Читать книгу "Странная история дочери алхимика"

Они вернулись на Сирл-стрит, а оттуда – в парк Линкольн-Инн-Филдс. Там они присели на парковую скамью и стали ждать, пока погаснут огни на первом этаже. Наконец дом погрузился в темноту, но Беатриче все не появлялась.

– И сколько мы будем ее ждать? – спросила Диана. – Мне уже надоело.

– Столько, сколько потребуется, – сказала Мэри. – Может быть, за всю ночь она не найдет возможности выйти, и тогда нам придется вернуться. Я надеюсь, она сможет найти ключ от входной двери!

– Он обычно хранится недалеко от входа на случай пожара, – заметил Ватсон. – Меня скорее тревожит, как бы ее за поисками не застал профессор Петрониус, и тогда в будущем он усилит охрану.

Они ждали и ждали – казалось, ожидание занимает много часов. Мэри разок попробовала проверить время, взглянув на наручные часы, но в темноте не могла рассмотреть стрелок. Наконец входная дверь открылась, и на пороге появилась фигурка, закутанная в плащ. Наконец-то Беатриче подоспела! На голову ее был накинут капюшон, однако Мэри рассмотрела ее бледное лицо в свете ближайшего уличного фонаря. Она осторожно закрыла за собой дверь, сбежала по ступенькам и поспешила к парку.

Входя под тень деревьев, она выглядела крайне растерянной.

– Сюда! – окликнула ее Мэри, стараясь говорить приглушенно. Беатриче была совсем близко, их разделяло всего несколько футов.

Беатриче встала как вкопанная.

– О, я так рада вас видеть! – прошептала она. – Давайте скорее уходить. Когда я выходила, профессор Петрониус храпел во сне, и эта женщина, я думаю, тоже спит. Но ее комната находится возле кухни, так что я точно ничего не знаю. Не нужно, чтобы кто-то из них заметил мое отсутствие!

– В любом случае кто-то уже проснулся, – заметила Диана. – Видите свет?

Она была права – верхний свет в окнах, казавшийся до того бледным, сейчас явно стал ярче. Кто-то прибавил газа в лампе. Неужели Беатриче уже хватились? Если даже и нет, это могло произойти в любой момент. Послышался лай собаки.

– Бежим, – сказала Мэри. – По правой дорожке, скорее!

Она бросилась бежать по аллее, огибавшей парк, между живой изгородью по правую руку и высокими деревьями – по левую. Эта боковая дорожка казалась безопаснее, чем центральная аллея, которая вела к центральной беседке, и выводила на угол у Королевской коллегии хирургов. Как помнила Мэри, оттуда вела еще одна улица, выходившая – она была почти уверена – на Хай-Холборн, в нужном направлении. Туда и следовало бежать. Она развернулась на ходу, чтобы убедиться, что за ней следуют. Диана промчалась вперед, обгоняя ее, а позади Ватсон пытался помочь Беатриче, которая уклонялась от него, даже на бегу следя, чтобы не соприкоснуться с ним руками. Мэри постаралась догнать Диану. Они мчались со всех ног, ботинки глухо топотали по влажной земле. Слева появился гигантский абрис Коллегии хирургов, справа открылся проем ворот и та дорога, которую Мэри подметила сегодня утром. Они почти добежали, почти выбрались на улицу, которая должна была их вывести, и погони пока еще не было.

Но тут они услышали звук, от которого кровь в жилах моментально заледенела.

Диана: – Только не у меня.

Мэри: – Вот уж позволь тебе не поверить.

Это был собачий лай. Пес догонял их огромными прыжками, лая и яростно рыча. Очевидно, его выпустили им вслед, и он мчался по траве, черной тенью мелькая меж деревьями. Его огромный силуэт был ясно различим в темноте, но еще яснее был его приближающийся рык.

– Ненавижу стрелять в собак, – сказал Ватсон. – Но в сложившейся ситуации у меня нет выбора.

– Нет! – возразила Беатриче. – Выстрел привлечет к нам слишком много внимания. Фиделис меня знает. Позвольте мне с ним разобраться.

– Мадам, это неразумное решение, – начал было Ватсон, но Беатриче уже развернулась и пошла собаке навстречу. Она протянула к огромному черному животному руки, и пес приблизился к ней с опаской, рыча и ворча, но не решаясь атаковать.

– Фиделис, милый, – успокаивающим тоном произнесла она. – Иди ко мне, мой хороший. Помнишь, кто вчера угощал тебя печеньем?

Фиделис явно вспомнил о печенье. Он перестал рычать и подошел к девушке. Та положила руку ему на голову, а потом наклонилась и дохнула на него – прямо ему в морду, долго и сильно. Черный пес сел на месте, потом прилег, будто очень устал, и наконец содрогнулся всем телом. А потом замер.

Беатриче взглянула на товарищей снизу вверх, и Мэри увидела, что ее лицо мокро от слез.

– Я не хотела… Я не собиралась… Ох, он сделал меня слишком ядовитой! Я думала только лишить Фиделиса сознания на некоторое время!

– Мадам, это было очень впечатляющее представление, – сказал Ватсон.

– Сейчас не время для комплиментов, – оборвала его Мэри. Неужели Ватсон не видел, как сильно расстроена Беатриче? И что она имела в виду, говоря, что некто сделал ее слишком ядовитой? Ладно, время вопросов настанет позже. – Давайте скорее – нам направо на эту улицу! Нужно затеряться в толпе.

Они выбежали на улицу, поднялись по Кингсвэй и действительно постарались смешаться с толпой, направлявшейся к цирку Пиккадилли. Хотя час был поздний – Мэри глянула наконец на часы и увидела, что сейчас заполночь, – улицы все еще оставались запруженными экипажами. На тротуарах нищие выпрашивали пенни на хлеб, а ярко одетые женщины высматривали потенциальных клиентов. И все это играло на руку беглецам: при такой оживленной ночной жизни меньше было опасности, что их заметят.

У цирка Пиккадилли они взяли кэб.

– Опустите окна, – попросила Беатриче. – Прикройте рты и носы платками и старайтесь не делать слишком глубоких вдохов. Простите меня, я бы с радостью изменила свою природу, если бы только могла. Но я обречена навсегда оставаться такой – опасной для окружающих. Хотя моя токсичность со временем уменьшится. Профессор Петрониус настаивал, чтобы я принимала яды каждый день, он хотел быть уверенным, что я точно смогу убивать бедных подопытных существ быстро и зрелищно. Сегодня, к моему великому сожалению, это стало залогом успеха нашего побега. При обычных обстоятельствах я бы не убила Фиделиса одним выдохом. Ах, если бы он только остался жив! Он был хорошей собакой и делал только то, что приказывали хозяева.

– Какой ужас! – сказала Мэри. Они с Ватсоном опустили окна кэба – не так быстро, как хотелось, потому что она уже начала чувствовать легкое головокружение. К счастью, у нее нашелся запасной платок для Дианы, которая, разумеется, забыла свой дома. – Почему вы оставались с ним, если он так скверно с вами обращался?

– Мне сказали, что некий ученый нашел путь сделать меня… обыкновенной женщиной, а не угрозой собственным сородичам. Я понадеялась, что это правда, и явилась к нему, но слишком поздно поняла, что его интересует только выгода. Коллегия получала доход от его представлений, так что не в его интересах было меня исцелять.

Беатриче выглянула в окно, наслаждаясь видами и звуками ночного Лондона: рядами газовых фонарей, непрекращающейся жизнью большого города, стуком колес кэбов и маленьких экипажей по мостовой.

– Как это прекрасно! – воскликнула она. – Я ведь почти не видела Лондона с самого своего прибытия. До того я провела несколько недель в Париже, надеясь, что французские ученые, о которых идет слава по всей Европе, смогут мне помочь… Но все было тщетно. В Милане и Вене я уже побывала. Так что наконец я прибыла сюда, в самый большой город мира, в надежде на исцеление. Но к этому времени у меня совсем не осталось денег, и профессор Петрониус предложил мне способ заработать себе на жизнь. Сначала он хотел устроить меня в цирковое шоу и проехать с туром по всей стране, но потом решил, что куда выгоднее будет выставлять меня в качестве чуда науки. Так я и оказалась здесь, без средств к самостоятельному существованию и без надежды изменить свою ужасную природу. Ах, иногда я жалею, что не умерла раньше, еще в Падуе!

– Не нужно так говорить, – попросила Мэри. – Теперь вы среди друзей. И мы сделаем все, чтобы вам помочь.

Слова словами – но как она на самом деле могла помочь Ядовитой девице? От Беатриче, казалось, исходил слабый аромат, похожий на запах экзотического цветка. «Это яд», – подумала Мэри. Она нагнулась к окну, чтобы глубоко вдохнуть лондонского воздуха с его миазмами угольной пыли, навоза и испражнений шести миллионов обитателей огромного города. И все же это было лучше, чем сладкий яд, который выделяла Беатриче. Кэб уже почти прибыл на Мэрилебон, заметила она с облегчением. Скоро они все окажутся дома. А что потом?

Когда Мэри пригласила всех заходить, в доме не горел свет. Однако миссис Пул немедленно появилась из кухонных дверей, заслышав звук открываемых дверей.

– Я ждала вашего возвращения, высматривала вас в окно! – сказала она. – А вы, должно быть, та итальянская леди? Добро пожаловать, мисс.

– Благодарю, – отозвалась Беатриче. – И прошу прощения за все беспокойство, которое я уже вам причинила и которое могу причинить в будущем. С вашей стороны очень любезно оказать мне гостеприимство в таком прекрасном доме.

Миссис Пул: – Вот это называется хорошие манеры. Если бы вы, мисс Диана, были вполовину так же учтивы, вас ожидал бы совсем иной прием.

– Да хватит вам, – сказала Диана. – Лучше подумайте, где она собирается спать. Только не в моей комнате, ясно? Я лучше засну где-нибудь в кэбе, чем рядом с ней.

– Я должна спать как можно дальше от всех остальных, – сказала Беатриче. – Найдется для меня место в самой отдаленной части дома?

– Самое уединенное место тут – лаборатория моего отца, – сообщила Мэри. – От остального дома ее отделяет внутренний дворик. Миссис Пул, вы могли бы приготовить там постель для Беатриче? Хотя бы на эту ночь.

– Ее можно уложить на диван в кабинете, – предложила миссис Пул. – Сам доктор Джекилл там часто спал, когда задерживался над экспериментами до глубокой ночи. Я отнесу туда подушку, одеяло и простыни. Я как раз закончила там прибираться и проветрила помещение, так что вам, мисс, не придется дышать пылью.

Перед тем как пожелать всем спокойной ночи и откланяться, Ватсон напомнил Мэри:

– Будьте, пожалуйста, крайне осторожны, мисс. Мисс Раппаччини – прелестная дама, сказать по правде, я не встречал никого очаровательнее, но я не хочу, чтобы вы или ваша сестра заболели из-за ее присутствия. Если угроза отравления будет велика, мне и мистеру Холмсу придется подыскать ей иное пристанище.

– Это очень любезно с вашей стороны, – сказала Мэри. – Давайте посмотрим наутро, как идут дела. С утра будет яснее, что теперь делать.

Убедившись, что Диана и Беатриче в порядке и хорошо устроены на ночь, Мэри отправилась в постель – но перед тем не забыла отдать миссис Пул половину денег, которые она сняла утром сегодня в банке. Половины фунта на первое время должно было хватить на покупки.

Однако, добравшись наконец до постели, Мэри не могла уснуть. Диана вовсю храпела в детской, Беатриче наверняка сладко спала в отцовском кабинете, а вот Мэри лежала без сна, глядя в темноту и чувствуя тошноту, не имевшую отношения к яду Беатриче. Что это за тайное общество, чьи члены рассеяны по всему миру? Что за эксперименты они проводят? Если считать последнее убийство, то погибли уже пять девушек, и кто-то забирает части их мертвых тел. С какой целью? Мэри ощущала какое-то глобальное нарушение порядка вещей, некое неуловимое зло. Она вспомнила, что некогда у нее уже бывало подобное чувство… совсем давно, в детстве. Той ночью, когда она лицом к лицу увидела Эдварда Хайда.

Когда же Мэри наконец заснула, ей снились сны, которые не хотелось вспоминать после пробуждения. Там присутствовали женщины с отрубленными головами, ногами, руками, и все они с трудом тащились куда-то по улицам Лондона: те, у кого были рты, кричали, те, у кого оставались руки, махали руками… Но Мэри не слышала, что они кричат, не понимала их жестов и никак не могла уяснить, что же они пытаются ей сказать.

Глава X
История Беатриче

Наутро все собрались на завтрак в маленькой гостиной, где был достаточно широкий стол, чтобы усадить за ним четверых. В этой комнате мать Мэри занималась счетами, пока не разболелась слишком сильно, чтобы продолжать вести хозяйство. Ее обязанности перешли к Мэри. Каждое утро она садилась за мамин письменный стол и работала над тем, чтобы счета были оплачены, а маме обеспечен должный уход. Так странно было сейчас сидеть в этой комнате за завтраком напротив Дианы. Беатриче перенесла свой стул к окну и подняла стекло. Окно выходило на задний двор.

Диана никак не могла перестать зевать. Нужно научить ее хотя бы прикрывать рот рукой. Беатриче выглядела бледной, но спокойной и собранной. Она уверяла, что прекрасно выспалась на диване в кабинете доктора.

Завтрак Мэри и Дианы состоял из тостов с маслом, яиц, сваренных в мешочек, и крепкого хорошего чая.

– Я сегодня утром сходила за покупками, получив от вас деньги, – объяснила миссис Пул Мэри. – Свежие деревенские яички – смотрите, какие желтки! А еще я заплатила мистеру Байлзу, так что он больше не смотрит на меня косо. К чаю ждите кексов, если эта ужасная плита будет работать как положено. Я не представляла, что предложить на завтрак мисс Раппаччини – еще вечером спросила ее, что бы она предпочла поесть. А она мило так отвечает: «Воды с растворенными в ней органическими веществами, если можно». Я ее спрашиваю: «Что это вообще такое, мисс?» Ну, в общем, я сделала что могла, но я вам скажу – строгая же у нее диета!

Беатриче грела ладони об исходившую паром кружку. Содержимое кружки составляло весь ее завтрак.

– Я не нуждаюсь в еде, – сказала она. – Только в нутриентах как таковых, то есть в питательных веществах и в солнечном свете. Через несколько дней мой организм выведет из себя самые сильные токсины. Листья одуванчика, которые я сегодня собрала во дворике, помогут в процессе детоксикации. А до того времени мы должны быть особенно осторожны. Не прикасайтесь ко мне, а я буду стараться держаться от вас как можно дальше. Когда сильные яды покинут мой организм, я останусь токсичной, но не до такой степени. Мое дыхание будет смертоносным только для совсем маленьких форм жизни: насекомых, птиц, мышей и землероек. Проведя со мной некоторое время в закрытом помещении, вы, возможно, почувствуете головокружение, но в любом случае общение со мной будет не смертельным, если избегать совсем близких контактов. Но мое прикосновение останется обжигающим, как если бы на кожу воздействовал сильный алкалоид.

– Похоже, вы о себе немало знаете, – сказала Мэри.

– Эти знания добыты печальным опытом, – ответила Беатриче. – Если бы я только знала, как исцелить себя! Отец обучил меня многим вещам, но только не этому. Он сам не знал ответа. Я ведь не раз его просила… а однажды даже умоляла вылечить меня. Но он сказал, что, насколько ему известно, мое состояние необратимо. И посоветовал мне гордиться своей природой, сделавшей меня уникальной.

– Может быть, вы нам расскажете о себе подробнее? – предложила Мэри.

Кэтрин: – Да, тебе придется написать эту часть самой. Вы все обещали, что собственноручно напишете собственные истории.

Беатриче: – Но мой английский далек от совершенства. Ты же знаешь историю не хуже меня, Кэт. Почему бы тебе ее не изложить? В конце концов, ты же писательница. И у тебя получилось бы рассказать обо мне с большей живостью. Мне самой так не суметь.

Кэтрин: – А придется. У меня поджимают сроки «Астарты и золотого идола», и ни на что другое я не хочу отвлекаться, пока не закончу. По крайней мере напиши черновик. Все у тебя в порядке с английским, и в любом случае я за тобой вычитаю готовый текст. Ну же, садись за работу, а я попрошу миссис Пул заварить твоего любимого чая из водорослей, того, который особенно воняет.

Беатриче: – Это превосходный напиток, знаешь ли. Очень освежающий.

Диана: – Я как-то его попробовала глоток. И тут же выплюнула все на пол. На вкус эта дрянь как теплая моча.

Кэтрин: – Ты говоришь со знанием дела! Давай, Беатриче, вот тебе ручка. Будь хорошим ядовитым цветочком, садись и принимайся за работу, а я потом за тобой все перечитаю.

– Я никогда не знала своей матери, – начала Беатриче. – Она происходила из бедной крестьянской семьи, с маленькой фермы в холмах в окрестностях Падуи, и была намного младше моего отца. Думаю, он выбрал ее себе в жены именно за молодость и красоту – его главной целью было произвести на свет дочь, то есть меня. От сына ему было бы куда меньше пользы. Конечно, он мог бы вырастить из сына своего преемника, ученика, который продолжил бы его научные изыскания. Но дочь могла стать для него одновременно ученицей и подопытным материалом для экспериментов.

Отец мой был доктором, величайшим врачом в Падуе, а может быть, и во всей Италии. Со всех концов страны прибывали пациенты, желавшие лечиться у знаменитого доктора Раппаччини.

В доме своего отца моя матушка научилась ухаживать за садом. Она занималась и садом своего супруга, и я часто размышляла, уж не ослабил ли ее постоянный контакт с ядовитыми растениями его фармакопеи, которые он разводил для изготовления лекарств. Он часто говорил мне, что яд создает дозировка и что яд в человеческом теле может быть исцелен только действием яда из внешнего мира. Например, яд наперстянки смертелен для здорового человека, а больного сердечной болезнью исцеляет. Матушка ухаживала за его садом ядовитых растений, а я тем временем росла у нее во чреве, впитывая их испарения. Я думаю, что они начали свое действие на меня еще на внутриутробной стадии. В то время как матушку они ослабляли, я настолько адаптировалась к их эссенциям, что становилась только здоровее и крепче. В день, когда я родилась, она умерла, отдав мне жизнь. Ее здоровье уже было подточено ядами, а роды окончательно измучили ее и привели к смерти. Она была дочерью простого крестьянина, а я… а я была чудовищем. Я считаю себя причиной ее смерти.

– Ты не должна так о себе думать, – вмешалась Мэри.

– Почему? – удивилась Диана. – Она, скорее всего, права. Я не говорю, что она в чем-то виновата, но ведь ее мать и правда умерла, рожая ее. Факты есть факты.

– Мой отец не стал нанимать кормилицу, – продолжила Беатриче. – Он сам вскормил меня соком разнообразных растений, который заменил мне материнское молоко. Ребенком я думала, что мы с отцом – единственные живые создания на свете, а границы мира очерчены оградой нашего сада. В соседнем доме жила женщина по имени синьора Лизабетта. Ее окно выходило в наш сад, и я иногда видела, как она смотрела в окно – но так как я видела только верхнюю часть ее туловища, я не воспринимала ее как еще одного человека, такого же, как мы, и полагала, что она – ангел, который порой смотрит на меня с высоты. Долгие годы я провела, безмятежно играя со своими сестрами, как я именовала цветы, и грустила только от того, что не могла играть с бабочками, сверчками или червяками. Насекомые умирали от моего дыхания, что меня очень огорчало.

Наконец я узнала, что мир куда больше, чем я думала, и что в нем есть другие люди, такие же, как я, – но при этом совсем иные. Отец не скрывал от меня особенностей моей природы и объяснил, что я ядовита для своих сородичей. Он сообщил мне это без тени стыда – напротив, очень гордился этим. Отец сказал, что я совершенная женщина, куда красивей и сильней всех прочих, обыкновенных женщин. Я могла привлекать мужчин, но им было не дано ко мне прикоснуться. Я никогда не оспаривала его действий и мотивов – это же был мой отец, и я верила, что он меня любит. Я по мере сил помогала в его экспериментах, а он рассказывал мне о Société des Alchimistes. Он надеялся, что однажды я тоже войду в число членов этого Общества – и как ученый, и как живое доказательство его теорий трансмутации.

– Трансмутация! – воскликнула Мэри, наклоняясь вперед. – Это слово упоминалось в письме вашего отца. Эксперименты с трансмутацией. Подождите минутку! – Портфель с документами был в ящике маминого стола. Впервые Мэри подумала, что ящик впредь неплохо бы запирать. Нужно найти ключ. Она встала, достала портфель, положила его на стол и вытащила наружу все документы. Вот оно, письмо из Италии! Мэри вслух зачитала его Беатриче:

– «Трансмутация, а не естественный отбор, – вот двигатель эволюции… Я рад доложить вам, что моя Беатриче процветает… Наш коллега Моро был прав в своем заключении, что женский мозг куда более пластичен и податлив, что делает его предпочтительным для наших экспериментов». В чем заключались эти эксперименты с трансмутацией? Вам известно, что все это значит?

Беатриче взяла письмо из рук Мэри. Какое-то время она просто долго смотрела на него, и руки ее дрожали, а глаза наполнились слезами. Было ясно, что она думает о своем отце. Наконец она оторвала взгляд от листка.

– Увы, известно, – сказала она, смахивая слезы со щек. – Вы, конечно, знаете о средневековых алхимиках?

– Нет, – ответила Диана.

– Да, конечно, – сказала Мэри. – Они пытались превратить свинец в золото.

– Таково было средневековое представление о трансмутации, – подтвердила Беатриче. – Превращение одной формы материи в другую. В средние века алхимиков считали магами и сжигали на кострах. Но на самом деле они были учеными. И более всего их занимал вопрос достижения вечной жизни – трансмутация мертвой материи в живую. Постепенно они пришли к экспериментам с биологическими образцами. В прошлом веке университетский студент по имени Виктор Франкенштейн доказал, что это возможно, что мертвую плоть можно оживлять. Он заплатил за успех своего эксперимента страшную цену. Но мой отец верил, что искомой цели можно достичь и другими средствами. Он вдохновлялся примером Франкенштейна – и не только он, но и другие ученые, которые тоже желали трансмутировать не металлы, а человеческих существ.

Мой отец написал обо мне подробный отчет для Société. Он часто сетовал на тех, кого называл традиционалистами, – антиэволюционистов, считавших, что человек божественно сотворен сразу в своем нынешнем виде, что трансмутация противоречит воле Божьей. «Эволюция – величайшее открытие нашей эпохи, – часто говаривал он мне. – Мы произошли от обезьян. А кто может произойти от нас? Силы естественного отбора больше не властны над человеком. Так что наш долг – самим направлять эволюцию, создавая высшие формы жизни, в которые может перейти человек. Но разве они это понимают? Нет, они не видят очевидного, grandi idioti!» – Он сердился, размахивал руками и все повторял: «Idioti, idioti!», на чем свет стоит ругая традиционалистов Общества. Сам же отец со своими друзьями работал над развитием эволюции посредством трансмутации. Они считали, что в результате смогут вывести более совершенную человеческую расу…

– Значит, они пытались трансмутировать девушек в… собственно, во что? – спросила Мэри. – Чем они занимались и почему для этого потребовались убийства? У девушек, убитых в Уайтчепеле, отрезаны разные части тел. Каково может быть их употребление для трансмутации?

Беатриче изумленно взглянула на нее.

– Отрезаны части тел? У убитых в Уайтчепеле? Но это не имеет никакого смысла. Есть только одна причина собирать части мертвых тел – но подобному эксперименту уже сотня лет! Именно этот эксперимент провел Франкенштейн. Зачем бы кому-то в наши дни его повторять? Опыты моего отца и его коллег были куда тоньше и сложнее в теории. Они работали над развитием человечества в определенных направлениях. Мой отец хотел укрепить человеческую расу свойствами различных растительных эссенций. Доктор Моро и ваш отец изучали отличия человека от животных в попытке возвысить человеческую расу над животным началом. Они пытались очистить и облагородить человечество, ставили перед собой высокие цели, и в юности я считала их мудрейшими людьми на свете, думала, что они приведут нас в новый золотой век. С тех пор я успела усомниться в их методах, но в любом случае эта история про отрезанные части тела мне совершенно непонятна.

Она допила свой растительный отвар и поставила пустую кружку на подоконник. Диана дожевала свой тост, засунула в рот вареное яйцо целиком и зачавкала.

– Однако девушки убиты, – возразила Мэри. – И у них отсутствуют части тел – ноги, руки, головы. У двух убитых извлечены мозги. И мы работаем над раскрытием этой тайны. Вы сказали, что есть только одна причина собирать части мертвых тел, но не назвали этой причины. В чем заключался эксперимент Франкенштейна?

– В том, чтобы из частей тел мертвецов собрать живое существо, – пояснила Беатриче. – Соединить эти члены воедино и создать живую женщину. Франкеншейн смог этого добиться – правда, не с женским телом, а с мужским. Он создал живой труп, который оказался сущим чудовищем.

– Обалдеть! – выдохнула Диана и так и осталась с открытым ртом, в котором виднелась недожеванная еда.

– Но это просто ужасно! – воскликнула Мэри. – Не могу представить, что может толкнуть человека на подобное действие.

– Любовь к науке ради науки, – сказала Беатриче. – А кроме того, возможность выйти за пределы ограниченного человеческого бытия. Конечно, вы не можете не оценить красоту подобного стремления, даже если и не одобряете методов, которые для него использовались. И, разумеется, никакая благородная цель не оправдывает убийства пяти женщин. Но эксперимент Франкенштейна был грубым, топорным. Методы моего отца…

– Сделали вас ядовитой, – закончила за нее Мэри.

Беатриче опустила глаза и просто молча смотрела на свои руки, сложенные на коленях.

Мэри не знала, что теперь сказать. Она, похоже, глубоко оскорбила Беатриче, хотя совершенно не хотела этого делать, но эти эксперименты – они были порочны. Конечно, они же все были согласны с таким определением? Мэри вспомнилась Молли Кин, лежащая в луже собственной крови…

Диана рыгнула и вытерла губы рукой. Мэри даже не одернула ее. Она все еще не находила слов.

– А другие письма – они тоже от моего отца? – нарушила молчание Беатриче.

– Ах, эти, – Мэри была рада сменить тему. – Нет, они написаны на латыни, так что я не имею представления, о чем они. Но на них тоже есть красные печати с литерами S.A.

– Спорим, наша мадам Отрава знает латынь, – сказала Диана.

– Конечно, – ответила Беатриче. – Ведь это язык науки. А печати использовались членами Общества, в том числе и моим отцом, для обозначения официальной корреспонденции. Они означали, что письма нужно открыть сразу по получении и вдали от чужих глаз. У всех членов Общества были такие печати – кто-то носил их на перстнях, кто-то на цепочках. Если позволите, я бы хотела просмотреть эти письма.

– Пожалуйста, – ответила Мэри. И постаралась не отшатываться, когда Беатриче подошла к столу, а вот Диана при ее приближении ретировалась на другую сторону комнаты.

Беатриче подвинула к себе загадочные письма.

– «Societatem ab expelleris…» Оба письма вашему отцу – от президента Общества. Одно сообщает, что он будет исключен, если продолжит эксперименты в избранном направлении. Это первое предупреждение. А второе – видите, шестью месяцами позже, – последнее предупреждение. Как говорится, ультиматум. Мой отец, помнится, упоминал, что опыты доктора Джекилла очень опасны…

– А вы знаете, в чем они заключались? – спросила Мэри. – У меня есть гипотеза…

– Ничего конкретного я не знаю, – сказала Беатриче. – Отец не обсуждал со мной подробностей, просто говорил, что доктор Джекилл работает над преодолением нашей животной природы, чтобы поднять человека к высотам духа – и еще что ученый не должен экспериментировать на себе самом.

Мэри почувствовала разочарование. Она-то надеялась, что Беатриче известно… что-нибудь. Ее отец пытался преодолеть животную природу, а взамен превратился в Хайда, жестокое животное. Как это случилось, почему? Она со вздохом доела тост и вытерла губы салфеткой. Может, ей никогда не суждено узнать правду. Отец забрал свои тайны с собой в могилу, а ей остались только эти обрывки.

– Ну что, мы закончили? – спросила Диана. – А то мне надоело.

Тут зазвонил дверной звонок, и минутой позже вошла миссис Пул.

– К вам мистер Холмс и доктор Ватсон, – доложила она. – Просят уделить им буквально минутку времени. Они говорят, что – надеюсь, я правильно запомнила имя – Ренфилду удалось сбежать.

Кэтрин: – Ты ничего не рассказала о Джованни.

Беатриче: – Я не хочу об этом говорить.

Мэри: – Но, Беатриче, это очень важная часть твоей истории. Я знаю, что ты не любишь вспоминать случившееся, но ты совершенно не виновата в его гибели. Нельзя брать на себя ответственность за то, в чем нет твоей вины.

Беатриче: – Но ведь моя вина в этом есть. Это я пустила его в отцовский сад, я гуляла с ним среди ядовитых цветов, я отравляла его – своим собственным ядом. Да, я не хотела причинить ему вред. Просто думала, что если он сможет стать таким же, как я, я больше не буду одинока. А потом он умер…

Кэтрин: – Все было не совсем так. Дайте я расскажу.

– Однажды, гуляя в саду, я подняла взгляд и увидела юношу, смотревшего из окна синьоры Лизабетты. Я никогда не видела мужчины красивее. Это был ее кузен, приехавший в Падую изучать медицину. Конечно, единственным другим мужчиной, которого мне тогда доводилось видеть, был мой собственный отец, но с тех пор я повидала немало мужчин, и с Джованни никто из них не мог сравниться. Он был прекрасен – с волнистыми каштановыми волосами, с карими глазами, в которых отражалась вся его душа, и с золотистой кожей, впитавшей солнце южной Италии.

Беатриче: – Кэтрин, прекрати, пожалуйста! Достаточно будет сказать, что он был красив – и что я любила его. Хорошо, я сама расскажу эту историю – хотя бы для того, чтобы ты не превратила ее в любовный роман с продолжением, вроде тех, что продают в вокзальных лавках.

Кэтрин: – В вокзальных книжных лавках нет ничего дурного! Если бы не они, мы не заработали бы столько денег на «Тайнах Астарты».

Беатриче: – Я не это имела в виду.

День за днем он приходил в сад моего отца, чтобы повидаться со мной. День за днем он дышал ядовитыми миазмами тамошних растений, сам того не зная. Но я-то знала и продолжала просить его приходить, чтобы гулять с ним рядом, разговаривать с ним, даже не соприкасаясь руками. Я ожидала, что в конце концов он сделается ядовитым под стать мне. Мой отец, конечно, знал о его визитах – а как бы он мог не знать? И притом он ничего не говорил. Может, думал, что Джованни мог бы стать полезным прибавлением в нашем семействе. В конце концов, он ведь был студентом-медиком в Падуанском университете. Из него получился бы ученик и преемник великого доктора Раппаччини.

Однажды Джованни заметил, что на его окне сплел паутину паучок. Он наклонился посмотреть поближе – и паук умер от его дыхания. Тогда он осознал, что случилось: он тоже становился ядовитым! Юноша поспешил к доктору Пьетро Бальони, конкуренту моего отца, преподававшему в медицинской школе. Некогда Бальони учился медицине вместе с моим отцом, а потом тоже был членом Société des Alchimistes. Но потом они с отцом поссорились, и Бальони покинул Общество. Однако он знал обо мне, о моей ядовитой природе. Он составил то, что считал подходящим антидотом, и дал его Джованни, обещая, что тот исцелится, выпив его.