Читать книгу "Мрачный Жнец"

Тележка натужно въехала на дрожащий склон и зависла на двух колёсиках.

– Ой, ну ладно, – вздохнул Чудакулли. – Если для тебя это так важно.

– Й… ой, извините.

Декан забормотал что-то себе под нос, а потом вдруг вскрикнул:

– Я ослеп!

– Это твоя бонсай-повязка на глаза сползла.

Ветром застонал.

– Как чувствуешь себя, брат Сдумс? – В поле зрения Ветрома появились останки лица Реджа Башмака.

– Ой, знаешь, – прокряхтел Сдумс, – бывало лучше, бывало и хуже.

Тележка отскочила от стены и рванулась в другую сторону.

– Ну как там твои заклинания, декан? – процедил Чудакулли сквозь зубы. – Мне уже очень трудно управлять этой штукой!

Декан пробормотал ещё несколько слов, а затем пафосно взмахнул руками. С его пальцев сорвалось октариновое пламя и осело где-то в тумане.

– Йух-ху! – возопил он.

– Декан?

– Да, аркканцлер?

– Помнишь, что я сказал насчёт слова на букву «й»?

– Что? Что?

– «Йух-ху» в этот список тоже входит.

Декан поник.

– Ага. Ясно, аркканцлер.

– И почему до сих пор не бабахнуло?

– Я поставил задержку, аркканцлер. Решил, что нам лучше бы выбраться, прежде чем всё сработает.

– Ого, а ты голова!

– Скоро мы тебя вытащим, Ветром! – пообещал Редж Башмак. – Мы своих не бросаем. Таков наш…

И тут пол перед ними разверзся.

А затем позади них.

То, что вылезло из развороченных плиток, было бесформенным – или, вернее, имело много форм. Оно злобно извивалось, огрызаясь на них своими трубками.

Тележка застыла на месте.

– Есть ещё магия, декан?

– Эм-м… нет, аркканцлер.

– А заклинания, которые ты выпустил, сработают…

– С минуты на минуту, аркканцлер.

– Так, значит… когда всё это случится… то и с нами тоже?

– Именно так, аркканцлер.

Чудакулли потрепал Ветрома по голове.

– Прости, дружище, – вздохнул он.

Ветром неуклюже развернулся и посмотрел в коридор.

Там, позади Матки, было что-то ещё. Выглядело как обычная дверь в спальню, но приближалось маленькими шажками, будто кто-то нёс её перед собой.

– Это ещё что? – спросил Редж.

Ветром приподнялся, насколько мог.

– Шлёппель!

– Иди ты! – изумился Редж.

– Это же Шлёппель! – закричал Ветром. – Шлёппель! Мы здесь! Можешь нас вытащить?

Дверь замерла. Затем отлетела в сторону.

И Шлёппель предстал перед ними во всей красе.

– Драсьти, господин Сдумс. Приветик, Редж.

Волосатый силуэт заполнял почти весь коридор.

– Эм-м, Шлёппель… ну… ты не мог бы расчистить нам путь? – проблеял Ветром.

– Надо так надо, господин Сдумс. Чего не сделаешь для друзей.

Сквозь туман протянулась лапа размером с тачку и разодрала заслон в клочья с необыкновенной лёгкостью.

– Ого, только поглядите! – сказал Шлёппель. – Ты был прав, Редж. Страшиле дверь нужна как рыбке зонтик! Говорю открыто и смело, прямо в лицо: я…

– А теперь не мог бы ты освободить дорогу, пожалуйста?

– Конечно. Конечно. Вот тебе! – Шлёппель ещё раз рубанул по Матке.

Тележка бросилась вперёд.

– И ты тоже с нами, не отставай! – крикнул Ветром, когда Шлёппель скрылся в тумане.

– Лучше не надо, – возразил аркканцлер, ускоряясь. – Только не с нами. Что он вообще такое?

– Страшила, – пояснил Ветром.

– А они разве не прячутся в шкафах и под кроватями? – крикнул Чудакулли.

– Он больше не прячется! – гордо заявил Редж Башмак. – Он нашёл себя.

– Славно, лишь бы он не нашёл нас.

– Но нельзя же просто его бросить…

– Можно! Ещё как можно! – отрезал Чудакулли.

Позади них раздался звук, будто взорвался болотный газ. Мимо пронёсся сполох зелёного света.

– Заклинания срабатывают! – крикнул декан.

– Ходу!

Тележка вылетела из входа и нырнула в прохладу ночи, вереща колёсиками. Толпа вокруг расступалась.

– Йоу! – воскликнул Чудакулли.

– Так что, мне тоже можно сказать «йоу»? – попросил декан.

– Ну ладно. Один разочек. Всем разрешаю по одному «йоу».

– Йоу!

– Йоу! – откликнулся Редж Башмак.

– У-ук!

– Йоу! – крикнул Ветром Сдумс.

– Йоу! – крикнул Шлёппель.

(А где-то в темноте, где меньше было толпы, тощий силуэт брата Иксолита, последнего в мире банши, скользнул к содрогающемуся зданию и дерзко подсунул под дверь записку.

Со словами «УУУУУииУУУУУиииУУУИии».)

Наконец тележка остановилась. Никто не смел обернуться. Редж медленно произнёс:

– Ты у нас за спинами, да?

– Всё верно, господин Башмак, – бодро ответил Шлёппель.

– А как страшнее: когда он будет спереди? – уточнил Чудакулли. – Или когда прячется сзади – это ещё хуже?

– Ха! Довольно прятаться! С этого страшилы хватит шкафов и погребов! – заявил Шлёппель.

– Какая жалость, а у нас в Университете большущие погреба, – быстро вставил Ветром Сдумс.

Шлёппель умолк на минуту. Затем осторожно поинтересовался:

– А очень большие?

– Огромные.

– Правда? А крысы есть?

– Крысы ещё что! Там есть беглые бесы разного рода. Погреба просто кишат всяким.

– Ты что несёшь? – зашипел Чудакулли. – Ты ж ему наши погреба рекламируешь!

– А ты бы предпочёл его под кроватью? – проворковал Ветром. – Или чтобы он за спиной прятался?

Чудакулли понимающе кивнул.

– Ой да, эти крысы, они вконец там распоясались! – громко произнёс он. – Там некоторые полметра с лишним длиной, правда, декан?

– Целый метр, – подхватил декан. – Как минимум.

– И жирные, что твоя свинья, – закончил Ветром.

Шлёппель задумался.

– Ну ладно, – неуверенно протянул он. – Может, как-нибудь загляну туда…

И тут огромная лавка взорвалась – наружу и одновременно вовнутрь. Обычно такого невозможно достичь без огромного бюджета на спецэффекты – или без трёх одновременно сработавших заклинаний. Казалось, будто огромное облако расширяется – и в то же время удаляется так быстро, что будто сжимается в точку. Стены вогнулись, и их всосало. Земля разверзлась на истерзанных полях и спиралью понеслась в воронку. Яростно громыхнула не-музыка и почти сразу стихла.

И не осталось ничего, кроме грязного поля.

И ещё тысяч белых листков, осыпающихся с предрассветного неба. Они тихонько кружили в воздухе и мягко опускались на толпу.

– Это же не семена,? – уточнил Редж Башмак.

Ветром подобрал один листок. Он был кривым прямоугольником, неровным и пятнистым. Если напрячь воображение, на нём можно было разобрать слова:

ЛИКВИДЯИЦА!

ПОЛНАЯ РАСДАПРОЖА!

– Нет, – сказал Ветром. – Похоже, что нет.

Он лёг и улыбнулся. Никогда не поздно начать жить как надо.

А пока никто не смотрел, последняя уцелевшая тележка на Плоском мире печально укатила в бездну ночи, одинокая и потерянная[18]18
  В тех мирах, где форма жизни «торговый центр» укоренилась, считается, что люди увозят тележки с собой и оставляют в неожиданных удалённых местах, так что приходится нанимать толпы юношей, чтобы те их искали и привозили обратно. На самом деле всё наоборот. На самом деле эти парни – охотники, которые выслеживают колёсные жертвы в дебрях, ловят их, укрощают, сломив их дух, и сгоняют в стада, как покорный скот. Ну, или как-то так.


[Закрыть].

– Пуг-а-гре-фу!

Госпожа Флитворт сидела на кухне. Снаружи раздавалось унылое звяканье – это Нед Кекс с помощником разбирали перекуроченные останки Уборочного Комбайна. Ещё несколько мужиков делали вид, что помогают им, а на самом деле пользовались поводом поглазеть. Она налила им всем чаю и оставила в покое.

Теперь она сидела, подперев подбородок и глядя в пустоту.

В открытую дверь постучали. Крантик просунул в комнату свою красную физиономию.

– Извините, госпожа Флитворт…

– Что?

– Извините, госпожа Флитворт… там у амбара бродит скелет коня. И сено жуёт!

– Как?

– Оно насквозь проваливается!

– Да ну? Что ж, тогда себе оставим. Такого кормить дёшево.

Крантик ещё поторчал в дверях, неловко переминая в руках шляпу.

– Вы в порядке, госпожа Флитворт?

– Вы в порядке, господин Сдумс?

Ветром смотрел в пустоту.

– Ветро-ом? – окликнул его Редж Башмак.

– А?

– Аркканцлер спрашивает, выпить хочешь?

– Он хочет воды, – заявила госпожа Торт.

– Что, простой воды? – удивился Чудакулли.

– Ну, этого он попросит.

– Мне бы стаканчик воды, пожалуйста, – попросил Ветром.

Госпожа Торт самодовольно улыбнулась. По крайней мере, та её часть, что была видна, выглядела самодовольной – то есть от шляпы до сумочки, служившей как бы противовесом шляпе и такой большой, что, когда мадам клала её на колени, та заслоняла хозяйку почти с головой. Прознав, что её дочь пригласили в Университет, она тоже туда заявилась. Госпожа Торт так считала: куда пригласили Людмиллу, там и ей будут рады. Такие мамаши есть в любом мире, и ничего с ними не поделаешь.

Волшебники весело общались с членами «Нового начала», а те изображали, будто им интересно. Это была одна из тех встреч, где люди неловко молчат, многозначительно покашливают и иногда невпопад говорят что-то вроде «Ну вот и славно».

– Ветром, ты как будто был не с нами, – заметил Чудакулли.

– Я просто устал, аркканцлер.

– А я думал, зомби никогда не спят.

– И всё-таки я устал.

– А точно не хочешь попробовать ещё одни похороны? Можем в этот раз всё честь по чести сделать.

– Спасибо, конечно, но нет. Похоже, я просто не приспособлен к посмертной жизни. – Ветром поглядел на Реджа Башмака и виновато улыбнулся. – Ты уж извини. Не знаю, как с этим справиться.

– Ты вправе сам выбирать, быть тебе живым или мёртвым, – проворчал Редж.

– Один-Человек-Ведро говорит, люди снова нормально умирают, – сообщила госпожа Торт. – Так что вас, наверное, скоро ждёт гость.

Ветром огляделся.

– Она пошла выгуливать вашу псину, – ответила госпожа Торт.

– А где Людмилла? – спросил он.

Ветром неловко улыбнулся. Трудно привыкнуть к ясновидению госпожа Торт.

– Я рад, что за Люпином будет кому присмотреть, когда я… уйду, – сказал он. – А вы сможете забрать его к себе?

– Ну… – неуверенно произнесла госпожа Торт.

– Но он же… – начал было Редж Башмак, но запнулся, увидев лицо Ветрома.

– Надо сказать, держать сторожевого пса в доме – дело правильное, – сказала госпожа Торт. – Я вечно волнуюсь за Людмиллу. Кругом, знаете ли, странный народ бродит.

– Но ваша до… – начал было Редж снова.

– Цыц, Редж, – осадила его Дорин.

– Что ж, договорились, – кивнул Ветром. – А штаны у вас есть?

– Что?

– Ну, в доме есть штаны?

– Думается, да, завалялись какие-то от покойного господина Торта. А почему…

– Извините, – вздохнул Ветром. – Кажется, я брежу. Несу какую-то ерунду невпопад.

– Ага, – просиял Редж. – Понял. Хочешь сказать, когда он…

Дорин яростно пихнула его под рёбра.

– Ой, – поник Редж. – Извините. Не обращайте на меня внимания. Я бы голову дома забыл, кабы она не была пришита.

Ветром откинулся в кресле и закрыл глаза. До него доносились обрывки разговоров. Он услышал, как Артур Подмигинс спрашивает аркканцлера, кто занимался его интерьерами и где Университет покупает овощи. И как казначей жалуется, во сколько ему обходится истреблять ожившие ругательства, которые почему-то никуда не исчезли и поселились под крышей. А если очень напрячь идеальный слух, он даже слышал, как Шлёппель радостно ухает в глубине подвалов.

Он им больше не нужен. Наконец-то. Мир может обойтись без Ветрома Сдумса.

Он тихонько встал и заковылял к двери.

– Пойду пройдусь, – сказал он. – Может быть, не скоро вернусь.

Чудакулли рассеянно кивнул ему и переключился на Артура, который рассказывал, как преобразится Главный Зал, если поклеить обои с текстурой под сосну.

Ветром закрыл за собой дверь и прислонился к толстой холодной стене.

О да. Вот так другое дело.

– Ты здесь, Один-Человек-Ведро? – тихонько спросил он.

«откуда ты знаешь?»

– А ты обычно всегда рядом.

«хе-хе-хе, а ты неслабую заварушку затеял! знаешь, что будет в следующее полнолуние?»

– Знаю. И мне почему-то кажется, они тоже знают.

«но он-то превратится в получеловека-полуволка».

– Да. И она – в полуволчицу.

«ладно, но что это за отношения будут – неделя через три?»

– Большинству людей и такого шанса на счастье не выпадает. Жизнь несовершенна, Один-Человек-Ведро.

«ой, и не говори».

– Слушай, а можно личный вопрос? – спохватился Ветром. – В смысле, я правда хочу это знать.

«ну».

– Как-никак, ты теперь один в астрале.

«ладно, ладно».

– Почему тебя назвали Один…

«и всё? думал, ты уже догадался, раз такой умный. в моём племени детей называют по первому, что мать увидит, выглянув из вигвама после родов. полное имя у меня – Один-Человек-Выливает-Ведро-Воды-На-Двух-Собак».

– Не повезло, – вздохнул Ветром.

«могло быть хуже, взять хоть моего брата-близнеца. ему мама имя дала, выглянув на десять секунд раньше».

– Не говори, я угадаю. – Ветром Сдумс задумался. – Две-Собаки-Дерутся?

«Две-Собаки-Дерутся? ха! да он бы правую руку отдал, чтобы его звали Две-Собаки-Дерутся!»

Настоящая история Ветрома Сдумса закончилась позже. Если под «историей» понимать то, что он сделал и причиной чему послужил. В деревеньке в Овцепиках, где пляшут настоящий танец моррис, например, считают, что никто не умирает окончательно, пока не осядут расходящиеся от него по миру круги, как на воде. Пока не остановятся часы, которые покойный завёл, пока не прокиснет сделанное им вино, пока не пожнут его посевы. Говорят, срок жизни – лишь часть подлинного существования.

Бредя сквозь туманный город на встречу, которая была назначена ещё при его рождении, Ветром ощущал, что предвидит этот конец.

Это случится через пару недель, когда луна снова станет полной. Тогда наступит кода, или послесловие, к жизни Ветрома Сдумса – того, кто родился в год Важного Треугольника в Век Трёх Пиявок (он всегда предпочитал древний календарь со старинными названиями, а не эти новомодные цифры) и умер в год Условного Змия в Век Летучей Мыши, или как-то так.

Две фигурки побегут в высокой траве через луг под луной. Не совсем волки, не совсем люди.

Если повезёт, они обретут лучшее от мира тех и других. И будут не просто чувствовать, но ведать.

Всегда надо брать лучшее от обоих миров.

Смерть сидел в кресле в своём тёмном кабинете, сложив руки перед лицом. Периодически он ёрзал в кресле туда-сюда.

Альберт принёс ему чашечку чаю и вышел, дипломатично не издав ни звука.

На столе Смерти остались одни часы. Он разглядывал их.

Круть-круть. Круть-круть.

Снаружи, в коридоре, тикали большие часы, убивая время.

Смерть побарабанил костлявыми пальцами по истерзанной столешнице. Перед ним лежали жизни величайших любовников Плоского мира, ощетинившиеся самодельными закладками на страницах[19]19
  Одним из них был низенький, но упорный и невероятно успешный гном Казанунда, чьё имя с уважением и восторгом вспоминают на съездах продавцов лестниц-стремянок.


[Закрыть]. Их довольно-таки однообразные истории совершенно ни о чём ему не говорили.

Он встал, подошёл к окну и оглядел свои мрачные владения, сжимая и разжимая руки за спиной. Затем взял со стола часы и вышел из комнаты.

Бинки ждал его в тёплой затхлой конюшне. Смерть быстро оседлал его, вывел на двор и ускакал в ночь – туда, к далёкой мерцающей звёздочке под названием Плоский мир.

Он бесшумно приземлился во дворе фермы на закате.

Пролетел сквозь стену.

Подошёл к подножию лестницы.

Поднял песочные часы и поглядел, как утекает время.

Затем замешкался. Ему нужно было кое-что уяснить. Билл Дверь был весьма любопытным малым, а он помнил всё о том, как был Биллом Дверью. Он мог разглядывать эмоции как коллекцию бабочек, приколотых под стеклом.

Билл Дверь умер – или, по крайней мере, прекратил своё краткое бытие. Но чем оно было? Что, если физическая жизнь – лишь часть подлинного существования? Билл Дверь исчез, но от него осталось эхо. Память о Билле Двери что-то значила.

Смерть раньше не мог понять, зачем люди кладут цветы на могилы. Это казалось ему бессмысленным. Мёртвые же не могут почувствовать аромат роз. Но теперь… не то чтобы он понял, но было в этом нечто, что он способен понять.

В тёмной гостиной госпожи Флитворт, укрытой плотными шторами, сквозь черноту двигалось нечто ещё чернее, направляясь к трём сундукам на комоде.

Смерть открыл тот, что поменьше. Он был полон золотых монет. Они выглядели так, будто их никогда не трогали. Он открыл второй. Тот тоже был набит золотом.

От госпожи Флитворт он ожидал чего-то большего – а впрочем, даже Билл Дверь не понял бы, чего именно.

Он открыл большой сундук.

Сверху лежал слой упаковочного пергамента. Под ним – что-то белое и шёлковое, какая-то фата, пожелтевшая и обветшавшая от времени. Он непонимающе оглядел её и отложил прочь. Ниже оказались белые туфли. Очень непрактичные для фермы, как ему показалось. Неудивительно, что их убрали.

Опять пергамент – и пачка связанных писем. Он положил их на фату. Из того, что люди говорят друг другу, никогда ничего полезного не почерпнёшь. В языке они лишь прячут свои мысли.

И наконец, на самом дне лежала шкатулка. Он её достал и повертел в руках. Затем отпер защёлку и поднял крышку.

Зажужжали шестерёнки.

Мелодия была не то чтобы хороша. Смерть уже слышал всю когда-либо написанную музыку, и большая часть была лучше этой мелодии. Звучала она как-то вроде «плимс-плямс», жестяной звон в ритме «раз-два-три». Внутри шарманки над деловито вращающимися шестернями вертелись два деревянных танцора, пародируя вальс.

Смерть понаблюдал за ними, пока завод не кончился. Затем прочитал надпись.

Это был подарок.

Часы рядом с ним сыпали последние песчинки в нижнюю колбу. Он не обращал внимания.

Когда завод кончился, он снова повернул ключ и завёл шарманку. Две фигурки вращаются времени назло. А когда музыка замолкает, можно просто снова завести.

Когда завод опять кончился, он посидел в темноте и тишине, обдумывая решение.

Оставались считанные мгновения. Для Билла Двери мгновения многое значили, ведь у него запас был ограничен. Для Смерти они не значили ничего – у него их вовсе не было.

Он покинул дремлющий дом, сел на коня и ускакал.

За мгновение он одолел расстояние, которое свет летел бы триста миллионов лет. Смерть путешествует в пространстве, где Время не властно. Свет считает себя быстрее всех – но он не прав. Как бы свет ни спешил, тьма всюду успевает первой, чтобы дожидаться его.

У Смерти были попутчики – галактики, звёзды, ленты сияющей материи, струящиеся и скручивающиеся спиралью по направлению к далёкой цели. Смерть на бледном коне мчался сквозь мрак, словно пузырёк по реке.

А всякая река куда-то да течёт.

И вот внизу раскинулась равнина. Расстояние тут значило не больше, чем время, но ощущались исполинские масштабы. Равнина могла быть за версту или за миллион вёрст от него; её обрамляли долгие лощины и хребты, пролетавшие по бокам по мере того, как он приближался.

Наконец он приземлился.

Слез с коня и постоял в тишине. Затем опустился на колено.

Сменим точку зрения. Борозды поверхности тянутся в бесконечную даль, загибаясь по краям, и оказываются кончиком пальца.

Азраил поднёс палец к заполнявшему всё небо лицу, освещённому бледным мерцанием далёких галактик.

Есть миллиарды Смертей, но все они воплощения одной Смерти: Азраила, Великого Гравитатора, Смерти Вселенных, начала и конца времени.

Большая часть вселенной состоит из тёмной материи, и лишь Азраил знает, кто в ней.

Глаза столь исполинские, что сверхновая звезда показалась бы лишь бликом на их радужке, медленно вгляделись в крохотную фигурку на бескрайних волнистых равнинах кончика его пальца. Рядом с Азраилом в сердцевине целой паутины измерений висели огромные Часы и тикали. В глазах его мерцали звёзды.

Смерть Плоского мира встал.

– ВЛАДЫКО, Я ПРОШУ…

Три служителя забвения материализовались рядом с ним.

Один из них сказал: Не слушай его. Он обвиняется в нарушении.

Один из них сказал: И смертоубийстве.

Один из них сказал: И гордыне. И злонамеренном выживании с особым цинизмом.

Один из них сказал: И сговоре с хаосом против доброго порядка.

Азраил приподнял бровь.

Служители кружили вокруг Смерти в предвкушении.

– ВЛАДЫКО, МЫ ЗНАЕМ, ЧТО НЕТ ИНОГО ПОРЯДКА, КРОМЕ ТОГО, ЧТО МЫ СОЗДАЁМ…

Лицо Азраила не переменилось.

– НЕТ НАДЕЖДЫ, ПОМИМО НАС. НЕТ МИЛОСЕРДИЯ, ПОМИМО НАС. НЕТ СПРАВЕДЛИВОСТИ. ЕСТЬ ТОЛЬКО МЫ.

Тёмное печальное лицо заполняло собой небеса.

– ВСЁ, ЧТО СУЩЕСТВУЕТ, НАШЕ. НО НАШ ДОЛГ – БЕРЕЧЬ ЭТО. ИБО ЕСЛИ НАМ ВСЁ РАВНО, НАС НЕ СУЩЕСТВУЕТ. А ЕСЛИ НАС НЕ СУЩЕСТВУЕТ, НЕТ НИЧЕГО, КРОМЕ СЛЕПОЙ ПУСТОТЫ.

И ДАЖЕ ПУСТОТА ДОЛЖНА ОДНАЖДЫ ЗАКОНЧИТЬСЯ. ВЛАДЫКО, ПОЖАЛУЕШЬ ЛИ ТЫ МНЕ НЕМНОГО ВРЕМЕНИ? РАДИ ВСЕОБЩЕГО РАВНОВЕСИЯ. ЧТОБЫ ВЕРНУТЬ ТО, ЧТО БЫЛО ДАНО. РАДИ ВСЕХ УЗНИКОВ И ПАРЯЩИХ ПТИЦ.

Смерть шагнул назад.

Разгадать, что выражает лицо Азраила, было невозможно.

Смерть покосился на служителей.

– ВЛАДЫКО, НА ЧТО ОСТАЁТСЯ УПОВАТЬ УРОЖАЮ, КАК НЕ НА ЛЮБОВЬ ЖНЕЦА?

Он подождал ответа.

– ВЛАДЫКО? – переспросил Смерть.

За то время, что он ждал ответа, образовалось несколько галактик, они покружили возле Азраила, как бумажные вертушки, схлопнулись и исчезли.

Затем Азраил ответил:

И другим пальцем сквозь мглу потянулся к Часам.

Служители издали сдавленные крики негодования, затем крики жуткого осознания, а затем мгновенно сгинули в голубом пламени.

Все прочие часы, даже лишённые стрелок часы Смерти, были лишь отражением этих Часов. Они сообщали миру, сколько сейчас времени, но лишь эти Часы сообщали это самому Времени. Всё время проистекало из этого источника.

А устроены эти Часы были так: большая стрелка делала лишь один оборот.

Вторая мчалась по кругу, который даже свет описал бы лишь за несколько дней, и за ней неслись минуты, часы, дни, месяцы, годы, века и эпохи. Но стрелка Вселенной делала только один оборот.

По крайней мере, пока кто-то её не подкрутит.

И тогда Смерть вернулся домой с пригоршней времени.

Звякнул колокольчик на двери лавки.

Флорист Друто Шест высунулся из-за букетов флорибунды Мадам Пихот. Среди ваз с цветами кто-то стоял.

Выглядел этот кто-то неопределённо. Честно говоря, потом Друто так и не смог вспомнить, кто именно побывал в его лавке и как именно звучали его слова.

Он скользнул навстречу, потирая руки.

– Чем я могу…

– ЦВЕТЫ.

Друто запнулся на миг.

– Ну, эм, а кому вы…

– ДЛЯ ДАМЫ.

– И есть у вас какие-то пред…

– ЛИЛИИ.

– Да? А вы уверены, что лилии…

– МНЕ НРАВЯТСЯ ЛИЛИИ.

– Ну… просто считается, что лилии слегка мрачно…

– МНЕ НРАВИТСЯ МРАЧ…

Фигура запнулась.

– А ВЫ ЧТО ПОСОВЕТУЕТЕ?

Друто наконец-то оказался в своей стихии.

– Всем дамам нравятся розы, – сказал он. – А ещё орхидеи. Многое судари мне рассказывали, что в наши дни дамы предпочтут одну орхидею целому букету роз…

– ДАЙТЕ МНОГО.

– Орхидей или роз?

– ТЕХ И ДРУГИХ.

Пальцы Друтто извилисто сплелись, как жирные угри.

– И я ещё думаю, возможно, вас заинтересуют эти чудесные веточки Нервозы Глориозы…

– И ПОБОЛЬШЕ ИХ.

– А если бюджеты сударя позволяют, могу ли я предложить один экземпляр чрезвычайно редкой…

– ДА.

– Может быть, ещё…

– ДА. ВСЕГО. И С ЛЕНТОЧКОЙ.

Когда колокольчик прозвенел, провожая клиента, Друтто поглядел на монеты в руке. Многие были ржавыми, все – странными, и одна или две – золотыми.

– Хм, – сказал он. – Что ж, удачная сделка…

Его прервал лёгкий шорох.

По всей лавке вокруг него осыпались лепестки.

– А ЭТИ?

– Это наш элитный ассортимент, – сказала дама в магазине шоколада. Заведение было такое дорогое, что продавало не конфеты, а «кондитерские шедевры». Зачастую в виде отдельных завитушек в золотой обёртке, от которых дыры в бюджете оставались даже больше, чем в зубах.

Высокий мрачный клиент взял коробку шириной в полметра. На крышке, мягкой, как атласная подушка, красовались два безнадёжно косоглазых котёнка, сидящих в башмаке.

– ПОЧЕМУ ОБИВКА НА КОРОБКЕ? НА НЕЙ НАДО СИДЕТЬ? И ОНО ЧТО, СО ВКУСОМ КОШАТИНЫ? – добавил он зловещим тоном – вернее, ещё более зловещим, чем ранее.

– Эм-м, нет. Это наш престижный ассортимент.

Клиент отбросил коробочку.

– НЕ ТО.

Хозяйка огляделась, не смотрит ли кто, и открыла ящик под прилавком, понизив голос до заговорщицкого шёпота.

– Конечно, – сказала она, – для таких особых случаев…

Коробочка была маленькой. А ещё кромешно чёрной, не считая надписи белыми буковками. Котят, даже с розовыми ленточками, к такой коробочке не подпускали за версту. Такие коробочки с шоколадом доставляют незнакомцы в чёрном, спускаясь по канатам с крыш.

Незнакомец в чёрном вгляделся в буквы.

– «ТЁМНЫЕ ЧАРЫ», – прочитал он. – МНЕ НРАВИТСЯ.

– Для самых интимных моментов, – сказала дама.

Клиент задумался над значением этого слова.

– ДА. ПОХОЖЕ, ЭТО ПОДОЙДЁТ.

Хозяйка просияла.

– Так что, вам завернуть?

– ДА. С ЛЕНТОЧКОЙ.

– Ещё что-нибудь, сударь?

– ЕЩЁ? А ДОЛЖНО БЫТЬ ЧТО-ТО ЕЩЁ? ЕСТЬ ЧТО-ТО ЕЩЁ? ЧТО ЕЩЁ НУЖНО СДЕЛАТЬ?

– Простите, сударь?

– ПОДАРОК ДЛЯ ДАМЫ.

Хозяйка растерялась из-за внезапной смены темы. И уцепилась за надёжные клише.

– Ну, вы знаете, как говорят: бриллианты – лучше друзья девушки, – бодро сказала она.

– БРИЛЛИАНТЫ? А, БРИЛЛИАНТЫ. ЭТО ПРАВДА?

Они блестели, как звёзды на небе из чёрного бархата.

– Этот камень, – сказал продавец, – особо замечателен, не правда ли? Обратите внимание на этот огонь и изумительный…

– А ОН МОЖЕТ БЫТЬ ДРУГОМ?

Продавец запнулся. Он знал всё о каратах, об алмазном блеске, о «чистой воде», «мерцании» и «огне», но его никогда ещё не просили оценить драгоценные камни с точки зрения дружелюбия.

– Вы про его расположение? – рискнул он.

– НЕТ.

Пальцы продавца ухватились за другой осколок замороженного света.

– А этот, – сказал он, и уверенность вернулась в его голос, – из знаменитой шахты Коротконогих. Позволю себе обратить ваше внимание на изысканную…

Он ощутил, как пронзительный взгляд буравит его затылок.

– Но, должен признать, он не славится дружелюбием, – проблеял он.

Мрачный посетитель недовольно оглядел лавку. В полумраке за тролленепробиваемыми стёклами алмазы сияли, как глаза драконов во тьме пещеры.

– А ИЗ ЭТИХ КАКИЕ МОГУТ БЫТЬ ДРУЗЬЯМИ? – спросил он.

– Сударь, думаю, что могу с уверенностью сказать: наша политика ассортимента никогда не была основана на симпатиях самих камней, – заявил продавец. Его снедало неприятное чувство, что всё как-то не так, и где-то в глубине души он понимал, как именно не так, но почему-то разум не позволял ему провести окончательную связь. И это действовало ему на нервы.

– А КАКОЙ КРУПНЕЙШИЙ В МИРЕ АЛМАЗ?

– Крупнейший? Ну, это просто. Он зовётся Слеза Оффлера и хранится в святая святых Затерянного Самоцветного Храма Погибели, посвящённого Богу-Крокодилу Оффлеру в тёмных дебрях Очудноземья. Весит он восемьсот пятьдесят карат. И, предвосхищая ваш следующий вопрос, сударь, лично я бы с ним даже переспал.

Что приятно в работе жреца Затерянного Самоцветного Храма Погибели – можно вставать попозже. Храм же затерянный. Даже ярые почитатели Бога-Крокодила Оффлера обычно не находили его. К счастью для себя.

По традиции только двое могли входить в святая святых: Верховный Жрец и другой, не столь верховный. Так продолжалось много лет, и они верховенствовали по очереди. Работёнка была непыльная, ведь большинство потенциальных прихожан оставалось пробито кольями, раздавлено, отравлено или разрезано на части ловушками, прежде чем добиралось хотя бы до забавного ящика для пожертвований с прозрачной шкалой наполнения[20]20
  «Пожертвуйте на ремонт кровли Затерянного Самоцветного Храма! Нужно всего 6000 золотых! Будьте щедры!! Благодарим вас!!!»


[Закрыть] возле ризницы.

Они играли в «Обдери господина Луковицу» на высоком алтаре в тени изукрашенной драгоценными камнями статуи Самого Оффлера и вдруг услышали, как скрипнула главная дверь.

Верховный Жрец даже не обернулся.

– Хей-хо, – сказал он. – Ещё один ляжет под большой каменный шар.

Раздался грохот, а затем рокот и скрежет. И в конце – удар.

– Ладно, – сказал Верховный Жрец. – Какая у нас ставка?

– Два камушка, – сказал неверховный.

– Точно. – Верховный заглянул в свои карты. – Ладно. Твои два ка…

Раздались приглушённые шаги.

– На той неделе чел с кнутом дошёл аж до первых пик, – напомнил неверховный.

Раздался звук, как при сливе в очень старой уборной. Шаги остановились.

Верховный Жрец ухмыльнулся.

– Ладно, – сказал он. – Принимаю два камушка и поднимаю ещё на два.

Неверховный жрец раскрыл карты.

– Двойная Луковица! – объявил он.

Верховный Жрец поглядел на них с подозрением.

Неверховный сверился с бумажкой.

– Итого ты торчишь мне триста тысяч девятьсот шестьдесят четыре камушка, – сказал он.

Снова раздались шаги. Жрецы переглянулись.

– Давно уже никто не проходил коридор с ядовитыми стрелами, – заметил Верховный.

– Ставлю пять, что пройдёт, – предложил неверховный.

– Принято.

Раздался звон металлических наконечников о камень.

– Ну, прощайся со своими камушками…

Снова раздались шаги.

– Ладно, но остаётся ещё… – скрип, плеск, – ров с крокодилами.

Снова шаги.

– Так, ну мимо чудовищного стража врат никто ещё не проходил…

Жрецы с ужасом переглянулись.

– Эй, – сказал тот, что не Верховный. – А вдруг это…

– Сюда? Ой, да брось. Мы посреди богами забытых джунглей. – Верховный попытался улыбнуться. – Не может это быть…

Шаги приближались.

Жрецы вцепились друг в друга от ужаса.

– Госпожа Торт!

Двери с грохотом распахнулись. В зал ворвался тёмный ветер, задул свечи и рассыпал карты, словно снежинки.

Жрецы услышали звук, какой издаёт очень большой алмаз, извлекаемый из статуи.

– СПАСИБО.

Подождав какое-то время и убедившись, что ничего уже не происходит, тот жрец, что не был Верховным, наконец нащупал огниво и после нескольких неудачных попыток зажёг свечу.

Жрецы стояли в окружении пляшущих теней возле статуи, в которой теперь зияла дырка в форме очень большого алмаза.

Наконец Верховный Жрец вздохнул и сказал.

– Ну ладно, подумай вот что: а кто, кроме нас, узнает?

– Ага. Как-то не подумал. Эй, слушай, а можно я теперь буду Верховным?

– Твоя очередь только в четверг.

– Ой, да ладно тебе!

Верховный Жрец пожал плечами и снял тиару Верховного Жреца.

– А знаешь, это на самом деле печально, – сказал он, глядя на разорённую статую. – Некоторые просто не умеют прилично вести себя в храме.

Смерть пронёсся через весь мир и снова приземлился на ферме.

Солнце уже клонилось к закату, когда он постучал в дверь кухни. Госпожа Флитворт открыла, вытирая руки о фартук. Она близоруко прищурилась, разглядывая гостя, а затем шагнула назад.

– Билл Дверь? Ну ты даёшь…

– Я ПРИНЁС ВАМ ЦВЕТЫ.

Она уставилась на засохший гербарий.

– И ШОКОЛАДКИ. ГОВОРЯТ, ДАМЫ ТАКИЕ ЛЮБЯТ.

Она уставилась на чёрную коробочку.

– А ЕЩЁ БРИЛЛИАНТ, ОН БУДЕТ ВАМ ЛУЧШИМ ДРУГОМ.

В нём отразились лучи заходящего солнца.

Наконец к госпоже Флитворт вернулся дар речи.

– Билл Дверь, ты к чему это?

– Я ПРИШЁЛ УНЕСТИ ВАС ДАЛЕКО-ДАЛЕКО.

– Правда? И куда же?

До этого места Смерть не продумал.

– А КУДА ХОТИТЕ?

– Я сегодня никуда не пойду, кроме как на танцы, – твёрдо заявила госпожа Флитворт.

Этого Смерть тоже не продумал.

– А ЧТО ЗА ТАНЦЫ?

– На празднике урожая. Не знал? Традиция такая. Когда урожай собран, устраивают праздник, такой день благодарения.

– БЛАГОДАРЕНИЯ КОМУ?

– Чёрт знает. Кажется, никому конкретному. Просто благодарения в целом.

– Я ХОТЕЛ ПОКАЗАТЬ ВАМ ЧУДЕСА. ВЕЛИКИЕ ГОРОДА. ВСЁ, ЧТО ВЫ БЫ ЗАХОТЕЛИ.

– Всё-всё?

– ДА.

– Тогда мы идём на танцы, Билл Дверь. Я на них каждый год хожу. Народ там на меня рассчитывает. Ты знаешь, как это бывает.

– ДА, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

Он взял её за руку.

– Что, уже? Я ещё не готова…

– ПОГЛЯДИТЕ.

Она опустила глаза и увидела, во что теперь одета.

– Это же не моё платье. Оно всё в блёстках.

Смерть вздохнул. Величайшие в истории любовники просто не встречали госпожу Флитворт. Казанунда бы повесился на своей лестнице.

– ЭТО БРИЛЛИАНТЫ. СТОИМОСТЬЮ С ЦЕЛОЕ КОРОЛЕВСТВО.

– Какое именно королевство?

– ЛЮБОЕ.

– Ух!

Бинки легко рысил по дороге к посёлку. После перелётов через бесконечность простая пыльная дорога казалась ему облегчением.