Читать книгу "Мрачный Жнец"

Госпожа Флитворт сидела боком в седле позади Смерти и, шурша обёрткой, изучала содержимое коробочки с «Тёмными чарами».

– Ну вот, – сказала она, – кто-то съел все трюфели с ромом.

Снова зашуршала обёртка.

– И нижний слой тоже. Ну что такое? Кто же ест нижний слой, не закончив с верхним! И наверняка это ты был, потому что в крышке есть картинка и на ней нарисованы трюфели с ромом. А, Билл Дверь?

– МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

– Этот твой большой алмаз тяжеловат. Но милый, – неохотно добавила она. – Где ты его достал?

– У ЛЮДЕЙ, СЧИТАВШИХ ЕГО СЛЕЗОЙ БОГА.

– А это правда слеза?

– НЕТ. БОГИ НЕ ПЛАЧУТ. ОБЫЧНЫЙ УГЛЕРОД, ПОБЫВАВШИЙ ПОД ДЕЙСТВИЕМ БОЛЬШОГО ЖАРА И ДАВЛЕНИЯ, ВОТ И ВСЁ.

– Выходит, в каждом угольке таится алмаз, готовый вырваться наружу?

– ДА, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

Какое-то время тишину нарушало лишь цоканье копыт Бинки. Наконец госпожа Флитворт лукаво сказала:

– Знаешь, не понимаю, что происходит. Я же видела, сколько песку осталось. А ты, значится, подумал: «Старая клюшка-то славная, устрою-ка я ей несколько часов веселья, а потом, когда она меньше всего ожидает, тут я и устрою секир-трава», верно?

Смерть ничего не ответил.

– Я права, да?

– ОТ ВАС НИЧЕГО НЕ СКРОЕШЬ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

– Ха, я полагаю, это должно мне польстить, да? Ведь у тебя, полагаю, нынче много вызовов.

– БОЛЬШЕ, ЧЕМ ВЫ МОЖЕТЕ СЕБЕ ПРЕДСТАВИТЬ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

– Ну в таком случае можешь, если угодно, снова называть меня Ренатой.

На лугу за стрельбищем горел костёр. Смерть увидел, как перед ним двигаются фигуры. Изредка доносился болезненный стон – это кто-то настраивал скрипку.

– Всегда хожу на танцы на празднике урожая, – между делом заметила госпожа Флитворт. – Не плясать, конечно. Я в основном занимаюсь готовкой и всем таким.

– ПОЧЕМУ?

– Ну, кто-то же должен готовить.

– В СМЫСЛЕ, ПОЧЕМУ ВЫ НЕ ТАНЦУЕТЕ?

– Старая я уже, вот почему.

– ВЫ НЕ СТАРШЕ, ЧЕМ ПОЗВОЛЯЕТЕ СЕБЕ СЧИТАТЬ.

– Ха! Да ладно? Такое только болваны говорят. Вечно твердят: «Честное-благородное, вы замечательно сохранились!» Говорят: «Есть ещё порох в пороховницах», «Года не беда, коль душа молода» и всё такое. Бред всё это. Как будто старости можно радоваться! Как будто этой горе-философией зарабатываешь себе очки! Нет, котелок мой ещё варит, как в молодости, но колени уже совсем не те. И спина. И зубы. Попробуй, скажи моим коленям, что они не старше, чем думают, и поглядим, будет ли толк.

– СТОИТ ПОПРОБОВАТЬ.

У костра собиралось всё больше фигур. Смерть заметил полосатые столбы, обмотанные лентами.

– Парни обычно приносят пару дверей от амбаров и сколачивают их вместе, чтобы получился нормальный пол, – сказала госпожа Флитворт. – А затем всё начинается.

– НАРОДНЫЕ ТАНЦЫ? – устало спросил Смерть.

– Ну уж нет. У нас есть достоинство, знаешь ли.

– ПРОСТИТЕ.

– Эй, это же Билл Дверь, верно? – Из сумрака вышла фигура.

– Старина Билл!

– Привет, Билл!

Смерть окружила толпа простодушных лиц.

– ПРИВЕТСТВУЮ, ДРУЗЬЯ.

– А говорили, что ты уехал, – сказал Герцог Боттомли. Он бросил взгляд на госпожу Флитворт, которой Смерть помогал слезть с коня. Он запнулся, пытаясь оценить происходящее.

– А вы выглядите сегодня… очень… блестяще, госпожа Флитворт, – галантно закончил он.

В воздухе пахло тёплой влажной травой. Любительский оркестр всё ещё настраивался под навесом.

Столы на козлах были накрыты такой едой, какую можно назвать словом «трапеза»: пироги со свининой, похожие на обжаренные бастионы, банки с демонически солёным луком, картошка в мундире, утопающая в холестериновом океане сливочного масла. Местные старейшины уже устроились на скамьях и стоически жевали беззубыми ртами с таким видом, будто готовы просидеть тут до утра.

– Приятно видеть, как старики веселятся, – заметила госпожа Флитворт. Смерть поглядел на едоков. Большинство из них были младше его спутницы.

Из густого мрака, докуда не доставал свет костра, донёсся смешок.

– И молодёжь, – спокойно добавила госпожа Флитворт. – В моё время была поговорка про это время года. Как-то вроде… «Пшеницу собрали, амбары полны. Юбчонки задрали, спустили…» Как-то так. – Она вздохнула. – Как летит время, а?

– ДА.

– Знаешь, Билл Дверь, а может, ты и был прав насчёт думать о хорошем. Этой ночью мне намного лучше.

– ДА?

Госпожа Флитворт как бы невзначай глянула на танцпол.

– А девчонкой-то я танцевала хоть куда. Могла всю ночь напролёт плясать. От восхода луны… До захода солнца…

Она развязала ленты, сжимавшие её волосы в тугой пучок, и тряхнула ими, как белоснежным водопадом.

– Думается, вы у нас танцуете, господин Билл Дверь?

– Я ЗНАМЕНИТЫЙ ТАНЦОР, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

В оркестре скрипач кивнул товарищам, сунул скрипку под подбородок и топнул по доскам…

– И-раз! И-два! И-раз, два, три, четыре…

Представьте долину, над которой парит рыжий полумесяц луны. А там, внизу, – круг света вокруг костра.

Тут плясали старые добрые танцы – кадрили, рилы, гопаки и такие хитроумные пляски, что, если раздать танцорам фонари, получилась бы топологическая задача, непосильная современной физике. И даже такие танцы, от которых вроде бы разумные люди начинают орать что-нибудь вроде «Ай-на-нэ!» или «Йих-ха!» и впервые за долгое время не краснеть от этого.

Когда первые павшие выбыли, уцелевшие перешли к польке, мазурке, фокстроту, «Яблочку», а потом к «Груше», «Арбузу», «Дыне» и прочим фруктам. А потом к танцам, в которых люди образуют арку, а другие под ней танцуют – к слову, так в народе отразилась память о казнях. А потом такие танцы, в которых люди образуют круг – это, кстати, так в народе отразилась память о чуме.

И всё это время две фигуры кружили, будто в последний раз.

Скрипач-солист смутно запомнил, что, едва он останавливался переводить дух, из толпы, пританцовывая чечётку, выныривала фигура, и какой-то голос шептал ему в ухо:

– ПРОДОЛЖАЙ. Я В ТЕБЯ ВЕРЮ.

Когда он второй раз замешкался, на половицы перед ним упал алмаз размером с его кулак. А фигурка поменьше плавно отделилась от танцоров и сказала:

– Если твои парни не продолжат играть, Вильям Крантик, я лично всем вам жизнь испорчу.

И вернулась в толчею из тел.

Скрипач опустил глаза на алмаз. На него можно было купить пять любых королевств, какие первыми вспомнятся. Он поспешно загнал его ногой позади себя.

– Что, рука-то уже отваливается? – улыбнулся ему барабанщик.

– Заткнись и играй!

Он вдруг осознал, что на кончиках его пальцев пляшут мелодии, которых сам он в жизни не слыхал. Барабанщик и флейтист тоже это ощутили. Музыка будто лилась в них откуда-то. Они её не играли. Это она играла ими.

– А ТЕПЕРЬ САМОЕ ВРЕМЯ НАЧАТЬ НОВЫЙ ТАНЕЦ.

– Там-там-там-там, тарара-та-рам, – промычал скрипач. Его захватила новая мелодия. Пот лил градом из-под его подбородка.

Танцоры неуверенно закружились, не зная пока, как плясать. Но одна пара двигалась среди них с грацией хищников, полуприсев, сплетя руки и выставив перед собой, словно бушприт смертоносного галеона. На краю танцпола они развернулись, превратившись в вихрь конечностей, казалось, отрицавший человеческую анатомию, и ринулись обратно сквозь толпу.

– Как он называется?

– ТАНГО?

– А это точно законно?

– КАЖЕТСЯ, ДА.

– Потрясающе.

Музыка переменилась.

– А этот я знаю! Это щеботанский танец перед боем быков! Р-раз…

– …И ГОТОВО?

В ритм музыки внезапно понёсся стремительный каскад сухих щелчков.

– Кто играет на маракасах?

Смерть ухмыльнулся.

– МАРАКАСЫ? Я ОБХОЖУСЬ БЕЗ… МАРАКАСОВ.

И вот настал тот час.

Луна на горизонте казалась призраком себя. С другой стороны уже занималась бледная заря нового дня.

Они ушли с танцев.

То, что заставляло оркестр играть без умолку всю ночь, плавно угасло. Музыканты переглянулись. Скрипач Крантик опустил глаза на алмаз. Он никуда не делся.

Барабанщик растирал запястья, пытаясь вернуть рукам жизнь.

Крантик беспомощно посмотрел на измождённых танцоров.

– Ну ладно… – сказал он и в последний раз поднял скрипку.

Госпожа Флитворт со спутником слушали его из тумана, клубившегося вокруг поляны в лучах рассвета.

Смерть узнал этот медленный настойчивый ритм. Он заставлял вспомнить о деревянных фигурках, кружащих сквозь Время, пока не кончится завод пружины.

– ЭТОТ ТАНЕЦ Я НЕ ЗНАЮ.

– Это последний вальс.

– ВРЯД ЛИ ЕСТЬ ТАКОЙ.

– А знаешь, – протянула госпожа Флитворт, – я весь вечер думала: как это случится? Как ты это сделаешь? В смысле, люди же всегда умирают от чего-то, не так ли? Я думала, может, от усталости – но я чувствую себя прекрасно. Я повеселилась, как никогда в жизни, и даже не выдохлась ещё. По правде сказать, Билл Дверь, даже второе дыхание открылось. И я…

Она запнулась.

– Я не дышу, не так ли. – Это был не вопрос. Она поднесла руку к лицу и подула на неё.

– НЕ ДЫШИТЕ.

– Всё ясно. При жизни я никогда так не веселилась… ха! Так что… в какой момент?

– ПОМНИТЕ, КАК ВЫ СКАЗАЛИ «НУ ТЫ ДАЁШЬ»?

– Ага?

– ВОТ ТОГДА Я НА САМОМ ДЕЛЕ ВЗЯЛ.

Госпожа Флитворт уже не слушала. Она осматривала себя так, будто увидела впервые.

– Кажется, ты кое-что поменял, Билл Дверь, – сказала она.

– НЕТ. ПЕРЕМЕНЫ ТВОРИТ ТОЛЬКО ЖИЗНЬ.

– В смысле, я выгляжу моложе.

– ЭТО Я И ИМЕЛ В ВИДУ.

Он щёлкнул пальцами. Бинки перестал жевать траву на опушке и подбежал.

– А знаешь, – сказала госпожа Флитворт, – я часто думала… Часто думала, что у всех есть свой, так сказать, подлинный возраст. Видала я детей, которые в десять лет ведут себя так, словно им тридцать пять. Иные даже рождаются сразу средних лет. И мне приятно думать, что всю жизнь мне было… – она оглядела себя, – ну где-то восемнадцать. Всю жизнь, в глубине души.

Смерть ничего не ответил. Лишь подсадил её на коня.

– Знаешь, если поглядеть, что жизнь творит с людьми, ты уже не кажешься таким страшным, – сказала она нервно.

Смерть щёлкнул зубами. Бинки пошёл шагом.

– А ты не встречал Жизнь, случайно?

– ЧЕСТНО СКАЗАТЬ, НЕ ВСТРЕЧАЛ.

– Наверное, она вся такая белая и искристая. Как буря с грозой в штанах, – предположила госпожа Флитворт.

– ВРЯД ЛИ.

Бинки поднялся в рассветное небо.

– И кстати… смерть всем тиранам! – добавила госпожа Флитворт.

– ДА.

– А куда мы едем?

Бинки перешёл на галоп, но мир вокруг не двигался.

– Отличный у тебя конь. – Голос госпожи Флитворт дрогнул.

– ДА.

– Только что это он делает?

– РАЗГОНЯЕТСЯ.

– Но мы же никуда не движемся…

Они исчезли.

Они появились вновь.

Теперь вокруг был снег и зеленоватый лёд на скалистых горах. То не были старые горы, источенные временем и стихией до плавных горнолыжных склонов. Нет, то были молодые, дерзкие горы-подростки. Такие, у которых есть тайные ущелья и безжалостные расселины. Йодль, спетый одиноким козопасом не в том месте, вызвал бы не весёлое эхо, а пятьдесят тонн снега экспресс-доставкой.

Конь приземлился на сугроб, который по всем законам физики должен был под ним провалиться. Смерть спешился и помог спуститься госпоже Флитворт. Они пошли по снегу к обледенелой дороге, огибавшей склон горы.

– Зачем мы здесь? – спросила душа госпожи Флитворт.

– Я СТАРАЮСЬ НЕ ФИЛОСОФСТВОВАТЬ НА ТАКИЕ ВСЕЛЕНСКИЕ ТЕМЫ.

– В смысле, здесь, на этой горе. На этой территории, – терпеливо поправилась госпожа Флитворт.

– А ЭТО НЕ ТЕРРИТОРИЯ.

– Что же это тогда?

– ИСТОРИЯ.

Они завернули за поворот. Там стоял пони с сумой на спине и жевал ветви куста. Тропа кончалась у вала из подозрительно чистого снега.

Смерть извлёк песочные часы из бездны своей мантии.

– ПОРА, – сказал он и ступил на снег.

Она глядела на него, не решаясь следовать за ним. Уж очень трудно отказываться от привычки иметь твёрдое тело.

А затем поняла, что ей и не нужно идти.

Кое-кто сам вышел навстречу.

Смерть поправил уздечку Бинки и сел в седло. На миг он задержался, изучая две фигурки возле лавины.

Они были уже почти неразличимы, их голоса – не более чем дрожью в воздухе.

– И он только сказал: «ОТНЫНЕ ВАС НИЧТО НЕ РАЗЛУЧИТ НА ВАШЕМ ПУТИ». А я ему: «Каком пути?» А он говорит, мол, не знаю. Что случилось-то?

– Руфус, дорогой, тебе трудно будет в это поверить…

– Так кто был этот парень в маске?

Они оба оглянулись.

Там никого не было.

В той деревеньке в Овцепиках, где умеют плясать правильный моррис, его танцуют всего раз, на рассвете, в первый день весны. Потом, когда наступает лето, его больше не танцуют. Потому что какой смысл? Какой от него тогда толк?

Но в один из дней, когда ночи становятся всё длинней, танцоры пораньше заканчивают работу и достают с антресолей и из сундуков другие костюмы, чёрные, и другие колокольчики. И по одному стекаются в долину под сенью нагих ветвей. Они не разговаривают. Не играет музыка. Трудно представить, что сейчас будет.

Колокольчики не звенят. Они сделаны из магического металла – октирона. Но это не немые колокольчики. Тишина – лишь отсутствие звука. Они же издают противозвук, нечто вроде густо насыщенной тишины.

И тогда, холодным вечером, когда свет иссякает в небесах, среди замёрзших листьев, на сыром ветру, они пляшут другой моррис. Во имя мирового равновесия.

Говорят, обязательно надо плясать оба танца. Иначе лучше уж совсем не плясать.

Ветром Сдумс шагал через Латунный мост. Настало то время суток, когда ночные жители Анк-Морпорка ложились спать, а дневные только просыпались. В кои-то веки кругом почти не было ни тех, ни других.

Ветрома что-то тянуло сюда, в это место, в эту ночь, сейчас. Не то чувство, когда он предчувствовал свою смерть. Скорее, ощущение, когда шестерню вставляют в часы, – всё начинает вращаться, распрямляется пружина, и именно здесь тебе самое место…

Он остановился и наклонился через ограду. Тёмная вода, или, вернее, текучая грязь, чавкала у подножия каменных опор. Есть старинная легенда… как там оно? Если бросить монетку в Анк с Латунного моста, обязательно вернёшься? Или там надо блевануть в Анк? Нет, кажется, первое. Что ж, большинство горожан, уронивших монету в реку, обязательно вернутся – за монетой, конечно.

Из тумана вышел силуэт. Ветром напрягся.

– Доброе утро, господин Сдумс.

Ветром расслабился.

– А, сержант Колон? Я думал, вас тут нет.

– Да, это я, вашество, – бодро откликнулся часовой. – Такой вот я легавый, вечно появляюсь, когда не ждут.

– Я гляжу, ещё одна ночь прошла, и мост по-прежнему на месте. Отличная работа, сержант.

– А я всегда говорю: бдительность лишней не бывает.

– Уверен, горожане могут мирно спать друг у друга в постели, зная, что никто не стащит у них мост весом в пять тысяч тонн, – продолжил Ветром.

В отличие от гнома Модо, сержант Колон знал, что значит «ирония». Он считал, что это когда что-нибудь уронят. Он с уважением улыбнулся Ветрому.

– Надо быть находчивым, чтобы опережать современных международных преступников, господин Сдумс, – ответил он.

– Молодец. Эм-м. А вы, эм-м, не видели тут вокруг никого?

– Ночью всё как будто мертво, – ответил сержант. Затем вспомнил, с кем говорит, и добавил: – Без обид.

– Ага.

– Ну, я пойду тогда, – сказал сержант.

– Славно. Славно.

– Вы в порядке, господин Сдумс?

– Славно. Славно.

– Не будете больше в реку бросаться?

– Не буду.

– Точно?

– Да.

– Ну ладно. Тогда спокойной ночи. – Он вдруг спохватился: – Ой, скоро голову свою забуду! Один малый просил вам это передать. – Он протянул ему жёваный конверт.

Ветром вгляделся в туман.

– Какой малый?

– Вот этот… ой, уже пропал. Высокий такой. Странного вида.

Ветром развернул бумажку и прочитал:

«УУУУииииУУУУиииииУУУУииии».

– Ага, – сказал он.

– Что, дурные новости? – спросил сержант.

– Это как посмотреть, – ответил Ветром.

– А. Ясно. Ладно. Ну… тогда доброй ночи.

– Всего хорошего.

Сержант Колон на миг замешкался, затем пожал плечами и пошёл дальше.

Когда он ушёл, тень позади Сдумса пошевелилась и улыбнулась.

– ВЕТРОМ СДУМС?

Ветром не стал оборачиваться.

– Да, а что?

Уголком глаза Ветром увидел, как на парапет легли костяные руки. Раздался звук, какой издаёт фигура, пытаясь устроиться поудобнее, а затем спокойная тишина.

– Ага, – сказал Ветром. – Полагаю, мне следует пройти с вами?

– Я НЕ ТОРОПЛЮ.

– А мне казалось, вы всегда пунктуальны.

– В НАШЕМ СЛУЧАЕ ПАРА ЛИШНИХ МИНУТ НИЧЕГО НЕ ИЗМЕНИТ.

Ветром кивнул.

– Я повстречал таких людей, о которых даже не подозревал. Я столько всего переделал. Я наконец-то познал, кто такой Ветром Сдумс на самом деле.

– И КТО ЖЕ ОН?

– Ветром Сдумс.

– ПОЛАГАЮ, ЭТО БЫЛО ПОТРЯСЕНИЕМ.

– Ну да.

– ВСЕ ЭТИ ГОДЫ ВЫ ДАЖЕ НЕ ПОДОЗРЕВАЛИ ОБ ЭТОМ.

Ветром Сдумс знал, что такое ирония на самом деле, и даже про сарказм был в курсе.

– Вы очень любезны, – проворчал он.

– ПОЖАЛУЙ.

Ветром снова поглядел в реку.

– Славно было, – сказал он. – После стольких лет… Хорошо быть полезным.

– ДА. НО ПОЧЕМУ?

Ветром удивился.

– Не знаю. Почём мне знать? Наверное, потому, что мы в этом мире все заодно. Потому что мы не бросаем своих. Потому что я понял, как давно я был мёртв. Потому что всё что угодно лучше, чем быть одиноким. Потому что люди – это люди.

– А ШЕСТЬ ПЕНСОВ – ЭТО ШЕСТЬ ПЕНСОВ. НО ПШЕНИЦА – НЕ ПРОСТО ПШЕНИЦА.

– Правда?

– ДА.

Ветром присел. Камни моста ещё не остыли после жаркого дня. К его изумлению, Смерть присел рядом.

– ПОТОМУ ЧТО ВЫ – ЭТО ВСЁ, ЧТО У ВАС ЕСТЬ, – сказал Смерть.

– Что? А. Да. И это тоже. А вокруг только огромная и безразличная вселенная.

– ВАС ЖДЁТ СЮРПРИЗ.

– Одной жизни слишком мало.

– ОЙ, НЕ ЗНАЮ.

– Хм-м?

– ВЕТРОМ СДУМС?

– Что?

– ВОТ ТАКОЙ БЫЛА ТВОЯ ЖИЗНЬ.

И с великим облегчением, неизменным оптимизмом и ощущением, что в целом могло быть и хуже, Ветром Сдумс умер.

Где-то в ночи Редж Башмак огляделся, достал потрёпанную кисть и баночку краски из пиджака и начертал на подходящей стене:

«Внутри каждого живого прячется покойник, ждущий освобождения…»

И вот тогда всё закончилось. Конец.

Смерть стоял у окна своего мрачного кабинета, глядя в сад. В его покойных владениях ничто не двигалось. Тёмные лилии цвели у пруда с форелью, которую ловили гипсовые гномики-скелетики. Вдали высились горы.

Тут был его мир. Не отмеченный ни на одной карте.

Но теперь в нём как будто чего-то не хватало.

Смерть выбрал себе косу на стойке в большом зале. Прошёл мимо огромных часов без стрелок и вышел наружу. Прошагал через чёрный цветник, где Альберт возился с ульями, и вышел к небольшому валу на окраине сада. Вдали, до самых гор, земля не сформировалась – она была твёрдой, в каком-то смысле реальной, но он не находил причин придавать ей какую-то форму.

До этого момента.

Позади него появился Альберт, пара чёрных пчёл всё ещё кружила у его головы.

– Что это вы делаете, хозяин? – спросил он.

– ВСПОМИНАЮ.

– Ась?

– Я ПОМНЮ, КАК ВСЁ ЭТО БЫЛО ЛИШЬ ЗВЁЗДАМИ.

Как же там было? Ах да…

Он щёлкнул пальцами. Появились поля, а затем плавные изгибы холмов.

– Золотистые, – заметил Альберт. – Очень миленько. Всегда считал, что нам тут немного цвета не хватает.

Смерть покачал головой. Всё ещё чего-то не хватало. И тут он наконец понял. Часы жизни, огромный зал, наполненный рокотом утекающих жизней, – дело грамотное и нужное, без него не было бы должного порядка. Но…

Он щёлкнул пальцами вновь, и подул ветерок. Поля заколыхались, волна за волной проносилась по склонам.

– АЛЬБЕРТ?

– Да, хозяин?

– НЕТ ЛИ У ТЕБЯ КАКОЙ-НИБУДЬ РАБОТЫ СЕЙЧАС? ЧЕМ-НИБУДЬ ЗАНЯТЬСЯ?

– Кажется, нет, – ответил Альберт.

– В СМЫСЛЕ, ПОДАЛЬШЕ ОТСЮДА.

– Ага. Я понял, вы хотите побыть одни, – догадался Альберт.

– Я ВСЕГДА ОДИН. НО ИМЕННО СЕЙЧАС Я ХОЧУ БЫТЬ ОДИН НАЕДИНЕ С СОБОЙ.

– Ясно. Я тогда пойду и, ну, займусь всякой мелочовкой по дому, – кивнул Альберт.

– ДАВАЙ.

Смерть постоял в одиночестве, наблюдая, как пшеница пляшет на ветру. Конечно, это лишь метафора. Люди – не просто урожай. Они метались толпой в своих крошечных жизнях, движимые буквально часовым механизмом, и наполняли свои дни от края до края отчаянными попытками жить. И с точки зрения вечности все их жизни были одной длины, даже самые долгие и самые короткие.

Где-то в глубине возразил голос Билла Двери: «А с точки зрения владельца, длинные лучше!»

– ПИСК.

Смерть опустил взгляд. У его ног стояла фигурка.

Он наклонился, поднял её и поднёс к пытливым глазницам.

– Я ТАК И ЗНАЛ, ЧТО КОГО-ТО УПУСТИЛ.

Смерть Крыс кивнул.

– ПИСК?

Смерть покачал головой.

– Я НЕ МОГУ ТЕБЯ ОСТАВИТЬ, – сказал он. – У МЕНЯ ЖЕ НЕ ФИРМА С СОТРУДНИКАМИ.

– ПИСК?

– А ТЫ ПОСЛЕДНИЙ?

Смерть Крыс разжал костлявую лапку. Оттуда вылез крохотный Смерть Блох, смущённый, но гордый.

– НЕТ УЖ. ТАКОГО НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ. Я НЕУМОЛИМ. Я СМЕРТЬ… Я ОДИН.

Он поглядел на Смерть Крыс.

Вспомнил Азраила в его обители одиночества.

– СОВСЕМ ОДИН…

Смерть Крыс поднял на него глазнички.

– ПИСК?

Представьте высокую тёмную фигуру среди пшеничных полей.

– НЕТ, ТЕБЕ НЕЛЬЗЯ ЕЗДИТЬ НА КОШКЕ. НУ КАКАЯ СМЕРТЬ ЕЗДИТ НА КОШКАХ? СМЕРТЬ КРЫС ДОЛЖЕН ЕЗДИТЬ НА КАКОЙ-НИБУДЬ СОБАКЕ.

Представьте ещё больше полей, тянущихся до самого горизонта, плавно изгибаясь волнами…

– НЕ СПРАШИВАЙ, МНЕ-ТО ОТКУДА ЗНАТЬ? НА ТЕРЬЕРЕ, НАПРИМЕР.

…пшеничные поля, живые, что-то шепчущие на ветру…

– ЛАДНО. И ПУСТЬ СМЕРТЬ БЛОХ ТОЖЕ НА НЁМ ЕЗДИТ. УБЬЁМ ДВУХ ЗАЙЦЕВ ОДНИМ ВЫСТРЕЛОМ.

…дожидаясь круговорота времён года.

– МЕТАФОРИЧЕСКИ.

А в конце всех историй Азраил, который знал ответ, подумал: «Я ПОМНЮ, КАК ВСЁ ЭТО СЛУЧИТСЯ ВНОВЬ».