Читать книгу "Странная история дочери алхимика"

Я не знала, убит ли он или просто без сознания, но коль скоро он не двигался, я наконец выпустила из рук сковороду и бросилась бежать – прочь из этого дома, а дальше вниз, к берегу, где в скалах за полосой прилива стояла лодка моего отца. Я схватила ее на руки и отнесла на воду, а потом оттолкнула от берега как можно дальше и начала грести. Никогда до того дня мне не приходилось браться за весла, и я не сразу разобралась, как с ними управляться. Но мне случалось видеть, как гребет мой отец, так что я пыталась повторять его движения. Медленно, но верно лодка отплыла от острова и устремилась к побережью Шотландии. Я боялась заблудиться и уплыть не туда, опасаясь океанских течений, которые могут занести суденышко в открытый океан, но я препоручила себя Богу и молилась, чтобы Он направил мою лодку. Если Его воля состоит в том, чтобы я умерла в морской пучине, да свершится воля Его. По крайней мере я умру не от рук Адама.

Наступила ночь, но отец научил меня ориентироваться по звездам, так что я продолжала грести, держа направление на юг. Когда взошло солнце, я увидела впереди скалистое побережье и вознесла благодарственную молитву, что не врезалась в эти скалы в темноте. Я причалила, втащила лодку на берег и забралась на самую высокую скалу, поросшую жестким кустарником, чтобы оглядеться. Я представления не имела, где я оказалась: вокруг не было совсем ничего. С одной стороны морская гладь, с другой – нагие холмы. Мне оставалось только идти вдоль побережья и надеяться, что рано или поздно я наткнусь на рыбацкое поселение. С высоты я разглядела, что на востоке берег резко уходит на юг, и пошла на юго-восток, оставляя море по правую руку, а холмы, в которых свистел сильный ветер, – по левую.

Так я шла три дня – и наконец добрела до деревни, укрытой в маленькой бухте. Было ясно, что здешних жителей кормит море – гавань была полна рыбацких лодок. Теперь я знаю, что это крохотная деревушка, всего с десяток домов, но на тот момент я не видела человеческого поселения больше нее.

Я страшно изголодалась. Я ведь была в дороге трое суток, шла весь день и большую часть ночи и спала всего по нескольку часов, когда находила подходящую расселину в скалах. Я могла подолгу обходиться без еды, однако же все равно чувствовала муки голода, как любое другое живое существо. По пути я собирала ягоды с низких прибрежных кустарников – никакие ягоды не были ядовиты для моего организма. Еще я ела мидий, которых собирала в полосе прилива, и улиток. Все это я ела сырым, опасаясь, что если Адам уже пустился за мной в погоню, он может отследить меня по дыму костра.

Я заранее знала, какая встреча ждет меня в деревне, – Адам рассказывал мне немало о том, как люди обращаются с подобными нам. Даже дети кидали в него камни, обзывали чудовищем, в ужасе гнали его от себя. Но в селении была пекарня – я чувствовала запах хлеба, только что выпеченного, так как дело было утром. Запах всколыхнул во мне воспоминания Жюстины Мориц, несшей корзину свежего хлеба из огромной печи нашего дома в Женеве в гости к своей матери. Я представила, каков этот хлеб на вкус, и подумала: если люди и захотят меня убить, пусть убивают. Может быть, я и заслуживала смерти – не за свои деяния, которые, как мне казалось, были оправданны, а просто за то, кем я была. Вот что делают с разумом голод и усталость – перед ними отступает даже инстинкт самосохранения.

Я вошла в селение в одежде, заскорузлой от грязи и соли, с перепутанными волосами, напоминавшими птичье гнездо. Первыми меня увидели рыбаки, которые чинили на берегу свои сети. Они уставились на меня, как на призрак, явившийся среди бела дня, и проводили меня долгими взглядами. Потом меня заметил мальчишка, игравший в мяч на деревенской площади, и кликнул своих товарищей. Ребята перекликались между собой на незнакомом мне языке, но в голосах их я не слышала ни страха, ни ненависти. Скорее… изумление, радостное изумление. Я с любопытством смотрела на них.

Несколько рыбаков, оставив лодки, направились в мою сторону. Ну вот, подумала я, сейчас полетят камни. Но я просто не могла заставить себя развернуться и уйти. Это были первые живые люди, которых я видела, – кроме своего отца. Мне хотелось остаться с ними и вдыхать восхитительный запах свежевыпеченного хлеба из пекарни.

Один из мужчин, неопрятно одетый, с темным от загара лицом, подошел ко мне ближе прочих и спросил:

– И кто, скажи на милость, ты такая? Откуда ты взялась?

Я не понимала его слов, потому что отец учил меня только французскому – это и мой родной язык, и язык Жюстины Мориц.

– Pardon, monsieur, je ne comprends pas ce que vous dites, – ответила я. – Je suis fatiguée et affamée, et je prie que vous pouvez me donner un peu de pain.[6]6
  Простите, сударь, я не понимаю, что вы говорите. Я устала и изголодалась и умоляю вас дать мне немного хлеба (фр.)


[Закрыть]

Немного хлеба – вот чего я хотела более всего на свете.

– Ишь ты, иностранка, – сказал другой рыбак.

– Она великанша! – воскликнул мальчик с мячом. – Как те, кого показывают на ярмарке, только еще выше. Интересно, она очень сильная? – он закатал рукава, сжал кулаки и напряг мускулы, изображая силача. – Эй, гигантша, сильная ты? – спросил он.

Гигантша… la géante. Значит, они меня не боялись, скорее приняли меня за какое-то сказочное существо. Я закатала рукав и в ответ показала мальчику свой бицепс. Он не очень-то впечатлял – мои руки тогда были такими же стройными, как сейчас. Мальчуган выглядел разочарованным. Я улыбнулась ему и одной рукой подняла над головой тачку, которую кто-то оставил на площади. Этим я хотела показать, что сила не всегда видна по рельефу мускулов.

Мальчишка радостно засмеялся, остальные зааплодировали – сначала дети, а потом и рыбаки. Наперебой они стали предлагать мне поднять разные другие вещи: бревно, срубленное на мачту, довольно толстую свинью. На их веселые крики и смех из лавок по сторонам площади стали выглядывать торговцы: мясник и зеленщик, а потом и булочник, все еще в пекарском фартуке. Скоро я была окружена кольцом селян, и все как один хотели видеть подтверждения моей необыкновенной силы. Потом кто-то бросил к моим ногам монетку, за первой полетели и другие – немного, но все же достаточно. Я подобрала их и сложила в карман юбки. Я уже начала уставать от такого времяпровождения, все-таки я долго шла и совсем мало спала. Я раскланялась со зрителями, показывая, что на сегодня представление окончено. Они похлопали и начали расходиться, а на прощание из пекарни выглянула жена булочника и подала мне большой каравай свежего хлеба, улыбкой и качанием головы показывая, что я могу взять его бесплатно. Я благословила добрую женщину по-французски – уверена, что она меня поняла.

Покидая площадь с хлебом под мышкой и на ходу откусывая от него, я случайно взглянула на себя в окно булочной. До сих пор я еще никогда не видела своего отражения. В домике отца не было зеркала, а тихих озер или прудов, где я бы могла отразиться, мне по пути не встретилось. Я завороженно смотрела на себя и понимала, что выгляжу… вполне обычно. Да, выше, чем любая женщина и большинство мужчин, но во мне не было ничего ужасного. Я вполне могла сойти за человеческое существо.

Это было великое облегчение. Вы же сами видели Адама, его чудовищную внешность. Каждая часть его тела в отдельности была вполне эстетичной, но все вместе… Отец собрал его из трупов, пролежавших уже несколько дней, заимствуя от каждого мертвеца части, наименее подвергшиеся разложению. Члены, из которых было создано его тело, не так хорошо сохранялись, как мои. К тому же тогда отец был моложе, ему не хватало опыта. Конечно, я больше не была юной красавицей по имени Жюстина Мориц, но и чудовищем я тоже не выглядела.

Я продолжила свой путь вдоль побережья. Спала я обычно на лугах и пастбищах, довольствуясь любым укрытием – тенью большого дерева, пустым амбаром или пастушеской хижиной. Порой я останавливалась в деревнях. Однажды я встретила человека, который красил лодку водостойкой краской, и жестами упросила его одолжить мне кисть. На обломке доски я написала черными буквами: «ВИЛИКАНША ОШЕНЬ СИЛНИ ДАМА». Так меня называли люди по деревням. С этой табличкой я ходила из городка в городок – а города на моем пути становились все больше – и устраивала представления, за которые мне бросали монетки, а на выручку покупала хлеб, сыр и лук. К тому времени я уже приобрела холщовую сумку и пару мужских башмаков, а заодно и старую шляпу, куда и собирала деньги. Но я нигде надолго не задерживалась, боясь, что Адам жив и следует за мной, опасаясь, что он где-нибудь услышит, что по городам выступает «виликанша», и сразу догадается, что это я. Возможно, думала я, я и убила его, – но хотя я и старалась себя убедить, что он мертв, сердце мое никогда в это до конца не верило. Единственной гарантией моей безопасности была уверенность, что люди никогда не станут с ним говорить, не подпустят его близко, убегут от него или постараются с ним сразиться.

Сама этого не зная, я продвигалась к Корнуоллу, к самому югу Англии. Там однажды вечером я давала представление, показывая свою силу на городской площади. Из ближайшей таверны, пошатываясь, вышел пьяный мужчина и предложил мне помериться с ним силами. Хмель сделал его драчливым, и он желал всем показать, что он сильнее меня. В конце концов, кто я такая? Всего-навсего женщина, а женщина не может одолеть мужчину. Я отчасти поняла его слова – я ведь в дороге старательно учила английский, запоминая все, что слышала, хотя мне казалось, что все эти англичане говорят совершенно по-разному. А один из их языков – как я позже узнала, это был валлийский – я и вовсе не понимала. Мне даже какое-то время казалось, что я попала в другую страну…

Итак, пьяница вызывал меня на драку, это было совершенно ясно. Я отрицательно качала головой, отказывалась, как могла, показывая, что не буду с ним драться. «Non, non», – повторяла я раз за разом достаточно отчетливо. Но тут из таверны вывалилась компания его друзей, и они окружили меня со всех сторон. Он пригнулся для борьбы…

Я хотела только уклониться, пропустив его мимо себя. Но когда он бросился на меня, я вдруг увидела перед собой Адама, идущего на меня с вытянутыми руками. Конечно, это был не Адам, не чудовище – обычный человек, так что я легко одолела его, схватила за горло и одним движением сломала ему шею. Он упал у моих ног, а его товарищи смотрели на это, остолбенев и не в силах понять, что произошло. В их плотном кругу я увидела брешь и устремилась туда – бросилась бежать со всех ног, оставив на мостовой и табличку, и шляпу с деньгами. Я бежала и бежала, зная, что сейчас произойдет, каково людское правосудие. Разве не меня однажды уже повесили? Мне совершенно не хотелось снова оказаться на виселице за убийство, хотя на этот раз моя вина была очевидной, я действительно убила человека и заслуживала смерти.

Кэтрин: – Хотя ты сама точно знаешь, что это была самооборона.

Жюстина: – Но я рассказываю свою историю, передаю свои мысли и чувства. В сердце своем я знала, что теперь стала убийцей.

Той ночью я жаждала смерти.

Отдаться людскому суду я боялась, но хотела, чтобы меня настиг суд Божий. Я мчалась в ночи, не разбирая дороги, сама не зная куда – главное, подальше от города, где я совершила столь ужасное преступление. Облака над моей головой то скрывали, то вновь обнажали серебро луны, и ветви деревьев на моем пути отбрасывали тени, похожие на тюремные решетки.

Диана: – Это что, опять твой символизм? А без него никак?

Похожие на тюремные решетки! Широкие дороги сменились тропами, и вскоре я уже, спотыкаясь, брела среди скошенных полей, и острая солома ранила мои голые ноги над ботинками. Становилось все темней – облака полностью скрыли луну, так что я больше не рассчитывала видеть, куда я иду. Поля сменились каменистой землей, где я рисковала переломать ноги. Незаметно начался дождь. Я стряхивала первые капли с волос, а потом небеса разверзлись, и дождь превратился в настоящий ливень. Я стояла в поле одна-одинешенька и смотрела на небо, откуда струились потоки воды, промочившие меня до костей. В этот миг я молилась, чтобы Бог поразил меня ударом Своей молнии. Я знала, что это в Его власти – и была уверена, что заслужила смерть.

Но Он не стал поражать меня молнией.

Мне ничего не оставалось, кроме как дальше брести сквозь тьму, без дороги и направления. Вот я и брела.

Стены дома перед собой я не увидела – просто наткнулась на нее. Тогда я пошла вдоль по стене, ведя рукой по ее холодным скользким камням. Наконец камни сменились деревом – это была дверь. На двери была ручка, которая легко повернулась под моим касанием. Я вошла, и башмаки мои громко стучали по полу. Сняв их, я тихонько пошла босиком, щупая ногами путь. Куда я попала? В какой-то каменный амбар?

Под ногами я ощутила что-то мягкое – а под колено меня ударило что-то твердое, обо что я шумно споткнулась и вскрикнула от боли. Мой крик отозвался от стен эхом, и это был знак, что я попала в большое и пустое помещение. Наверняка в амбар. Я ощупала пространство вокруг себя и нашла нечто, похожее на мешок из мягкой ткани, набитый соломой. Лучше я разобрать не могла – без света осмотреться было невозможно. Пусть тот, кто обнаружит меня утром, немедля отправит меня в тюрьму: я настолько устала, что мне было уже все равно. Я упала на этот мешок, всхлипывая от облегчения, и, наверное, потеряла сознание – сказались пережитые ужасы этой ночи.

Наутро я проснулась и огляделась с огромным изумлением. Из широких окон струился солнечный свет. Я находилась в просторной комнате, такой же красивой и хорошо обставленной, как в особняке Франкенштейнов. На полу лежал ковер с изысканным неброским узором. На стенах висели картины, изображавшие мужчин и женщин в нарядах прошлого века, а полки были заполнены книгами – сотнями книг! Солнце играло на золотых тисненых буквах на их корешках. Мешок, на котором я спала эту ночь, оказался диваном, обитым бархатом, а то, обо что я ночью ударилась, – низким столиком с инкрустированной слоновой костью крышкой. Я попала в библиотеку богатого семейства – Жюстина Мориц во мне отлично это знала. Но на всей этой роскоши лежала печать запустения. Ковер был побит молью, книги и мебель покрывал густой слой пыли. Занавески на окнах давно выцвели, по углам свисала паутина. Я думала, что попала в амбар, а оказалась в огромной усадьбе, роскошной, но совершенно заброшенной.

Пораженная, я бродила по дому из комнаты в комнату, и каменный пол холодил мои босые ноги. Везде было то же самое – пыль и запустение. Много позже я узнала, что этот дом был резиденцией аристократической семьи. Когда старый граф умер, имение унаследовал его сын, наделавший столько долгов, что он не мог себе позволить поддерживать порядок в таком большом хозяйстве. Не мог он и продать дом, потому что это было родовое имение, не подлежавшее продаже, то есть ни дом, ни его содержимое, ни земельный надел по закону не продавались, а могли только переходить к следующему наследнику. Сын графа уехал жить в Африку, завел там ферму, а его собственный сын выбрал там остаться и никогда не возвращаться в Англию. Так что дом был брошен и предоставлен моли и паукам.

И мне.

Мне было некуда идти, я не принадлежала никому на свете, потому что свою принадлежность Адаму я не признавала. Тем утром я нашла в чулане метлу и смела паутину с канделябров и потолочной лепнины. Я вытащила наружу ковры и хорошенько выбила их, так что они засияли прежними красками, яркими, как драгоценные камни. Я протерла мебель мягкими тряпками и обещала столам и комодам раздобыть воск, чтобы их древесина заблестела, как в прежние времена. Я вымыла окна белым уксусом, который отыскался в кладовке в комнате дворецкого. И, наконец, я почистила книги от пыли, как непременно сделала бы Жюстина Мориц. Помните, ведь в прошлой жизни я была служанкой и лучше всего на свете знала искусство уборки, прежде чем я родилась заново и мой отец обучил меня философии и литературе. Я, оказывается, знала, как стирать тонкие льняные ткани, как полировать серебро, как содержать большой дом в порядке. Может, мой мозг это и забыл, но руки все отлично помнили. Я нашла себе спальню – это была комната горничной, – потому что я не хотела быть слишком бесцеремонной. Когда я закончила с уборкой, пришло время постирать собственную одежду и самой помыться в ванне, которую я наполнила водой из колодца позади дома. Какое это было счастье – дочиста отмыться после стольких недель!

А еще я проголодалась, а еды тут не было. Те запасы, которые хозяин бросил вместе с домом, давным-давно съели мыши – я нашла в кладовой их помет. Так что еду нужно было искать снаружи дома. Из окон второго этажа я уже разглядела какой-то сад в пределах окружавшей дом ограды. Оказалось, что это огород при кухне, довольно большой, хотя и запущенный. Когда-то тут выращивали зелень и овощи для всего семейства, и я до сих пор различала огородные культуры среди сорняков. Рядом располагался фруктовый сад, также огороженный, чтобы защитить плодовые деревья от морских ветров. Я точно не могла разобрать, что там растет, потому что не умела отличать яблоки от груш или айвы, но Жюстина Мориц во мне точно знала, что это будут съедобные фрукты, только нужно дать им созреть. Постепенно я открывала, что вокруг растет достаточно еды, чтобы мне прокормиться: сейчас уже выросли спаржа и салат-латук, на подходе были капуста – обычная и цветная – и кабачки. Если за садом и огородом как следует ухаживать, осенью можно будет собрать хороший урожай и заготовить капусту на зиму.

Дом стоял на высокой скале над побережьем, но от него вниз, к прибрежным скалам, вела удобная дорожка. Там я собирала мидий и улиток, уже точно зная, что они съедобны. Позже я изобрела способ ловить рыбу – я ведь видела, как рыбаки забрасывают сети, – и рассчитывала найти в доме что-то похожее на сеть. Стоя на скалистом побережье, я ела зеленую спаржу и брокколи, захваченные с собой, чтобы утолить голод. Да, думала я, я могу здесь жить. Есть и вода, и еда, и удобная кровать на ночь. А еще есть целая библиотека заброшенных книг. Чего же мне еще?

Я была совершенно одна, если не считать мышей и сов, которые свили гнездо на крыше – и я не хотела их прогонять. Это был мой собственный Эдемский сад, и в нем я была Евой, владычицей. Мне казалось, что я в раю.

Историю этих лет я не буду вам пересказывать – просто потому, что в них ничего не происходило. Зима сменяла лето, лето – зиму, я возделывала свой садик, ловила в море рыбу сетью, которая некогда служила для игры в теннис, и читала книги в библиотеке. Это была хорошая библиотека, несомненно, принадлежавшая некогда образованному человеку, так что я наслаждалась философскими трактатами и стихами великих поэтов. Я выучила английский и латынь, а также немного – греческий. В бывшей комнате хозяйки дома я нашла карандаши и краски и развлекалась рисованием и живописью, пока не иссякли запасы материалов. Иногда я находила соты и забирала часть их у пчел – их укусы не причиняли мне вреда, скорее меня огорчало, что я совершаю что-то вроде воровства, но невозможно было устоять перед этой сладостью. Как-то раз ко мне забрела бродячая кошка и осталась в доме. Ее потомки жили рядом со мной все время, пока я оставалась в усадьбе, и не давали мышам слишком уж размножиться.

Я редко покидала окрестности дома. Земельный надел, прилегавший к нему, был достаточно велик, и на эту территорию никто не заходил – кроме редких браконьеров, охотившихся на зайцев. Иногда я встречала их ловушки и всякий раз убирала их. Я все время ждала, что кто-нибудь – управляющий или кто-то в этом роде – явится и потребует, чтобы я ушла, так что я постоянно держала упакованной свою сумку, готовая, если будет нужно, бежать в тот же миг. Но никто так и не появился. Я жила простой и достаточно счастливой жизнью, хотя и скучала по отцу и по своим сородичам-людям: иногда так хотелось с кем-нибудь поговорить! У меня было все, что нужно, кроме друга и собеседника.

Я и подумать не могла, что тем временем вокруг меня выросла целая легенда о Корнуолльской великанше, обитавшей в этой части побережья. Думаю, меня пару раз видели местные жители собиравшей мидий в прибрежных скалах. Так меня и отыскала Кэтрин.

Однажды, насколько я помню, в конце лета – тогда уже созрели бутылочные тыквы – я увидела женщину, сидевшую у стены моего сада. Босую и с непокрытой головой, одетую в простое льняное платье, а соломенную шляпу она положила на верх невысокой стены. У нее были странные золотистые глаза, и выглядела она так, будто уже ждала меня тут долгое время.

Я так давно не видела других людей, что невольно отступила назад и вскрикнула. Мой голос прозвучал как крик птицы – одного из соколов, что частенько кружили над моим домом. Как долго я ни с кем не разговаривала?

– Не бойтесь, – по-английски сказала мне женщина и оттянула ворот платья, не застегнутого на верхние пуговицы. – Смотрите. Я тоже из сотворенных. Я тоже чудовище. Monstrum sum.

Кэтрин: – Я была не уверена, что она понимает хоть слово – что, если она говорит только по-французски или по-немецки? Но я думала, что она все поймет, увидев шрамы. О том, кто она такая, я могла только догадываться. Я тогда путешествовала с Цирком чудес по Корнуоллу и как-то услышала, что местный житель сказал Лоренцо: «Вам бы заполучить в вашу труппу Корнуолльскую великаншу – вы бы сделали на ней целое состояние!» И пересказал байку о великанше, которая уже лет сто обитает на побережье. Лоренцо не принял эту историю всерьез – в конце концов, ей было уже сто лет. А вот я задумалась. Моро немало рассказывал об эксперименте Франкенштейна, и я знала, что Виктор Франкенштейн уехал не куда-нибудь, а именно в Англию, чтобы создать второе чудовище, женского пола. Но опыт он не завершил – боясь, что пара чудовищ может размножиться, он расчленил женщину и побросал части ее тела в море. Вот что мы знали из рассказа миссис Шелли.

Мэри: – Из ее на редкость лживого рассказа.

Кэтрин: – Да, и я начала подозревать, что история не совсем правдива, когда услышала о Корнуолльской великанше. Как ты думаешь, Мэри, зачем миссис Шелли лгала?

Мэри: – Чтобы защитить Франкенштейна. И Société des Alchimistes вместе с ним.

Кэтрин: – Я так не думаю. А думаю, напротив же…

Жюстина: – Прошу вас, давайте сначала закончим мою историю?

Мне нечем было угостить Женщину-кошку, которая отыскала меня, догадавшись, кто я такая. К тому времени я питалась только овощами и тем, что дарило мне море, причем я даже не готовила на огне, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания. Но та сказала, что явилась не поесть, а послушать. Выслушать мою историю.

– Значит, с тех самых пор ты живешь здесь, – подытожила она, когда я рассказала ей все вплоть до нынешнего момента.

– Да, – выговорила я. Горло мое болело от долгого разговора.

– И все это время ты живешь одна.

– Да, но время летит быстро. Я читаю книги, работаю в саду…

– Жюстина, ты прожила в этом доме почти целую сотню лет.

Я была глубоко поражена. Как же много времени прошло! У меня не было ни часов, ни календаря, я никак не вела счет дням. Я не старела и, очевидно, не могла умереть сама собой. Я просто знала, что зима много раз сменялась летом и наоборот, но…

– Я этого не знала, – сказала я, впервые почувствовав уныние и одиночество. Мир Жюстины Мориц давно ушел в прошлое.

– Ты не можешь оставаться здесь вечно, – сказала она. – Во-первых, мир стремительно меняется. Девятнадцатый век подходит к концу. Хотя изменения проходят мимо тебя, они огромны. Города растут, становятся все более населенными. Скоро люди появятся и здесь. Этот дом продан – я слышала, как это обсуждали люди на нашем представлении. Нынешняя наследница – женщина из Африки, разбогатевшая на кофейной плантации. Она наняла адвоката, чтобы отсудить право продать это имение, и выиграла суд. Людям больше не нужны родовые имения. Здесь собираются построить большой отель, а вокруг – коттеджи для отдыхающих на побережье. Отдых на морском побережье сейчас – настоящая мания, которой я понять не могу. И, во-вторых, ты же не можешь вечно жить в одиночестве. Это… неправильно. Никто не должен оставаться один так надолго. И так вышло, что мне нужна подруга, а нашему цирку пригодится великанша.

Так и случилось, что я оставила свое тихое и уединенное жилище и присоединилась к Волшебному цирку чудес. Остальное вы уже знаете.