добился, она выскользнула из моих рук, не отрывая пальцев от экрана телефона, и, кажется, вовсе забыла о моём присутствии.

– Хоть чаю мне предложила бы, – метнул я упрёк в её спину.

– Да, сейчас, – сказала она, вероятнее всего, не услышав моей просьбы.

Я отошёл к окну. Подступы к нему закрывала кружевная занавеска, такая широкая, что, пытаясь отодвинуть её, я запутался в липкой ткани, как в саване, и чуть не задушил себя. Преодолев приступ паники, я всё же нашёл выход к окну, из которого открывался вид на серые многоэтажки, беспорядочно громоздящиеся в пространстве. Обычно поглядеть в окно всегда бывает очень утешительно, но только не в таких местах, как это. На проспекте даже не росло ни одного дерева.

Повернувшись к квартире передом, а к городу задом, я увидел, что Сайка сидит на диване, задумчиво листая что-то в телефоне, и даже не думает ставить чайник. Цветы так и остались лежать разбросанными по комнате.

– И что там такого более интересного, чем я?

Она вздрогнула и посмотрела на меня с таким удивлением, что я сказал:

– Да, я всё ещё здесь, и нет, я не вышел через окно.

– Там про тебя пишут, – взяла себя в руки Сайка и зачем-то помахала телефоном в воздухе, как будто я ей не верил. – Типа какой ты был талантливый, и жалко, что раньше про тебя никто не знал. – Она обняла большую подушку в гобеленовой наволочке и начала раскачиваться в такт неслышимой музыке. – Я никого никогда не полюблю так, как тебя.

Мне стало очень неуютно. Никогда ещё её признания в любви не звучали так искренне, и вместе с тем никогда ещё они меня так не пугали.

– Расскажи мне, что с тобой происходит в последнее время? – Я присел на диван и обнял Сайку. Но она только прижалась ко мне, закрыв глаза, и не произнесла ни слова. Почувствовала ли она ледяную тень расставания, нависшую над нами, словно Вечность, так же, как чувствовал её я с тех самых пор, как началась эта история? Может быть, подумал я, она просто не в состоянии объяснить свои чувства. Не каждый умеет это делать, а моя бедная Саялы никогда не отличалась красноречием. Нельзя ожидать его от человека, у которого дома нет ни одной книги. Помню, как меня это поразило, когда я попал к ней домой в первый раз.

– Сайка, – сказал я ей, – разве твой отец не работает в Министерстве культуры? Почему у вас нет книг?

Тогда она ответила:

– Не знаю. Я больше кино люблю. – И присосалась ко мне таким страстным поцелуем, что у меня на нижней губе потом три дня синела гематома. К дьяволу книги, решил я тогда. Лучше потратить свободное время на поцелуи и всё такое прочее. Тогда мы проживали своё самое счастливое время, пребывая постоянно в состоянии эйфории, наивные дети, полагавшие, что в лёгкий век интернета для того, чтобы прославиться, будет достаточно таланта и настойчивости. Главного нам, однако, не хватало – наглости. Именно благодаря ей в Баку, городе, рождающем и подлинных гениев, а не одни только фальшивки, человек, кое-как создающий снимки с заваленным горизонтом и умудряющийся изуродовать на портретах даже красивые лица, становится модным фотографом. Страдающий косолапием энтузиаст, недавно выучивший базовые движения танца, открывает школу, набирает учеников и начинает плести интриги против своего бывшего учителя. Недотёпа-менеджер, разоривший не один бизнес, получает возможность разорить ещё один, потому что хозяину бизнеса не хватает мозгов поинтересоваться послужным списком и рекомендациями, ведь это его знакомый! Не будешь громко о себе кричать – ничего не добьёшься. Поэтому я, всю жизнь полагавший, что талант говорит сам за себя, никогда не удостаивался ничего большего, чем удивлённо приподнятые брови: «Ну надо же, отлично сделано, молодец», – после чего обо мне благополучно забывали. И даже теперь, зная, что положено бегать по улицам и орать в уши прохожим: «Смотрите сюда, вот он я, величайший сочинитель песен в этой стране!», – я не могу заставить себя делать это. Хорошо, что мне повстречался Ниязи, движимый неизвестными мне побуждениями.

Когда я спросил его, что за безумие с кладбищенскими цветами он устроил, Ниязи совершенно не смутился, а только сказал, как будто нечто само собой разумеющееся:

– Она попросила меня, разве я мог ей отказать?

– Но зачем это всё? Что за мемориал она устроила у себя дома?

– Это показалось мне естественным. Ведь она – твоя безутешная вдова. И вообще – перестань придираться ко мне. Разве я нянька Саялы? Разве не для тебя я денно и нощно тружусь? Я даже выдержал несколько часов переговоров с Мадиной Худатовой, а ты ведь знаешь, что я не выношу грязной ругани.

– Кстати, почему? – рискнул я задать давно мучивший меня вопрос.

– Считай, это пятнает моё энергетическое поле. А ведь я такое чистое, светлое существо! Разве не видишь ты сияния, излучаемого мною?

– Радиация излучается, – сказал я. – Вот в то, что ты радиоактивный, – я могу поверить. Нормальным людям лучше держаться от тебя подальше.

Кажется, Ниязи обиделся.

– Так что там с этой журналисткой? – нужно было загладить неловкость.

– Я отослал ей фото изгаженного памятника, писал ей весь в слезах, ах, боже мой, кто же способен на такое подлое, бессмысленное злодейство… Я даже заставил её послушать некоторые твои песни, чтобы она поняла, как ты ценен для общества… был ценен. Она в ярости. Так забавно. Не знает, кого проклинать, поэтому её злоба будет распыляться, как иприт, поражая всех, в том числе непричастных.

– Только непричастных она и будет поражать. – Я задумчиво почесал лоб. – Ниязи, зачем нам всё это?

– Однажды ты поймёшь, – ответил он таким голосом, что эхо этой фразы преследовало меня весь последующий день.

Буря разразилась к вечеру, когда уставшие люди приходят с работы и посещают интернет в поисках хоть каких-то эмоций. Ниязи скинул мне ссылку на страничку журналистки Худатовой, где она поделилась своей статьёй. Статья называлась «В Баку осквернён памятник на могиле молодого музыканта, совершившего самоубийство», на мой взгляд, такой исчерпывающий заголовок не оставлял возможности добавить что-либо по теме (ну разве что в подробностях рассказать, какие именно слова мы там понаписали), и тем не менее статья вышла весьма объёмная. Пока я читал её, а также комментарии, у меня вспотели ладони. От себя госпожа Худатова добавила комментарий следующего содержания: «Друзья мои, это трындец! Народ полностью деградирует, и с каждым днём всё сильнее и сильнее! Тот, кто это сделал, не человек, а УБЛЮДОК! Клянусь Богом, если его поймают, я сама за волосы приволоку эту МРАЗЬ к ногам его матери и отца, вырву ему глаз (а второй оставлю, чтобы он мог смотреть в их безутешные лица!) и заставлю вымаливать прощение! А потом, когда его посадят, очень надеюсь, что в тюрьме его ещё хорошенько изобьют и отпетушат все по очереди. Потому что таких тварей нельзя держать среди людей, их надо абортировать ещё до рождения, а их матерей – стерилизовать, чтобы не плодили мразей!»

«Какая приятная, просто очаровательная леди», – подумал я, вглядываясь в её хищное лицо, обрамлённое волосами одного из странных кричащих цветов, в которые так любят краситься увядающие женщины. Комментарии читателей были под стать: «Откуда бирутьса токие маральные уроды?! Это все родители винаваты. На ражают твари конченные а потом вот что выростает»; «Черви ванючие, чтоб ваши дети задохли и на их могилах нарисуют и напишут такое!»… И далее в том же духе. Любопытно, что контингент читателей трудов Худатовой составляли совершенно идентичные по многим параметрам люди. Например, грамотность, точнее, немыслимое, даже карикатурное, её отсутствие. Даже странно было видеть, что люди, пишущие подобным образом, вообще умеют читать. А ещё – беспомощная агрессия, бьющаяся в каждом слове. Становилась ли их жизнь менее омерзительной и невыносимой после того, как они облегчались словесным поносом в специально отведённом для этого месте? Во все времена обездоленная толпа, гнетомая собственной никчёмностью, любила кровавые зрелища, во время которых можно было проораться и выплеснуть злобу. Сейчас это тоже практикуется, но на ином, менее физическом уровне. Наверное, для этого и существуют такие, как Худатова, хотя сами они считают, что служат благородной цели вещать правду и защищать обиженных.

«Эта явления на самом деле очен показывает. Народ не знает что ему делат и маитса этим, поправ их прав».

«Интересная вы женщина. Вы призываете изувечить и подвергнуть групповому изнасилованию человека, который запачкал краской кусок камня, установленный над разлагающимся куском мяса. Какое наказание тогда, по-вашему, будет уместно для журналистки, которая своими злобными писульками, вдохновлёнными непроверенной информацией от пары гулящих малолетних лгуний, довела очень хорошего, доброго и несчастного человека до двух инсультов, публично оклеветав его? Какие органы в таком случае вы бы посоветовали вырвать у этой не в меру ретивой журналистки?»

Не веря своим глазам, я четырежды перечитал этот комментарий. «Кто ты, о прекраснейшая?» – хотел написать я в ответ, но не мог, будучи официально «разлагающимся куском мяса». Вместо этого я полез на Её страницу. Да, Она существовала. И выкладывала в сеть свои фотографии, и делилась песнями, и пекла пироги, и смеялась, и грустила, и жила. По всем законам Её не должно было существовать, но теория вероятностей дала сбой, и вот Она здесь, прямо в одном городе со мной, пишет под постом обо мне, защищая кого-то мне неведомого, и если этот неведомый не ушёл к праотцам от своих двух инсультов, то я ему чертовски завидовал, кем бы ни приходился он Ей. Мне страстно хотелось узнать всю историю целиком, и я буквально выжег себе глаза, внимательно просматривая страницу Худатовой до самого дня её основания, но так ничего и не нашёл – страница оказалась новой, но и за четыре месяца её существования на ней скопилось столько злобы, ругани и угроз, что мне захотелось принять душ и смыть с себя всю эту гадость.

Комментарий Прекраснейшей висел под постом, как лезвие гильотины, ожидая ответа. Я мог только гадать, какими проклятьями разразится в ответ журналистка. Обычно, если находился кто-то достаточно смелый, чтобы возразить ей или в чём-то обвинить, Худатова в грубейших выражениях высмеивала внешность, лишний вес, склонность кожи головы быстро засаливаться, образ жизни оппонента – всё, к чему можно было придраться, и радовалась, как она лихо уничтожила презренного врага. (А затем выставляла скриншоты у себя на странице, чтобы толпа могла порадоваться, и в описании к этим скриншотам Худатова поясняла, что поведение противника, безусловно, является следствием «плохого секса»). Но Прекраснейшая была безупречна. Я ждал бури – буря не разразилась, зато произошло нечто в высшей степени неожиданное. На комментарий ответил Ниязи, который тоже, очевидно, следил за публикацией. «Прошу прощения за то, что, вероятно, вмешиваюсь не в своё дело, – написал он с несвойственной ему тактичностью, – но не могли бы вы рассказать мне подробности этого дела в личном сообщении? Мне кажется, я могу вам помочь». Ай да Ниязи! Уж не решил ли он покуситься на Прекраснейшую? И как же, интересно, он мог ей помочь?

Я задал ему этот вопрос, когда он написал мне, но ответа не получил. Ниязи даже не сказал мне, ответила ему Она или нет. Но через некоторое время комментарий Её исчез, словно Мадина Худатова впервые в жизни не нашлась что ответить и решила просто сделать вид, что ничего не произошло.

«Сегодня ты должен показаться на кладбище», – написал мне Ниязи. Слово «должен» возмутило меня, но я не стал спорить, а просто спросил: «Кому?!» – «Для начала кому-то из твоих друзей, которые в курсе нашей маленькой игры, чтобы они смогли подстраховать тебя. С ними должен быть кто-то посторонний, кто-то молодой, кто сидит в соцсетях. Думаю, нам сгодятся Саялы, Фархад и… как там звали эту рыженькую? Ксения! И я тоже там буду». – «Нет, только не Ксения!» – «А что такое? Какие-то проблемы?» Тут я понял, что веду себя подозрительно, и написал: «Да нет, никаких проблем в принципе». Гораздо больше, чем перспектива встречи с Ксенией, беспокоила затея Ниязи, ещё одна в целой череде затей, которая, как мне казалось, должна была рано или поздно оборваться публичным избиением моего вовсе не умершего тела. Собственно, почему Фархад из Born2Burn и Ксения вдруг должны пожертвовать своим вечером и провести его на моей могиле? Я спросил у Ниязи: «А Фархад-то что будет делать на моей могиле? Он же меня ненавидит». – «Он будет на ней танцевать». И я так и не понял, шутит Ниязи или нет.

В очередной раз продемонстрировав свой дар убеждения, Ниязи заручился присутствием всех троих свидетелей в указанное время в указанном месте.

– Мы должны сработать точно, как часы, – бормотал Ниязи, накладывая на меня лёгкий грим, призванный придать мне потусторонний вид. – Ты должен появиться и сразу исчезнуть, чтобы они увидели тебя лишь мельком. Они не должны быть точно уверены в том, что видели, иначе могут что-нибудь заподозрить. Прятаться будешь в мавзолее, который там рядом. Заранее позаботимся о том, чтобы он был открыт. Я кину тебе вызов, это будет сигналом к выходу. Появишься, встанешь позади могилы, убедишься, что тебя заметили, – и сразу назад. Только не суетись. – Он прошёлся серыми тенями по моим подглазьям.

– А тебе не приходило в голову, что душа человека после смерти выглядит несколько лучше, чем его бренное тело? – спросил я, увидев в зеркале свою физиономию, требующую не то отпуска на морском курорте, не то немедленной госпитализации.

– Мне-то приходило, – высокомерно произнёс Ниязи. – Но всем остальным – нет. А мы должны давать людям то, чего они от нас ожидают.

В шесть часов вечера неожиданно пошёл дождь. Ниязи ликовал.

– Идеальный антураж! Шум дождя заглушит твои шаги, и сам ты будешь выглядеть куда более зыбко из-за падающих капель. Чтоб ему до утра продолжаться!

Мы взяли такси. Таксист включил было что-то вроде «Давай давай давай дасвиданья, Больше не люблю я тебе Танья», но Ниязи быстро пресёк эту попытку украсить наш путь музыкой. Он никогда ничего не терпел. Одно из качеств, которые мне хотелось бы у него позаимствовать.

– Они скоро придут, мы договорились встретиться здесь, – сказал Ниязи, взглянув на часы, которые болтались на его тощем запястье, заставляя меня нервничать. – Спрячься.

Я покорно проследовал в склеп, хотя мне не очень-то улыбалось сидеть там в одиночестве, особенно учитывая события, произошедшие во время моего последнего визита на кладбище. Встав в проёме, я закрыл глаза и стал белым шумом дождя, представляя себе, как падаю с неба на листья, а оттуда скатываюсь на землю и просачиваюсь вниз, к мёртвым. Мир вдруг показался мне огромным и необычайно тихим. Однако вскоре мою медитацию нарушили голоса, и по неуместно возбуждённым интонациям было ясно, что это именно мои гости. Видеть их отсюда я не мог, как и они меня.

Завибрировавший телефон пощекотал в кармане моё бедро, я вытащил его, увидел имя Ниязи и понял, что настал миг моего выхода на сцену. Меня вдруг затрясло, хотя я знал, что буду подстрахован и Ниязи, и Сайкой.

Дорога до моей могилы показалась мне такой долгой, что я всерьёз испугался, что заблудился и пошёл не в ту сторону, чего от меня вполне можно ожидать. Но вот я увидел их. Фархад и Ксения стояли рядом и смущённо глазели на мой памятник. Фархад бросал частые, но короткие, как вспышки света маяка, взгляды на Сайку, которая тряпкой пыталась оттереть надписи с могилы. Ниязи стоял чуть поодаль с безучастным видом. А потом встретился со мной глазами и заорал:

– Смотрите! – и, вытаращив глаза, ткнул указательным пальцем в мою сторону. И они посмотрели. Я попытался придать своему лицу выражение умное и печальное. Ксения вскрикнула странным низким голосом, Фархад приоткрыл искривившийся рот, а Сайка вдруг упала в обморок. Нехорошо так упала, слишком натуралистично, тут же перетянув всё внимание зрителей на себя. Моим первым порывом было броситься к ней на помощь, но трое уже замкнули вокруг неё кольцо, дав мне возможность исчезнуть незамеченным. И я сбежал, не вернулся в маленький мавзолей, а просто пошёл по тропинке до центральной дороги, а оттуда отправился домой, не дожидаясь разрешения Ниязи.

Глава шестая
Сорок дней

– В общем, они чуть не разругались, споря, ты это был или не ты.

– Надеюсь, они всё же поверили, и я не зря там дурака валял, – пробормотал я, рассеянно дёргая гитару за струну. От меня неминуемо ускользала волшебная мелодия, приснившаяся мне ночью, и теперь я страдал, пытаясь ухватить её хотя бы за первую ноту и переживая при этом, что на самом деле это уже существующая песня, которую я где-то слышал и забыл.

Ниязи вместе с Сайкой подняли шумиху на моей законсервированной страничке в Facebook, красочно описав появление оскорблённого духа музыканта на осквернённой могиле. Особенно постарался Ниязи: «Мы пришли помянуть нашего дорогого друга и очистить его памятник от всего, что с ним сделали ущербные людишки. Мы стояли и смотрели на место последнего упокоения этого талантливого и, к сожалению, сломленного равнодушием нашего общества человека. И вдруг мы увидели его самого. Он возник вдалеке, среди могил, как будто слегка смазанный, словно скрытый пеленой Вечности, но это был он, точно такой, каким мы все его знали. Его взгляд был печальным и как будто укоризненным. Мне показалось, он винит нас в том, что мы позволили вот так очернить его память. А может быть, он грустил о жизни, которую уже никогда не проживёт. Я хотел подойти к нему и заговорить, но, прежде чем мои ноги стали повиноваться мне, он исчез, словно его и не было. Но он был. Мы все видели его, все четверо. Трезвые, здравомыслящие люди. Если это не была коллективная галлюцинация – то что это было?..» Подобное же заявление (хотя и менее изысканно оформленное) сделала на своей странице Сайка. И там, и там люди понаписали столько комментариев, что я начал читать их в полдень, а очнулся только в семь часов вечера, и то от голода. Народ соцсети разделился на два лагеря: одни считали, что Ниязи и все остальные не в ладах с реальностью, другие, и их было больше, решили, что история доказывает теорию о бессмертии человеческой души, и поведали об аналогичных случаях, произошедших с ними, их родственниками и знакомыми. Некоторые показались мне достойными самого пристального внимания, я даже сделал скриншоты, чтобы не потерять эти истории.

Мама позвала нас с Зарифой ужинать, но я взял тарелку с едой и вернулся к себе, чтобы покормить крысиного короля. И в тот момент, когда я проходил дверной проём – место, обладающее мистической силой, в частности заставляющее человека, вышедшего из комнаты, забыть, зачем он вышел, – музыка, явившаяся мне во сне, вспомнилась. Отложив свою бадымджан долмасы[25]25
  Бадымджан долмасы – долма из баклажанов (азерб.).


[Закрыть], я быстро записал ноты, чтобы больше никогда их не забыть.

Мика и владельцы клуба Energetica пришли к соглашению, и теперь местечковой метал-группе Death and Resurrection предстояло выступить там, куда прежде нас в наших дешёвых лохмотьях не пустили бы даже в качестве посетителей. Группа решила собраться где-нибудь и отметить это событие. Обо мне вспомнили в последний момент. Я уже расслабился после плотной трапезы, предвкушая сны, когда позвонил Джонни и испуганно сообщил мне, что в девять часов они встречаются в одном из винных ресторанчиков.

– Давно вы договорились? Почему я узнаю об этом только сейчас?

Джонни залопотал что-то на своём матерном, напомнив мне младенца, говорящего на исключительно ему одному понятном языке, из чего я заключил, что обо мне вспомнили только в последний момент. Негодование моё было столь велико, что я чуть было не послал Джонни подальше, тем более что я не очень-то люблю вино, однако это означало бы моё окончательное падение в пропасть забвения.

Нарочно слегка опоздав, я появился, когда все они уже были там – сидели в глубине зала, тускло освещённые призрачными лампами и одинокой свечой, стоявшей в центре круглого стола, словно собравшиеся проводили спиритический сеанс, на который они вызвали… меня? Не обошлось, конечно, и без Ниязи – его я увидел первым, испытав странное удовлетворение вперемешку с раздражением. Он развалился на стуле рядом с Сайкой, но с моим появлением любезно уступил мне своё нагретое место.

– Ты тоже пришёл? – спросил Эмиль с искренним удивлением. Тут я окончательно вышел из себя.

– Если ты не забыл, я всё ещё основатель этой группы. И без меня вам просто нечего будет играть и петь. Группа – это я.

Мои люди смущённо молчали. Я обвёл их по кругу эффектным свирепым взглядом и увидел загадочную довольную улыбку на почему-то обкусанных до крови губах Ниязи. Напряжение снял официант, который поднёс мне меню и винную карту. Я спрятался за перечнем блюд. Мне пришлось перечитать его несколько раз, прежде чем до меня начал доходить смысл написанного. Взяв себя в руки, я заказал какое-то испанское красное вино и сырную тарелку, самое дешёвое, что было в меню. Интересно, что там набрала Сайка. Все эти светские посиделки в кафе и ресторанах начали меня утомлять с силой, обратно пропорциональной количеству оставшихся у меня денег.

С появлением на столе вина натянутые между мной и группой струны ослабли, мы разговорились, обсуждая предстоящее выступление.

– Может быть, мне всё же выступить, – предложил я. – Скажем, в маске. – С лица Тарлана медленно, как кусок подтаявшего мороженого с края вафельного стаканчика, сползла улыбка: если бы играл я, то ему в «Энергетике» делать было бы нечего.

– Это исключено, – авторитетно заявил Ниязи и цапнул с моей тарелки самый аппетитный кусок сыра, на который я только положил глаз.

– Теперь ты решаешь, что мне делать?

– Но я люблю тебя! – воскликнул Ниязи, а я позорно поперхнулся вином. – И хочу как лучше.

– Ты не мог бы любить меня чуть менее интенсивно? Я уже достаточно пострадал от любви. Люби Джонни. Его вообще вот никто не любит.

– Спасибо, п…юк!

– Допустим, я не буду играть. Выходит, я и на концерт не попаду?

– Это ещё почему? – изумился Ниязи. – Придёшь вместе со всеми. Я там тоже буду.

«Кто бы сомневался», – подумал я.

– То есть нас войдёт шестеро, а на сцену выйдет пятеро?

– Так точно. Если возникнут проблемы, я их решу, директор клуба – мой хороший друг, – безмятежно добавил Ниязи и начал насвистывать какую-то мелодию. Через пару секунд ко мне пришло ужасное осознание, что это – та самая мелодия, которую я перед ужином записал на клочке бумаги, оставленном дома на письменном столе.

С трудом проглотив без эксцессов вино, которое у меня в этот момент находилось во рту, я спросил:

– Что это за мелодия? Ниязи?!

Он посмотрел на меня наивными распахнутыми глазами (такими же наивными, как у кошки, которая сделала тебе гадость, точно зная, что этого делать ни в коем случае нельзя, и теперь словно говорит: «Ну давай. Накажи меня, если сможешь»).

– Так просто. В голову пришла.

– Постарайся вспомнить, – настаивал я. – Это очень важно!

Отчего-то мне казалось, что он прекрасно понимал мои чувства на тот момент.

– Но я правда не помню. Может, где-то слышал или сам придумал. Может, она мне во сне явилась.

Я откинулся на спинку стула; моё сердце билось с такой силой, что, скосив глаза себе на грудь, я увидел, как дёргается от его ударов ткань футболки. Чтобы успокоиться, я взял Сайку за руку, и она показалась мне нестерпимо горячей.

– Ты не знаешь, что это за музыка? – спросил я её шёпотом.

– Не, никогда раньше не слышала. Я доем этот кусочек сыра?

– Конечно, милая.

– А что это за история с призраком на кладбище? – спросил Тарлан.

Ниязи охотно пустился в объяснения и в конце добавил, обращаясь ко мне:

– Теперь ты должен выйти на бис. Перед презентацией нового, посмертного альбома.

– Мне надоело. Играй в эти игры сам.

– Такова твоя благодарность?! Я раскручиваю твою группу, я делаю из тебя звезду, жертвую своим временем, а ты отказываешься подчиняться?! – грохот голоса Ниязи, неожиданно впавшего в неистовство, привлёк к нам внимание всех посетителей ресторана, даже несмотря на то, что все они были пьяны и отчаянно веселились. – Ты хоть представляешь, сколько сил я вложил в это дело?! И всё для того, чтобы вытащить твои неблагодарные ягодицы из этого болота! Может, мне и песни вместо тебя писать?! А что, думаешь, не смогу? Смогу, ведь я хорош, я очень хорош!!!

– Господи боже мой. – Я поднял руки в примирительном жесте. Если истерики Сайки были для меня привычны, то с истерикой странного существа вроде как мужского пола я сталкивался впервые. – Ладно, ладно. Что ты разорался, не нервничай. Уф. Хорошо, сделаю, как ты скажешь. Только не буянь.

– А я тебя предупреждал, – грустно сказал Мика, наклонившись ко мне, чтобы Ниязи не услышал. – Говорил тебе – не подпускай его к себе близко.

– Да ладно, что он мне сделает?

– Спроси лучше, чего он тебе не сделает. – Не ожидая от Мики такой сложной мысли, я всерьёз обеспокоился. Ниязи же, вернув власть надо мной, обрёл былую весёлость.

– Ему подходит злиться, – задумчиво произнесла Сайка. – Я даже испугалась.

– А может быть, ещё и возбудилась? Коротышка в гневе – это же так сексуально! Он будет орать и подпрыгивать на своих коротеньких ножках, пока не дотянется влепить тебе пощёчину, – очень тихо сказал я. Сайка никак не отреагировала, видимо, не расслышала, а вот Ниязи вдруг посмотрел на меня вроде как покровительственно. Я испил кислый коктейль иррациональных чувств стыда и страха.

Всё глубже и глубже затягивало нас в ночь, пьяные посетители ресторана уходили, причём многие уносили с собой пухлые бокалы с недопитым вином, хотя take away предусмотрен не был. Работники ресторана провожали бокалы тоскливыми взглядами, но ничего не говорили. Мне не терпелось вернуться домой, вино всегда действует на меня усыпляюще, словно покачивание на тёплых волнах, но Ниязи просто не позволял разговору иссякнуть, и вино лилось рекой, как на Больших Дионисиях.

Если бы я знал, чем обернётся мой ранний уход, я, может быть, дотерпел бы до конца застолья, хоть бы оно длилось до рассвета, но откуда же мне было знать. В какой-то момент я просто поручил Сайку одному из друзей (вероятно, Мике), отыскал такси и вернулся домой.

Следующие дни прошли вереницей прыгающих паяцев, я только и делал, что занимался ерундой вроде выступлений на кладбище, которые собирали всё больше народу. В последний раз собралась такая толпа, что я испугался, как бы они не окружили меня и не разоблачили. Этого не случилось, наверное, потому, что людям, измученным необходимостью постоянно искать пути к выживанию, хотелось верить в чудеса. Они и верили. Вдобавок ко всему прочему идиотизму Ниязи ещё и ухитрился пустить слух, что если оставить на моей могиле записку с желанием, то оно непременно сбудется. Сколько макулатуры собралось с тех пор на моём памятнике – не сосчитать. Ниязи собирал урожай каждое утро и зачитывал мне записки против моей воли. Содержание некоторых было просто убийственным. «Пожауйсто, пусть ОНА здохнет!» «Хочу малыша от него, и чтобы он ушёл ко мне от своей старой шавки». «Пусть я сдаду экзамены на все 5-ерки».

– В каждой из этих бумажек сокрыта человеческая трагедия, – говорил Ниязи.

– Ага, и самая большая – в записке об экзаменах. Сегодня ты рвёшь жопу ради диплома, а завтра ты её подтираешь этим самым дипломом, потому что больше ни на что он не сгодится. Не хочешь всё это прекратить?

– Мне пока не наскучило.

– Тебе никогда не наскучит.

– Нет. Пока я не добьюсь своей цели. Пока ты не станешь звездой…

– Или не сдохну по-настоящему.

В один из прохладных дождливых дней, знаменующих собой скорую капитуляцию лета, случилось нечто, поставившее меня перед грандиознейшим выбором в моей жизни. Я уже почти забыл о разосланных мною по загранице CV и не ждал ответа, но ответ от одной компании всё же пришёл. Как это обычно бывает в таких случаях, я не обрадовался, но пришёл в ужас. Внезапно открывшиеся огромные перспективы всегда пугают. Заветные желания хороши и уютны до тех пор, пока не начинают претворяться в жизнь. Мы думаем, что станем счастливы, когда начнут сбываться мечты, на практике же это означает, что теперь придётся работать в десять раз усерднее, вести бесконечные переговоры, волноваться о том, что всё сорвётся, а в самых тяжёлых случаях они потребуют радикальной перемены образа жизни.

Мне назначили интервью по скайпу. Вытирая о штаны мгновенно вспотевшие ладони, я десятки раз перечитал письмо, чтобы убедиться, что всё правильно понял. Внимательно изучил электронный адрес, чтобы убедиться в его подлинности (кто знает, вдруг это очередная шуточка Ниязи). Вскочил, чтобы рассказать трудившейся в гостиной над портретом Зарифе, но сразу же передумал. Не следует хвастать ещё не добытым трофеем. Выпив чаю, чтобы успокоиться, я сел и написал ответ, перепроверил его раз двадцать, нажал кнопку «отправить» и вдруг до меня дошло, что я поставил лишнюю запятую. Что была за трагедия! Клятая запятая мерещилась мне в каждом предмете, содержавшем в себе хоть сколько-нибудь искривлённую линию. На нервной почве я выпил подряд четыре стакана чая.