Читать книгу "Странная история дочери алхимика"

– И, в-третьих, не смей обзывать меня дурой в моем собственном доме.

– Я всегда называю вещи своими именами, – буркнула Диана. – И он – такой же твой отец, как и мой, сестренка. Думаешь, твой драгоценный доктор Джекилл просто растворился, когда превратился в Хайда? Он никуда не девался. Он там, внутри. Может, он и стал выглядеть иначе, но Хайд – это всего лишь другое имя того же человека. – Диана крутила в руке нож для масла, словно обдумывая, не воткнуть ли его Мэри в грудь.

Элис пораженно смотрела на них обеих, переводя взгляд с одной на другую – завороженный, но и испуганный, явно не понимая, не разразится ли вот-вот драка в этой солнечной гостиной.

И тут в дверь позвонили.

– Это, должно быть, Кэтрин и мистер Холмс, – сказала Мэри. – Я не ожидала, что они так быстро вернутся! Видно, в Скотланд-Ярде их ненадолго задержали.

Передали ли они Хайда в руки полиции? Мэри надеялась, что да.

Через несколько секунд Холмс уже переступил порог гостиной, обгоняя взволнованную миссис Пул.

Миссис Пул: – Хорошо, что он пришел именно тогда. Уж и не знаю, что бы вы двое наделали, если бы его визит вас не успокоил.

Диана: – Мэри повезло. Я собиралась швырнуть в нее ножом.

Кэтрин: – Ты хочешь сказать, что тебе повезло? Думаешь, почему мы не особенно обращаем внимания на твои вспышки гнева? Потому что они у тебя постоянно, легко возникают – и легко проходят, как весенняя гроза. А вот когда Мэри по-настоящему сердится…

Диана: – Когда Мэри сердится, она сидит неподвижно и смотрит специальным взглядом. И даже ничего не говорит.

Кэтрин: – Это когда гнев уже проходит. Вспомни, что случилось с графом Леопольдом. Мы и подумать не могли, что она в него выстрелит.

Мэри: – Он это заслужил. И, кстати, я совершенно на него не сердилась. Я просто не терплю хамства в адрес моих друзей.

(Автор считает необходимым заметить, что эту реплику Мэри общество встретило недоверчивым фырканьем.)

– Где мисс Франкенштейн? – спросил Холмс, оглядывая комнату.

– Наверху, – сказала Мэри. – Она снова потеряла сознание – кажется, она достаточно хрупкая, невзирая на обманчивую внешность. Сейчас ее не стоит тревожить.

– Извините, – сказал Холмс. – Хорошие манеры никогда не были моим коньком.

– Это так, – подтвердила Кэтрин, которая как раз проскользнула в гостиную в обход миссис Пул. – Я не позволю вам подвергать здоровье Жюстины опасности, мистер Холмс, пусть даже непреднамеренно. Она физически сильна, но очень чувствительна, особенно в эмоциональном плане. Сильные переживания плохо влияют на ее сердце. Не забывайте, что однажды она умерла и потом была возвращена к жизни. С ней нельзя обращаться как с обычной женщиной. Миссис Пул, у вас не найдется соленой рыбки?

– Именно о ее первой смерти и дальнейшей жизни я и хотел ее расспросить, – сказал Холмс. – Разумеется, с вашего позволения, мисс Моро, и с вашего, мисс Джекилл. Я очень ценю вашу заботу друг о друге. Но могу я коротко переговорить с ней, при этом стараясь быть куда менее… резким и категоричным, чем я обычно бываю в процессе расследования?

Он выглядел так смиренно и покаянно, что Мэри испытала к нему жалость. Он ведь и правда не имел намерения быть грубым. Просто он… просто он был Шерлоком Холмсом, и им останется до конца своих дней. От него не стоило ожидать иного поведения.

– Жюстина сейчас в постели, – сказала Мэри. – Но она готова с вами поговорить. Думаю, она не будет возражать, если вы к ней подниметесь – не хочу заставлять ее спускаться по лестнице. Кэтрин, а ты как думаешь?

– Честно? Я бы на вашем месте оставила ее в покое, но думаю, покоя ей от вас не видать, пока она наконец вам все не расскажет. К тому же ей и самой нужно поговорить о случившемся, чтобы переступить через и идти дальше. Такая уж у Жюстины натура. И все-таки как насчет соленой рыбки, или, может быть, колбасок?

Холмс кивнул.

– В таком случае, если любезная миссис Пул позволит мне такое неблагопристойное поведение, я хотел бы сейчас же подняться в спальню мисс Франкенштейн и с ней переговорить.

– Я пойду с вами, – сказала Мэри. – Я уже закончила завтракать.

– И я не хочу упускать интересную историю, – встряла Диана.

– Мы не можем заявиться к ней все сразу, – жестко пресекла ее Мэри. – Это не цирковое представление.

– С мистером Холмсом в роли силача Атласа? – улыбнулась Кэтрин, наливая себе чая. – Я-то уж точно пойду с вами, чтобы быть уверенной, что он не решит впутать Жюстину в свое расследование! Где тут молочник?

Элис подала ей молочник.

– Что, и ты хочешь с нами пойти? – спросила ее Мэри с улыбкой. После всего, что они вместе пережили прошлой ночью, Мэри не хотела, чтобы девочка чувствовала себя отвергнутой.

– Нет, мисс, я же просто судомойка, – Элис лихорадочно замотала головой, как воробышек. – Я больше не хочу никаких приключений, спасибо большое. Я лучше пока что уберу со стола и приготовлю что-нибудь для мистера Холмса и мисс Моро. Думаю, они ведь тоже хотят завтракать.

В конце концов к Жюстине направилась довольно большая делегация, невзирая на протесты Мэри, что это может повредить больной. Мэри шла первой, дальше – Холмс и Кэтрин, а в хвосте – Диана.

Жюстина полулежала в постели, бледная и усталая, но собранная и решительная. Беатриче сидела у ее кровати и пила из чашки ярко-зеленый отвар, который она, похоже, предпочитала всем другим напиткам. У Жюстины на подносе с завтраком лежал тост и стояла чашка овощного супа, но она еще не прикасалась к еде.

Когда все вошли, Беатриче отодвинула свой стул к самому окну и слегка подняла стекло, чтобы впустить свежий воздух.

– Мистер Холмс, – сказала Жюстина, – видите, я ждала вас. Вы сказали, что хотите расспросить меня обо всем, что я знаю об Адаме Франкенштейне. Боюсь, я знаю совсем немного. До нашей встречи нынешней ночью я не видела его на протяжении ста лет. Из того, что я знала о нем прежде, я не могла бы предположить, что он способен на такие злодейства. Убийства женщин, расчленение их тел… Да, Адам всегда был жестоким, но действовал под влиянием момента, импульсивно, и я не могла представить, что он способен на холодный расчет…

Холмс присел на край кровати и взял ее длинную бледную руку в свою.

– Простите меня, мисс Франкенштейн. Я не хочу вас расстраивать, но вы, я уверен, понимаете, зачем мне нужна вся эта информация. Адам, Хайд и Прендик были вовлечены в тайное научное общество, хотя, подозреваю, все трое были связаны с обществом по-разному. Похоже, что Прендик до сих пор остается его членом, Адама так никогда и не приняли, а Хайда изгнали. А какова связь Ренфилда с этим сообществом? Почему Хайд решил повесить убийства именно на него? Видите, какое у нас запутанное дело. Сомневаюсь, что от Ренфилда удастся узнать что-то полезное, – он слишком глубоко погружен в свое безумие. Хайд мог бы многое рассказать, коль скоро он в наших руках и заперт в Ньюгейте. Я запланировал разговор с ним после суда и приговора. А пока что хочу получить любую дополнительную информацию, которая может вывести нас на след Société des Alchimistes.

Жюстина кивнула.

– Я расскажу все, что знаю, мистер Холмс.

– Посмотрите, мистер Холмс, что я нашла на книжной полке, когда искала какое-нибудь развлекательное чтение для Жюстины, – сказала Беатриче, протягивая ему книгу в зеленой обложке с тиснеными буквами. Мэри увидела заголовок через плечо Холмса:

«Франкенштейн, или Современный Прометей».

– Думаю, изо всех нас это читали только доктор Ватсон и я. Мой отец считал, что это достаточно точное описание истории Адама, его сотворения и смерти. Теперь мы знаем, что по крайней мере отчасти эта книга лжет – Жюстину не уничтожили сразу после сотворения, Адам не преследовал своего творца по ледяным пустыням Арктики, чтобы там погибнуть вместе с ним. Не знаю, зачем миссис Шелли намеренно исказила информацию. Тем не менее я считаю, что нам всем стоит прочесть ее книгу.

– Я читала, – сказала Кэтрин. – Она была в скудной библиотеке острова Моро. Так я узнала о существовании Жюстины.

– Я обязательно прочту ее в ближайшее время, – обещал Холмс, изучая обложку. – Преследование по ледяным пустыням Арктики – звучит как фраза из дешевого романа ужасов. Мисс Франкенштейн расскажет нам, чему в этой книге можно верить и чему нельзя.

Кэтрин: – К слову, книга миссис Шелли – вовсе не дешевый роман ужасов. Она была весьма талантливой писательницей.

Дайна: – И зачем ты перебиваешь свою собственную историю всякой ерундой?

– Я сама никогда ее не читала, – призналась Жюстина. – Но я расскажу вам свою историю, и вы сделаете выводы. Наверное, вам всем стоило бы присесть…

Холмс придвинул к кровати еще один стул и сел. Мэри и Кэтрин присели на пол. Диана бессовестно забралась на кровать рядом с Жюстиной, скрестила ноги и оперла на руки подбородок, как будто готовясь послушать сказку на ночь.

Жюстина уже собралась начинать рассказ – и тут вошла Элис, неся поднос с яичницей и тостами для Холмса и тарелкой соленой рыбы для Кэтрин. Она собрала на поднос пустые чашки Мэри и Кэтрин и снова засеменила к двери.

Жюстина села, опираясь спиной на подушки, отпила воды из стакана на туалетном столике и начала:

– Простите мне длинную преамбулу, но мне хотелось бы начать с самого начала – то есть с начала моей жизни.

Элис остановилась на пороге и так замерла – одна нога здесь, другая там – прислонясь к дверному косяку, как будто и хотела уйти, и не могла себя заставить пропустить историю.

Глава XIX
История Жюстины

Я ничего не помню о своей жизни до того момента, когда я очнулась на операционном столе моего отца. Только отдельные картины, словно вспышки: моя матушка, вдова, для которой я всегда была лишним ртом и обузой, сидит в кресле-качалке у огня, рядом с ней – мой брат и маленькие сестры… Матушка носила выцветшее черное платье с белым кружевным жабо и выглядела куда старше своих лет. Огромное имение Франкенштейнов на берегу Женевского озера, стены из серого камня – на фоне величественных гор, чьи вершины покрыты вечными снегами… По весне мы собирали на склонах дикие цветы и плели венки друг для друга, и для кухонной прислуги, и для горничных, и даже для толстой старой кухарки. Только экономка была слишком важной, чтобы надевать на голову наши немудрящие цветочные украшения… Потом – зал суда, где я была осуждена на смерть, и лица добропорядочных граждан Женевы, такие торжественные под белыми париками, смотревших на меня, как на зловредное насекомое, самое ничтожное из творений Господних…

Я не помню своего детства и юности, прошедшей в доме Франкенштейнов. Но потом отец рассказал мне мою историю: меня отдали в услужение в имение, когда я была не старше Элис. Со мной хорошо обращались, я была словно бы еще одним членом семейства Франкенштейнов. Его матушка любила меня, а его кузина Элизабет, которая тоже росла в этом доме, считала меня чуть ли не младшей сестренкой. Я была нянькой мальчикам семьи Франкенштейн – сперва нянчила малыша Эрнеста, потом – самого младшего из всех, Уильяма. Старший брат, Виктор, мой будущий отец, тогда уже заканчивал школу и собирался поступать в университет. Он рассказал мне, что я была счастливой девушкой со звонким смехом, что у меня были золотые волосы и глаза цвета летнего неба над Лозанной. Так он говорил – но я всего этого не помню.

В один ужасный день Уильяма нашли мертвым, задушенным в чаще леса. Всех нас обыскали и нашли среди моей одежды медальон, который малыш носил на шее, – медальон с портретом его матушки. Меня осудили за убийство – меня, которая заботилась о нем с самого его рождения, которая не тронула бы и волоска на его голове!

Уильяма убил Адам в приступе ярости: малыш повстречал его на прогулке в лесу, осмеял его, обзывал уродом и людоедом. Позже Адам признался в этом моему отцу – признался и в убийстве, и в том, что это он подбросил медальон в карман моего фартука. Он был виновен в смерти Уильяма – и в моей тоже. Но суд ничего не знал о существовании Адама, так что меня приговорили к смерти и казнили через повешение.

Кэтрин: – Франкенштейн должен был сказать им правду.

Жюстина: – Мы с тобой уже не раз об этом спорили. Он не мог признаться судьям, что он, студент университета, создал человека из частей трупов и оживил его. Ему бы никогда не поверили.

Кэтрин: – Он должен был найти способ, представить доказательства. Его семья была одной из самых богатых и влиятельных в регионе. Франкенштейны должны были защитить тебя.

Жюстина: – Но они ведь поверили в мою виновность. Только мой отец знал правду. Не забывай, я же созналась в убийстве. Не нужно было этого делать, но тюремный священник сказал, что даст мне отпущение грехов, только если я признаюсь в преступлении. И я подумала, что без отпущения не смогу войти в Царствие Небесное и предстать перед Богом, которому ведомо, что я невинна, как цветок на горном склоне. Теперь я понимаю, что Бог милосерден и понял бы меня в любом случае, но тогда мне было семнадцать, и я была очень напугана.

Кэтрин: – Все не могу решить, кто из наших заслуживает звания худшего отца в мире – Франкенштейн, Раппаччини, Джекилл или Моро?

В ночь после моего повешения Адам явился к моему отцу и угрожал ему. Он требовал оживить меня, сделать из меня чудовище, подобное ему. А если отец не согласится, Адам грозил убить всех прочих членов его семьи – одного за другим.

Мэри: – Но почему именно ты ему понадобилась, Жюстина? Почему он хотел оживить именно тебя?

Диана: – Да ясно же, ее труп был самым подходящим. Совсем свежий, только что с виселицы.

Мэри: – Ты действительно хуже всех на свете, ты это знаешь?

Диана: – А чего такого? Я сказала правду.

Мой отец сказал мне, что Адам видел меня в день убийства Уильяма. Я весь день искала мальчика, очень устала и прикорнула в сарае, на сене. Как раз тогда он и подложил медальон мне в карман фартука. Должно быть, я показалась ему… привлекательной.

Отец согласился сделать попытку оживить меня и сделать из меня пару для Адама. Но только не в Женеве. Он прознал о новых хирургических техниках, развивающихся в Англии, и собирался отправиться туда – учиться в Королевской коллегии хирургов. А потом уехать куда-нибудь в глушь, где никто не мог ему помешать, и там заняться своей работой. Он сохранил части моего тела в специальном составе и упаковал их в большой чемодан – все было устроено очень разумно, как он мне сообщил. Но этого всего я, конечно же, тоже не могу помнить.

Что я помню – так это пробуждение, подобное тому, как всплываешь из глубины вод, все выше и выше, и уже думаешь, что никогда не вынырнешь на поверхность и утонешь… И тут пришел первый вдох, прерывистый и неровный, а потом я огляделась, еще ничего не понимая. Надо мной горел свет, похожий на луну, но это была лампа над операционным столом. Помню первые слова, которые сказал мой отец: «Жюстина? Ты проснулась?»

Потом была боль, много боли. Мы с Кэтрин не раз говорили об этом, когда работали в Цирке Лоренцо. Мы обе были сотворены людьми, поэтому сразу поняли друг друга, еще при первой нашей встрече. Она тогда спросила: «Ты помнишь эту боль?» – а я ответила: «Как я могу ее забыть?» Но я, конечно, исцелилась.

– Ты можешь ходить? – спросил мой отец.

Я слезла со стола и, как младенец, заковыляла по спальне, которую он для меня приготовил. Где-то с неделю я могла только лежать на соломенном матрасе, металась между сном и явью, и видела горячечные сны. Но пришел день, когда я открыла глаза – и увидела золотой солнечный свет, и услышала шум моря, бившегося о скалы далеко внизу. Я слышала пение птиц, жужжание насекомых. Горячка прошла, я была снова жива.

– Я очень волновался, – позже говорил мне отец. – Боялся, что снова тебя потеряю.

Так что, как видите, он за меня переживал. Любил меня…

Я думаю и говорю о нем как об отце, потому что никого из бывших до него я не помню. Отец Жюстины Мориц умер, когда она была совсем мала. Именно Франкенштейн дал мне новую жизнь – ту, которой я живу сейчас. Я заново училась ходить, говорить, есть ложкой и вилкой, читать первые слова и составлять из них предложения. И всему этому он учил меня сам, терпеливо и заботливо. Он купил для меня женское платье, но оно было слишком мало. Создавая меня, отец был вынужден несколько увеличить мои члены, растянуть суставы. Он ведь не был профессиональным хирургом – только лишь университетским студентом. Он не владел искусством Моро.

Сначала я носила его одежду, хотя брюки были для меня слишком коротки. Но оказалось, что, если отрезать низ платья и надставить его широким поясом, получится неплохая юбка. Я шила эту юбку той же иглой и нитями, которыми он сшивал вместе мои члены… Поверх юбки я надевала отцовскую рубашку. Если подпоясаться поверх рубашки, я выглядела даже вполне благопристойно.

Шаг за шагом я училась, овладевала науками. Много месяцев мы мирно жили вдвоем в уединенном домике с каменными стенами и низкой тростниковой крышей. Раз в неделю отец плавал на лодке, как он выражался, на материк, потому что мы жили на острове – позже я выяснила, что это был один из Оркнейских островов. Несмотря на гордое звание материка, это тоже был остров, просто большой, самый крупный из группы. Итак, раз в неделю отец привозил оттуда провизию – муку, сахар, все, что мы не могли сами вырастить в нашем садике за каменными стенами или купить у немногочисленных бедных селян, которые жили с нами на одном острове. Никто нас не беспокоил, никто не видел меня, кроме разве что случайно забредавшей к нам овцы – и как-то раз мальчик-пастух помахал мне рукой издалека.

Мы вели очень простую жизнь. С утра завтракали овсяной кашей, потом гуляли по холмам или спускались на каменистый пляж, иногда играли в мяч, чтобы улучшить мою координацию движений. Потом была учеба. Отец столь многому меня научил – подозреваю, не только из желания дать мне образование, но и просто от скуки, ища, чем бы ему заняться. Будучи Жюстиной Мориц, я была обычной служанкой, которая кое-как умеет читать волшебные сказки и слагать и вычитать с помощью пальцев. А став Жюстиной Франкенштейн, я читала Аристотеля и обсуждала с отцом страдания юного Вертера. Отец привез с собой на остров два чемодана – в одном хранилась я, а в другом – его любимые книги. Вскоре я прочитала их все и начала перечитывать самые любимые по второму разу.

Я знала, что такая жизнь не может длиться вечно. Отец много мне рассказывал. Он говорил, что его ждет Элизабет, с которой он помолвлен, и что ему нужно возвращаться в Ингольштадт, продолжать учебу в университете. Но я тогда была так юна – душой еще младше, чем телом, и не думала много о подобных вещах. Мой мир состоял из каменного домика на вершине утеса, обдуваемого морскими ветрами, и нашего маленького садика, и волн вечно беспокойного моря.

Жюстина: – Это прекрасно звучит – вечно беспокойного моря! Спасибо, Кэтрин. В твоем изложении я куда красноречивее, чем в жизни.

Кэтрин: – Вообще-то эту главу ты сама написала. Ты пишешь гораздо лучше, чем тебе самой кажется.

Жюстина: – Ты мне льстишь. В конце концов, английский мне даже не родной язык. Вот если бы я могла писать по-французски…

Кэтрин: – Ты озабочена своим английским не меньше Беатриче, и это очень глупо с вашей стороны. У тебя богатый словарный запас и отличный стиль, разве что чуть более мильтоновский, чем это сегодня принято.

А потом настал день, когда появился он. Адам. Чудовище.

Мы с отцом сидели на солнце на вершине утеса, к подножию которого притулился наш домик. Я делала наброски – отец научил меня рисовать, чтобы развивать мелкую моторику. Он привез с собой карандаши и альбомы, чтобы делать анатомические рисунки, но я по большей части рисовала бабочек и цветы, которые росли на скалах и в расщелинах. Рисование стало моим любимым занятием, моим способом сохранить для себя чудеса мира природы. Оказалось, что у меня верный глаз и хорошая рука. И снова не знаю, было это во мне от Жюстины Мориц – или же от Жюстины Франкенштейн.

Отец сидел рядом на траве и читал «Жизнеописания» Плутарха. И тут внезапно послышался рев – будто кричало дикое животное.

– Так вот ты где, мой мучитель! Предатель! Как ты смеешь сидеть тут и наслаждаться солнцем, когда я живу во мраке и отчаянии!

Это был Адам. Хотя сейчас я думаю, что лучше бы отец назвал его Люцифером. Он напомнил мне самого дьявола своей ужасной гордыней и яростью.

Отец поднялся и пошатнулся. Я вскрикнула, боясь, что он сорвется со скалы и упадет. Мы сидели на самой вершине утеса, любуясь видом на соседний остров через пролив и на волны, бившиеся внизу о берег. Но отец смог удержать равновесие. Я хорошо помню его в тот момент – он стоял на вершине, на фоне ярко-синего неба, возвышаясь надо мной, хотя на самом деле я была на целый фут выше его ростом.

– Ты ее не получишь, – были его первые слова.

– Не получу? – расхохотался Адам. – Она принадлежит мне. Ты создал ее для меня, по моему приказу. И теперь ты смеешь говорить мне, что я ее не получу? Помни, Франкенштейн, жизни твоих близких в моих руках. Я уже убил Уильяма, ты хочешь, чтобы следом я убил и Эрнеста? А потом – твою возлюбленную Элизабет?

– Нет, нет, – вскричал мой отец, схватившись за голову. – Дай мне подумать, дай мне время подумать…

– У тебя было достаточно времени, – сказал Адам. – А теперь оно истекло. Эй ты, – обратился он ко мне. – Идем со мной. Тебя создали для меня, чтобы ты стала моей спутницей и супругой. Мы уйдем на край земли, найдем уединенное место, где будем вечно делить друг с другом наше жалкое существование.

– Я вам не «Эй ты», – возразила я. – Меня зовут Жюстина, и я – разумное создание, способное самостоятельно управлять своими действиями. И у меня нет желания уходить с вами в уединенное место и влачить там жалкое существование. Я догадываюсь, кто вы такой, – мой отец рассказывал мне, что до меня он уже создал живое существо, злобное и уродливое. Вы ведь и есть то самое существо, верно? А теперь вы говорите, что я была создана по вашему приказу. Может быть, это и правда, но никакое обещание, данное моим отцом до моего рождения, не может обязывать меня сейчас. Я способна разумно мыслить, а значит, свободна, так утверждает месье Руссо. Своими угрозами вы доказали, что недостойны меня. Мой выбор – отказаться идти с вами.

Адам смотрел на меня, глубоко пораженный.

– Так ты обучал ее, читал с ней книги, вел дискуссии! Для меня ты не делал ничего подобного. Теперь мне открылась вся глубина твоей жестокости, Франкенштейн! Ты создал ее в насмешку надо мной, чтобы подразнить меня, искусил меня обещанием любви, а сам не собирался мне ее отдавать! Ты отверг меня как своего сына, а теперь она отвергает меня как супруга. По твоему наущению, я не сомневаюсь!

И он бросился на моего отца. Я встала между ними, пытаясь защитить отца, но Адам был сильнее меня. Он отшвырнул меня в сторону, как соломинку. А потом я увидела, что он схватил отца за горло. Я снова закричала, я била Адама по спине кулаками, пыталась разжать его руки, – но все тщетно. Лицо моего отца все больше наливалось кровью, а тело обмякало, и я ничем не могла ему помочь. Думаю, на всей Земле нет мужчины, который был бы меня сильнее – но Адам был не обычным мужчиной. Он обладал силой самого Люцифера. Через несколько мгновений мой отец уже был мертв, задушен подлым созданием, которое он же сам и сотворил. Адам поднял его тело и швырнул вниз, как камень со скал, в пучину яростных вод. Так я в последний раз видела своего отца, Виктора Франкенштейна.

Покончив с ним, Адам развернулся ко мне.

– Веди меня в дом, – велел он. И я повела его вниз по тропинке – в наш домишко у подножия утеса, который обеспечивал защиту от ветра.

Так начался тяжкий период моей жизни, который мне не хотелось бы переживать заново даже мысленно. Много месяцев мы с Адамом жили как муж и жена. Я делала то, что он мне приказывал: прибиралась в доме, готовила еду. Вскоре у нас кончились припасы, и, хотя деньги в доме были, ни один из нас не решался предпринять плавание на материк. Он рассказывал мне, как жестоко обращались с ним люди, даже дети при виде его начинали бросаться камнями. Он был уверен, что вдвоем мы встретим у людей похожий прием. Вместо путешествия за покупками он грабил стада местных пастухов, принося домой овец, и собирал в холмах коренья и травы.

Обычным его времяпровождением было разглядывать географический атлас, нашедшийся среди отцовских книг. Адам выбирал, куда бы нам с ним отправиться. В дикие земли Южной Америки? В ледяные пустыни Арктики? В африканские джунгли, куда не ступала нога человека? Он хотел найти место совершенно безлюдное, где нас никто не потревожит, где мы можем спокойно жить и растить детей – ему очень хотелось детей от меня. Он не знал, что это невозможно: в процессе создания меня из различных частей мой отец не вложил в меня женский орган, который, как многие верят, провоцирует истерию. Думаю, отец поступил так из предосторожности. Так что я во всем подобна обычной женщине, вот только детей вынашивать не могу. Я так боялась Адама, что никогда не сообщила ему этой правды и притворялась, что принимаю его планы. А что мне еще оставалось? Он был сильнее меня и не спускал с меня глаз.

Он изо всех сил старался вызвать во мне любовь к нему. Вечерами мы сидели у огня, и он разговаривал со мной о философии, истории, литературе. Может быть, ему даже удалось бы очаровать меня, не будь он убийцей моего отца. Он ведь был умен, не глупее отца, а может, и умнее, и мог вести разговор на самые разные темы. За эти наши беседы я многому научилась. Но потом, когда огонь в очаге догорал, он всегда поднимался со словами: «Уже поздно, Жюстина, пошли в постель». И я сразу вспоминала, что теперь я – не свободная женщина.

Я знала, что если попробую сбежать, пока он добывает пищу, он выследит меня и догонит. У Адама был острый нюх, как у животного, а я оставалась единственной в своем роде, подобной ему, и меня было нетрудно найти по запаху. Он мог бы последовать за мной до краев Земли.

– Мы – муж и жена, – постоянно говорил он.

– Только не в глазах Господа, – порой отваживалась возразить я. – Пока священник не обвенчал нас, мы не женаты перед Богом.

И тогда он начинал проклинать религию, объявляя себя вольнодумцем и радикалом.

По ночам, лежа рядом с ним в кровати, в которой раньше спал мой отец, я размышляла о том, чтобы броситься в море с утеса. В конце концов, что мне терять, ведь я уже однажды умирала. Бог ведь не накажет меня? Но потом я думала: а что, если я все еще Жюстина Мориц и во мне живет ее бессмертная душа? Душа, принадлежащая одному только Богу, а не мне самой, и предназначенная к тому, чтобы однажды вернуться к своему истинному Творцу? Так что себя убить я не могла. Только не это, пока я верила, что я все еще являюсь творением Божьим.

Тогда мои мысли переходили к тому, чтобы убить Адама. Он ведь уже убил Уильяма, а потом и моего отца. Он никогда не предстанет за это перед судом, как произошло с Жюстиной Мориц. Может быть, на мне лежит долг стать ему судьей и палачом. Но хотя я могла придумать, как справиться с его превосходящей силой с помощью разных уловок, мне не хватало храбрости. Я никогда не могла убить даже паука, который плел паутину в углу под потолком. Я никого в своей посмертной жизни не убивала и не представляла, как это возможно.

Как-то вечером Адам сидел в кресле моего отца у огня и ждал, когда я закончу готовить ужин. Отец привез с материка в числе прочей провизии несколько бутылок виски и любил выпить рюмку-другую перед сном, как он выражался, чтобы помочь пищеварению. Мне всегда казалось, что виски – ужасная гадость, но, впрочем, мне никакой алкоголь не нравился и в бытность мою Жюстиной Мориц. А вот Адам обрадовался, когда обнаружил бутылки, и начал выпивать – сперва после ужина, а потом и в течение дня. Тем вечером он выпил подряд несколько стаканов янтарной жидкости и пришел в приподнятое состояние духа: он принял окончательное решение, что мы с ним отправляемся в Африку. С нашей огромной физической силой мы без труда пересечем джунгли и пустыни и обоснуемся в глубине континента, куда не ступала нога белого человека. Мы увидим то, чего не видел еще ни один европеец. А невежественные дикари, без сомнения, будут поклоняться нам и служить, как богам. Об этом своем плане Адам говорил весь день напролет, спрашивал, хочу ли я жить с ним в Африке, где мы положим начало новой сверхчеловеческой расе. Он называл меня своей Евой, с которой он будет жить в неизведанном раю. А наши дети в свое время вернутся в Европу и будут править так называемыми цивилизованными людьми, изнеженными и слабыми из-за развития технологии. Я отвечала «да» на все его вопросы, утверждала, что конечно же я в восторге от такой перспективы. Я соглашалась с ним, чтобы его не рассердить и сохранить его хорошее настроение.

Я тогда тушила над огнем картошку с салом и постоянно помешивала ее в сковороде с длинной ручкой большой деревянной ложкой. Сковорода стояла на решетке, укрепленной над огнем. Я старалась, чтобы картошка не пригорела, и рассеянно отвечала – да, я хочу в Африку, да, мы станем родоначальниками новой расы… Но, думаю, он почувствовал, что мои мысли далеко, и рассердился. Внезапно я обнаружила, что он стоит вплотную ко мне.

– Ты когда-нибудь полюбишь меня или нет? – спросил он, дыша мне в лицо, и его дыхание пахло виски. – Жюстина, смотри мне в глаза. И обещай, что полюбишь меня, непременно полюбишь.

Я пораженно взглянула ему в лицо. Этого вопроса он мне еще никогда не задавал. Нет, я не любила его, мне был отвратителен сам его вид, и в этот миг он увидел правду в моих глазах. Взревев от ярости, он ухватил меня за горло.

– Я заставлю тебя полюбить! Ты будешь любить меня или умрешь!

Я задыхалась. Что за безумие его обуяло? Нас было всего двое подобных друг другу на Земле – и он собирался убить меня своими руками? Меня, которую он называл своей Евой, своей женой и будущей матерью своих детей?

Но он и впрямь обезумел от ярости, подогреваемой виски, туманившим ему голову. Его могучие руки пережимали мое горло. Притом рука моя все еще сжимала ручку сковородки. Я взмахнула ей и ударила его прямо в лицо, так что в него полетела раскаленная картошка и шкворчавшее сало. Он завопил и отпустил мое горло, отшатнувшись и зажимая глаза руками. Я не дала ему оправиться – будь у него на это время, он бы без сомнения убил меня. Я взмахнула сковородкой и нанесла ему еще один удар, в висок. Потом еще один. Я снова и снова била его, метя в голову, и он упал на одно колено, рыча от боли и все еще ничего не видя своими обожженными глазами. Я нанесла множество ударов – он был очень силен, непросто было с ним совладать. Но наконец он распластался на земле и затих.