Читать книгу "Мрачный Жнец"

– Мы уже как раз заканчивали, – сказал Башмак. – Давай представлю. Народ, это… – Он запнулся.

– Сдумс. Ветром Сдумс.

– Наш брат Ветром! – подхватил Башмак. – Поприветствуйте его, как принято в «Новом начале»!

Раздался нестройный хор смущённых «приветов». Рослый и очень волосатый юноша, сидевший с краю, поймал взгляд Ветрома и театрально закатил жёлтые глаза – мол, понимаю, каково это.

– Это брат Артур Подмиг…

– Граф Неспиртату! – резко поправил его женский голос.

– И сестра Дорин… то есть графиня Неспиртату, конечно…

– Графиня в уосхищении, – произнёс тот же голос, и низенькая коренастая женщина, сидевшая рядом с низеньким коренастым графом, протянула ручку, усеянную кольцами. Сам же граф натужно улыбнулся Ветрому. Одет он был, похоже, в театральный костюм, который был ему на несколько размеров велик.

– И брат Шлёппель…

Этот стул пустовал. Но низкий голос из темноты под ним ответил:

– Добрый вечерочек!

– И брат Люпин. – Мохнатый мускулистый юноша с длинными клыками и острыми ушами крепко пожал Ветрому руку.

– И сестра Друлль. И брат Горпер. И брат Иксолит.

Ветром пожал несколько разновидностей рук.

Брат Смолит протянул ему пожелтевший листок бумаги.

На нём было написано: «УуууИиииУууу-ИиииУуууИиии».

– Извини, сегодня больше никого нет, – продолжил Башмак. – Я стараюсь как могу, но, похоже, многие люди просто не готовы бороться.

– Эм-м… в смысле, мертвецы? – спросил Ветром, всё ещё разглядывая записку.

– Всё из-за апатии, вот что я скажу, – вздохнул Башмак. – Ну как может наше движение расти и развиваться, если они просто будут лежать себе в гробах?

За спиной Башмака Люпин начал подавать знаки – мол, «не заводи его», но Ветром не умел вовремя остановиться.

– Какое движение? – спросил он.

– За Права Мёртвых, – гордо провозгласил Редж. – Я тебе листовку дам.

– Но погоди, ведь у мёртвых нет никаких прав? – уточнил Ветром. Краем глаза он заметил, как Люпин хлопнул по лбу ладонью.

– В этом ты чертовски прав! – сказал Люпин с убийственно серьёзным видом. Башмак покосился на него.

– Это всё апатия, – повторил он. – Всегда одно и то же. Стараешься для людей, а они и пальцем не шевельнут. Стоит тебе помереть, и про тебя начинают говорить всякое. И забирают всё твоё имущество. А ещё…

– Я думал, когда большинство людей умирает, они… ну… умирают, и всё, – заметил Ветром.

– Они просто ленятся, – заявил Башмак. – Им лень по-настоящему бороться.

Ветром никогда ещё не видел столь удручённого человека. Казалось, Редж Башмак просел на пару дюймов под тяжким грузом угнетения.

– А как тафно ты не-жив, Уэтром? – жизнерадостно спросила Дорин.

– Да совсем недолго, – ответил Сдумс, радуясь смене темы. – Должен заметить, вышло совсем не так, как я представлял.

– Привыкнешь, – хмуро посулил Артур Подмигинс, он же граф Неспиртату. – В этом суть не-жизни. Это проще, чем упасть с утёса. Мы все тут нежить.

Люпин кашлянул.

– Ну, кроме Люпина, – поправился Артур.

– Я, так сказать, почётный член общества нежити, – кивнул Люпин.

– В качестве оборотня, – пояснил Артур.

– Я сразу понял, что он оборотень, как только увидел, – кивнул Ветром.

– Каждое полнолуние превращаюсь, – вздохнул Люпин.

– Отрастает шерсть, начинаешь выть… – понимающе продолжил Ветром.

Все покачали головами.

– Эм-м, нет, – поправил Люпин. – Скорее, прекращаю выть, а шерсть выпадает. И это до жути неприятно.

– Но разве в полнолуние оборотни не…

– Проблема Люпина в том, – пояснила Дорин, – тшто он у нас как бы с протиуоположной стороны.

– От природы-то я волк, – сказал Люпин. – Забавно, правда? Но каждое полнолуние превращаюсь в человека-волка. Всё остальное время я… ну, просто волк.

– Божечки, – посочувствовал Ветром. – Тебе, должно быть, очень тяжело.

– Труднее всего со штанами, – поделился Люпин.

– Эм-м… что?

– Понимаешь, людям-оборотням проще. Они просто остаются в одежде. Конечно, она может порваться, но, по крайней мере, она при них, верно? Но стоит мне завидеть полную луну, и через минуту я уже хожу на двух ногах и разговариваю, а вот штанов при этом под рукой обычно не бывает. Приходится хранить парочку в укромном месте. Господин Башмак…

– Зови меня просто Редж!

– …разрешил мне прятать штаны у него на работе.

– А я работаю в морге на Улице Вязов, – пояснил Башмак. – И не стыжусь этого. Даже удаётся иногда спасти брата или сестру.

– В смысле, как спасти? – не понял Ветром.

– Так это же я леплю визитки под крышки гробов, – ответил Башмак. – Никогда не знаешь, что выйдет. Стоит попробовать.

– И часто срабатывает? – поинтересовался Ветром, оглядывая комнату. Он намекал, что комната довольно просторная, а в ней всего восемь людей – девять, если считать голос из-под стула, на слух вполне человеческий.

Дорин и Артур переглянулись.

– С Артуром сработало, – заметила Дорин.

– Извините, – Ветром повернулся к ним, – мне показалось, что… вы двое, часом… не вампиры?

– В точку, – подтвердил Артур. – К сожалению.

– Ха! Не гофори так, – надменно перебила Дорин. – Ты толшен гордиться благородным происхоштением.

– Толшен? – передразнил Артур.

– Вас, наверное, покусала летучая мышь? – спешно поинтересовался Ветром, стараясь не стать причиной семейной ссоры.

– Юрист нас покусал, – вздохнул Артур. – Пришло мне, значит, солидное такое письмо. Ну, знаешь, с жирной восковой печатью и всем таким. Бла-бла-бла… ваш прапрадядя… приносим глубочайшие… бла-бла-бла… вы единственный живой родственник… Только что был Артур Подмигинс, владелец молодой и быстро развивающейся фруктовой лавки, раз – и вот я граф Носпиртату, владелец пятидесяти акров земли на обрыве, на котором и коза не удержится, и замка, откуда даже тараканы сбежали. И в нагрузку письмо от тамошнего бургомистра – не заглянете ли обсудить налоговую задолженность за триста лет.

– Ненавижу юристов, – произнёс голос из-под стула. Звучал он печально и глухо. Ветром невольно поджал ноги под собственный стул.

– Но замок был фесьма хорош! – заметила Дорин.

– Ага, отличная груда плесневелых камней, – возразил Артур.

– Оттуда прекрасный уид.

– Ага, через дыры в каждой стене, – ответил Артур, у которого, похоже, наболело. – Надо было догадаться, что дело нечисто, прежде чем ехать его смотреть. Я сразу повернул обратно, помнишь? Ещё подумал, ну вот, четыре дня впустую, а мог бы фрукты продавать, самый сезон. Ни о чём другом и не думал. И вдруг просыпаюсь в темноте в каком-то ящике, нашарил кое-как спички, зажёг одну, а в считанных вершках от моего носа – эта вот визитка. И там написано…

– «Хватит молча лежать и терпеть», – с гордостью вспомнил Башмак. – Одна из моих первых.

– Ну, исфини, что я должна была поделать? – напряглась Дорин. – Ты лежал и не тфигался целых три дня!

– Жрец тогда был в шоке, надо сказать, – добавил Артур.

– Ой, эти жрецы! – воскликнул Башмак. – Все они одинаковы. Твердят, что после смерти тебя ждёт жизнь вечная, но стоит тебе и впрямь её попробовать – и у них физиономии вытягиваются!

– И жрецов тоже не люблю, – произнёс голос из-под стула. Ветром задумался, слышит ли его кто-нибудь ещё.

– Никогда не забуду лицо преподобного Велигара, – хмуро продолжил Артур. – Я в тот храм тридцать лет ходил. Меня в пастве уважали. А теперь я и подумать не могу хоть шагу ступить в религиозное заведение – сразу нога болеть начинает.

– Да, но и он нехорошие вещи сказал, когда ты поднял крышку, – вставила Дорин. – Он всё-таки жрец. Им даже знать такие слова не полагается.

– А я любил ходить в тот храм, – мечтательно заявил Артур. – В нём было чем заняться по средам.

Ветром Сдумс про себя подметил, что она вдруг научилась выговаривать «в».

– А вы тоже вампирша, госпожа Под… простите… графиня Носпиртату? – спросил он вежливо.

– Уоистину, – улыбнулась она.

– По мужу, – уточнил Артур.

– А так бывает? Я думал, нужно, чтобы тебя укусили… – удивился Ветром.

Голос под стулом хихикнул.

– С чего бы мне вдруг кусать женщину, на которой я тридцать лет женат? – возмутился граф. – Бред какой-то.

– Супруга толшна разделять хобби супруга, – добавила Дорин. – Это позфоляет браку оставаться интересным.

– Да кому нужен интересный брак? Я никогда не просил интересный. Вот в чём проблема: в наши дни люди рассчитывают, что всё будет интересным, даже брак, – простонал Артур. – И никакое это не хобби. Ты же знаешь, меня весь этот вампиризм не вставляет. На солнце выходить нельзя, чеснок есть нельзя, побриться нормально и то нельзя…

– А почему побриться… – начал было Ветром.

– Потому что зеркалом пользоваться нельзя, – ответил Артур. – Я думал, хоть превращение в летучую мышь выйдет интересным, но местные совы им проходу не дают. А ещё это… ну, знаете… насчёт крови… – Он запнулся.

– Артуру никогда не утафалось зафодить знакомстфа с людьми, – закончила Дорин.

– Но больше всего бесит, что надо всё время носить парадный костюм, – продолжил Артур и покосился на Дорин. – Я сомневаюсь, что уж это-то обязательно.

– Отшень фажно подтершифать традиции, – возразила Дорин.

Помимо непостоянного – то он есть, то нет – «вампирского» акцента, Дорин дополнила свой образ вечерним платьем, которое, видимо, сочла подобающим для женщины-вамп – чёрным и обтягивающим, как перчатка, а также длинными чёрными волосами с треугольной челкой и бледным гримом. От природы же она уродилась невысокой, пухлой, румяной и кучерявой, и скрыть это никак не удавалось.

– Надо было оставаться в том гробу, – простонал Артур.

– Нет-нет! – возразил Башмак. – Это путь наименьшего сопротивления. Нашему движению нужны ребята вроде тебя, Артур. Нужно подавать пример. Вспомни наш девиз!

– Какой из девизов, Редж? – устало спросил Люпин. – У нас их много.

– Нежить – да, неважный – нет! – напомнил Редж.

– Понимаешь, вообще-то он нам добра желает, – пояснил Люпин, когда собрание наконец разошлось.

Они со Сдумсом вышли в серые лучи рассвета. Чета Носпиртату убыла пораньше, прежде чем солнечный свет добавил Артуру проблем, а Башмак ушёл, по его словам, на митинг.

– Он ходит на кладбище за храмом Мелких Богов и орёт там лозунги, – пояснил Люпин. – Называет это «пробуждением самосознания», но не припомню, чтобы кто-нибудь пробудился.

– А кто был под стулом? – поинтересовался Ветром.

– Шлёппель, – сказал Люпин. – Мы думаем, он страшила.

– А страшилы разве нежить?

– Он не уточнял.

– Кто-нибудь его видел? Я слышал, что страшилы прячутся где-нибудь под кроватью или там в шкафах, а потом внезапно выскакивают на людей.

– Да, прячется он знатно. Но, похоже, не любит выскакивать, – сказал Люпин.

Ветром задумался над этим. Страшила-агорафоб? Ну вот, теперь полный набор.

– Подумать только, – сказал он непонятно о чём.

– Мы ходим в клуб, только чтобы порадовать Реджа, – признался Люпин. – Дорин говорит, если мы бросим, это разобьёт ему сердце. А знаешь, что самое ужасное?

– Ну-ну? – заинтересовался Ветром.

– Иногда он приносит гитару и заставляет нас петь что-нибудь типа «Улицы Анк-Морпорка» или «Мы всё преодолеем»[12]12
  Эта песня существует на разных языках и распространена во всех мирах мультивселенной. Поющие её со временем взрослеют, и уже следующее поколение поёт «Мы всё преодолеем», протестуя против них.


[Закрыть]. Это кошмар.

– Не умеет петь, да? – спросил Ветром.

– Петь-то ещё ладно. Ты когда-нибудь видел, как зомби играет на гитаре? Приходится потом собирать его пальцы по всей комнате. Стыдоба просто, – вздохнул Люпин. – Кстати, сестра Друлль – вурдалак. Если предложит угостить тебя мясным пирогом, лучше откажись.

Ветром вспомнил неприметную скромную старушку в бесформенном сером платье.

– Ой, божечки, – сказал он. – Хочешь сказать, она их печёт с человечиной?

– Что? Нет-нет. Просто готовит она ужасно.

– А-а.

– А брат Смолит, наверное, единственный в мире банши-заика. Так что вместо того, чтобы сидеть на крышах и вопить, пророча людям смерть, он просто пишет им записки и подсовывает под двери…

Ветром вспомнил это грустное вытянутое лицо:

– Мне он тоже записку дал.

– Мы стараемся его подбодрить, – сказал Люпин. – Уж очень он неуверенный в себе.

Вдруг он резким движением руки прижал Ветрома к стене.

– Тихо!

– Что?

Уши Люпина зашевелились, ноздри раздулись.

Жестом велев Ветрому стоять на месте, чело-оборотень бесшумно скользнул по переулку до перекрёстка с другим, ещё более узким и грязным. Он замер на миг, а затем резко сунул мохнатую руку за угол.

Кто-то ойкнул. Рука Люпина выдернула брыкающегося мужчину. Под рваной рубахой Люпина напряглись мускулы, он поднял пленника на уровень своих клыков.

– Ты собирался напасть на нас, не так ли? – спросил Люпин.

– Кто, я?

– Я учуял твой запах, – спокойно продолжил Люпин.

– Да я бы ни за что…

– Знаешь, а волки так никогда не поступают. – Люпин вздохнул.

Пленник болтался у него в руке.

– Эй, да ладно? – сказал он.

– Мы дерёмся открыто, морда к морде, клыки на клыки, – продолжил Люпин. – Не бывало ещё такого, чтобы волки устроили за скалами засаду и пытались ограбить прохожего барсука.

– Можно я пойду?

– А может, тебе глотку порвать?

Грабитель поглядел в жёлтые глаза и прикинул свои шансы против двухметрового мужика с такими зубами.

– А я могу выбрать, да?

– Мой товарищ, – Люпин указал на Ветрома, – между прочим, зомби…

– Ну, я вряд ли могу считаться настоящим зомби. Кажется, для этого надо съесть какую-то рыбу и корешки…

– …а ты же знаешь, что зомби делают с людьми, да?

Бедняга попытался кивнуть, хотя лапища Люпина держала его прямо под подбородком.

– Ага-а-а, – выдавил он.

– Так вот, сейчас он на тебя внимательно посмотрит – и если ещё хоть раз потом увидит…

– …То скажу: «О, я тебя знаю!», – пробормотал Ветром.

– …То он с тобой разберётся. Верно, Ветром?

– Что? Ах да. Всё верно. Брошусь, как молния, – неохотно подтвердил Ветром. – А теперь будь хорошим мальчиком и беги, ладно?

– Лады-ы-ы, – протянул незадачливый грабитель. А про себя думал: «Енти глазища! Прям как буравчики!»

Люпин отпустил его. Тот грохнулся на брусчатку, с ужасом поглядел на Ветрома напоследок и был таков.

– Эм-м, а что именно зомби делают с людьми? – спросил Ветром. – Похоже, мне стоит это знать.

– Рвут их в клочья, как бумагу, – пояснил Люпин.

– Ой, да? Ясно, – сказал Ветром. Дальше они шли молча.

Ветром всё думал: «Ну почему я? В городе наверняка умирают сотни людей каждый день. Бьюсь об заклад, у них-то таких проблем нет. Они просто закрывают глаза – и просыпаются, переродившись в новом теле, или в каком-нибудь раю, или, может, в каком-нибудь аду. Или отправляются на пир богов в великий зал – как по мне, так себе идея. Боги сами по себе ещё туда-сюда, но приличному человеку не стоит садиться за стол с такими типами. Йен-буддисты считают, что ты просто становишься очень богат. А в какой-то клатчской религии считается, что ты попадаешь в дивный сад, полный юных красавиц, – как по мне, звучит не очень-то благопристойно…»

Ветром невольно задумался, нельзя ли перейти в гражданство Клатча после смерти.

И именно в этот момент брусчатка оказалась у него перед носом.

Обычно так говорят, когда метафорически намекают, что кто-то грохнулся лицом вниз. Но в этом случае брусчатка буквально оказалась прямо перед ним. Она взметнулась фонтаном, бесшумно покружила в воздухе над переулком, а затем камнем рухнула вниз.

Ветром вылупился на неё. Как и Люпин.

– Да уж, такое нечасто увидишь, – заметил чело-оборотень. – Кажется, я ещё ни разу не видал, чтобы камни летали.

– Или чтобы камни падали, как камни, – добавил Ветром. Он поддел один булыжник мыском ноги. Тот притворился, что вполне доволен ролью, уготованной ему гравитацией.

– Ты же волшебник…

– Бывший волшебник, – поправил Ветром.

– Волшебник, так или иначе. Скажи, что это могло быть?

– Полагаю, это так называемый необъяснимый феномен, – весомо заключил Ветром. – Они почему-то в последнее время часто случаются. Хотел бы я знать, почему.

Он снова потыкал булыжник. Тот не изъявлял желания снова полетать.

– Кажется, мне пора уходить, – сказал Люпин.

– А каково это, быть чело-оборотнем? – спросил Ветром.

Люпин пожал плечами:

– Одиноко.

– Хм-м?

– Трудно вписаться, знаешь ли. Пока я волк, я помню, каково быть человеком, и наоборот. Ну вот… в смысле… порой… порой, когда я в форме волка, я бегу в холмы… зимой, понимаешь, когда на небе полумесяц, снежок хрустит, холмы тянутся без конца и края… а другие волки, ну, они чувствуют то же, но не знают этого так, как я. Я чувствую и знаю одновременно. Никто другой не представляет, каково это. В этом и проблема. Знать, что других таких нет…

Ветром осознал, что стоит на краю пропасти, полной печали. В такие моменты он не знал, что сказать.

– К слову… – повеселел Люпин, – а каково это, быть зомби?

– Неплохо. Могло быть хуже.

Люпин кивнул.

– Увидимся, – сказал он и ушёл прочь.

На улицах уже становилось людно – произошла смена вахты с ночных на дневных обитателей Анк-Морпорка. Все они шарахались от Сдумса. Люди не толкаются с зомби, если могут этого избежать.

Он дошёл до ворот Университета, стоявших нараспашку, и вернулся к себе в спальню.

Если он собирается съезжать отсюда, нужны деньги. Он за долгие годы немало скопил. Оставил ли он завещание? Он смутно помнил, что делал в последние лет десять. Может, и оставил. А может, даже в маразме завещал все деньги себе самому? Хорошо бы. Вроде ещё не было в истории случаев, чтобы кто-то оспаривал собственное завещание…

Он приподнял половицу в ногах кровати и достал кошелёк монет. Кажется, он их копил на старость.

Тут ещё был ежедневник. Помнится, он был рассчитан на пять лет записей, а в итоге получилось, что Ветром зря потратил – он быстро прикинул в уме – да, примерно три пятых его цены. Даже больше, если подумать. Он не так часто туда писал. Сдумс уже давно не совершал ничего достойного увековечивания – или даже того, что помнил бы к вечеру. В основном тут были фазы луны, списки религиозных празднований да местами – прилипшие к страницам леденцы.

Под половицей было и кое-что ещё. Он пошарил в пыльном подполе и нашёл пару гладких шаров. Достав на свет, он с удивлением их оглядел. Затем встряхнул и полюбовался кружением крохотных снежинок. Прочитал надпись и отметил, что она скорее похожа на рисунок, имитирующий надпись. Сунув руку в подпол, он достал ещё один предмет: гнутое металлическое колёсико. Просто маленькое колёсико. А рядом с ним – разбитый шар.

Ветром уставился на них.

Конечно, в последние тридцать лет он пребывал на грани маразма, пару раз надевал трусы поверх штанов и порой ронял слюни, но… он что, собирал коллекцию сувениров? И колёсиков?

Позади него кто-то прокашлялся.

Ветром сбросил таинственные предметы обратно в подпол и оглянулся. Комната пустовала, но за открытой дверью будто бы мерещилась тень.

– Добрый день? – позвал он.

Низкий, рокочущий, но очень неуверенный голос произнёс:

– Енто просто я, господин Сдумс.

Ветром наморщил лоб, пытаясь вспомнить, кто это.

– Шлёппель? – спросил он.

– В точку.

– Страшила?

– В точку?

– У меня за дверью?

– В точку.

– Но зачем?

– Дверь очень уютная.

Ветром подошёл к двери и осторожно закрыл её. За дверью ничего не было, кроме облупившейся штукатурки, но ему померещилось в воздухе движение.

– Теперь я под кроватью, господин Сдумс, – произнёс голос Шлёппеля, действительно, из-под кровати. – Вы не против?

– Я-то не против. Ничего страшного. Но разве тебе не нужно прятаться где-нибудь в чулане? В моё время страшилы прятались именно там.

– Трудно найти хороший чулан, господин Сдумс.

– Ну, ладно, – вздохнул Ветром. – Всё, что под кроватью, – твоё. Чувствуй себя как дома, или как-то так.

– Если вы не против, господин Сдумс, я бы снова спрятался за дверью.

– Хорошо-хорошо.

– Будьте добры, закройте глаза на секундочку.

Ветром послушно зажмурился.

В воздухе снова что-то шевельнулось.

– Уже можно смотреть, господин Сдумс.

Ветром открыл глаза.

– Батюшки, – произнёс голос Шлёппеля, – у вас тут даже крючок для пальто есть! Тут всё, что нужно!

Ветром понаблюдал, как латунные навершия в изголовье кровати отвинчиваются сами собой.

Пол содрогнулся.

– Что же это творится, а, Шлёппель? – спросил он.

– Это избыток жизненной силы, господин Сдумс.

– Погоди, так ты знаешь?

– Ну да. Ого-го, да тут есть замок, и ручка, и латунная накладка, и всё прочее…

– Что значит «избыток жизненной силы»?

– …и даже петли, они даже с доводчиком! У меня никогда не было двери с…

– Шлёппель!

– Ой, да просто жизненная сила, господин Сдумс. Ну, знаете такую силу, которая есть во всём живом? Я думал, волшебники смыслят в таких делах.

Ветром Сдумс открыл рот и хотел сказать что-то вроде «Конечно, смыслим», а затем осторожно выведать, о чём таком говорит страшила. Но тут он вспомнил, что больше не обязан так себя вести. Так он поступил бы при жизни, но, что бы ни говорил Редж Башмак, мертвецу нет нужды быть гордым и упрямым. Разве что слегка закоченелым.

– Ни разу об этом не слышал, – признался он. – А отчего она в избытке?

– Без понятия, – ответил Шлёппель. – Очень странно, нынче ведь не сезон. Сейчас, наоборот, всё увядать должно.

Пол снова содрогнулся. Половица, под которой хранились небогатые сокровища Ветрома, крякнула и принялась обрастать побегами.

– В каком смысле нынче не сезон? – уточнил Ветром.

– Обычно жизненной силы больше по весне, – пояснил голос из-за двери. – Из земли растут подснежники и всё такое.

– Никогда об этом не слыхал, – заворожённо сказал Ветром.

– А я думал, волшебники всё про всё знают.

Ветром поглядел на свою шляпу волшебника. Погребение и рытьё подземных ходов не лучшим образом сказались на ней – впрочем, после ста лет ношения она и так не была последним писком моды.

– Век живи – век учись, – сказал он.

И снова рассвет. Петух Сирил встрепенулся на насесте.

В полумраке белела надпись мелом.

Он сосредоточился.

Глубоко вдохнул.

– Ру-ка-ле-фу-у!

Что ж, проблему с памятью решили, осталось что-то сделать с дислексией.

Высоко на горных лугах ветер дул сильно, а близкое солнце светило ярко. Билл Дверь сновал туда-сюда по скошенной траве на склоне, словно ткацкий челнок по зелёной пряже. Он пытался вспомнить, ощущал ли когда-нибудь прежде ветер и солнечный свет. Ну, в принципе, должен был ощущать. Но никогда не воспринимал вот так – то, как ветер овевает тебя, как от солнца становится жарко. Не ощущал, как проходит Время.

И несёт его с собой.

В дверь амбара тихонько постучали.

– ДА?

– Давай, спускайся, Билл Дверь.

Он спустился в темноту и открыл дверь.

Госпожа Флитворт прикрывала свечу рукой.

– Эм-м… – сказала она.

– ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ?

– Можешь перебраться в дом, если хочешь. На вечер. Только не на ночь, конечно. В смысле, мне жалко, что ты тут совсем один по вечерам, а у меня там камин и всё такое.

Билл Дверь не очень хорошо читал по лицам. Этот навык ему никогда не требовался. Он глядел на застывшую, беспокойную, умоляющую улыбку, как бабуин глядел бы на камень из Розетты, пытаясь понять его смысл.

– СПАСИБО, – сказал он.

Она засеменила прочь.

Когда он пришёл в дом, на кухне её не было.

Он пошёл на хруст и скрежет в узкий коридор и вошёл в низенькую дверцу. В комнатушке за ней госпожа Флитворт на четвереньках отчаянно разжигала очаг.

Когда он вежливо постучал по открытой двери, она испуганно подняла голову.

– На это и спичку жалко тратить, – пробормотала она, будто смущённо извиняясь. – Садись. Я чаю заварю.

Билл Дверь опустился в одно из узеньких кресел у огня и оглядел комнату.

Комната была необычной. Для чего она предназначалась, непонятно, но точно не для проживания. Если кухня была своего рода открытым пространством под крышей и служила центром деятельности фермы, то эта комната более всего напоминала гробницу.

Вопреки распространённым заблуждениям, Билл Дверь был плохо знаком с могильной атрибутикой. Люди редко когда умирают прямо в могилах, разве что при отдельных несчастных случаях. Под открытым небом, на дне реки, по пояс в акуле, во множестве спален – но только не в могилах.

Его задачей было отделять зерно души от плевел смертного тела, и он с этим обычно справлялся задолго до начала обрядов, представлявших собой, грубо говоря, торжественный вынос мусора.

Но эта комната напоминала гробницы тех королей, что пытались забрать с собой на тот свет всё возможное.

Билл Дверь сидел, сложив руки на коленях, и озирался.

Больше всего тут было сувениров. Больше чайников, чем нужно нормальному человеку. Фарфоровые собачки с выпученными глазками. Странные подставки под торты. Множество статуэток и раскрашенных тарелочек с весёлыми надписями типа «Сувенир из Щеботана» или «Долгой жизни и счастья». Всё это покрывало каждую горизонтальную поверхность, причём весьма демократично: ценный антикварный канделябр мог соседствовать с расписной фарфоровой собачкой, грызущей кость с идиотским выражением морды.

Стены покрывали картины. Большинство из них было написано в разных оттенках грязного и изображало унылый скот, пасущийся на топких лугах среди тумана.

Украшения почти полностью скрывали мебель, но скорбеть о том не приходилось. Кроме двух кресел, стонущих под грузом кружевных покрывал, вся остальная мебель будто существовала лишь для того, чтобы на неё ставили эти украшения. Всюду стояли маленькие столики. Пол устилали слои плетёных ковров. Кому-то тут явно очень нравилось плести ковры. Но сильнее всего, главнее всего был пронизывающий всё запах.

Тут пахло долгими скучными вечерами.

На покрытом скатертью буфете стояли две маленьких шкатулки по бокам от ларца побольше. Так вот они какие, те знаменитые сундуки с сокровищами, подумал он.

Он заметил, как что-то тикает.

На стене висели часы. Кто-то когда-то почему-то решил, что забавно будет сделать часы в форме совы. И чтобы глаза совы елозили туда-сюда, когда качается маятник. Наверное, человеку, истосковавшемуся по развлечениям, это казалось очень забавным. Если долго наблюдать за этим, ваши глаза тоже начинают дёргаться взад-вперёд.

В комнату ворвалась госпожа Флитворт с гружёным подносом и заметалась, проводя алхимическую церемонию приготовления чая, намазывания булочек маслом, расстановки печенек, подвешивания щипцов для сахара на сахарнице…

Наконец она уселась. А затем, слегка запыхавшись, сказала так, будто отдыхала последние двадцать минут:

– Ну что… разве не дивный вечер?

– ДА, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

– Редко в наши дни выпадает повод открыть гостиную.

– ВЕРНО.

– Ни разу не открывала с тех пор, как потеряла батюшку.

На мгновение Билл Дверь подумал, что она потеряла покойного господина Флитворта-старшего где-то в гостиной. Наверное, он свернул куда-то не туда среди сувениров. Затем Билл вспомнил, что люди всегда выражаются как-то по-хитрому.

– А-А.

– Он любил сидеть в этом самом кресле и почитывать альманах.

Билл Дверь покопался в глубинах своей памяти.

– ВЫСОКИЙ МУЖЧИНА? – предположил он. – УСАТЫЙ? НА ЛЕВОЙ РУКЕ НЕ ХВАТАЛО МИЗИНЦА?

Госпожа Флитворт изумлённо уставилась на него поверх чашки.

– Вы были знакомы? – спросила она.

– КАЖЕТСЯ, ВСТРЕЧАЛИСЬ ОДИН РАЗ.

– А он про тебя не упоминал, – лукаво возразила госпожа Флитворт. – По крайней мере, не по имени Билл Дверь.

– НЕ ДУМАЮ, ЧТО ОН СТАЛ БЫ ОБО МНЕ ГОВОРИТЬ, – медленно произнёс Билл Дверь.

– Да и ладно, – сказала госпожа Флитворт. – Знаю я все эти дела. Батюшка тоже немного контрабандой промышлял. Ну, ферма-то у нас небольшая. На такой не заработаешь. Он всегда приговаривал: делай что можешь, и будь что будет. Думается, ты был связан с его делом. Я за тобой понаблюдала и поняла, что ты точно по этой части.

Билл Дверь глубоко задумался.

– МОЖНО СКАЗАТЬ, Я ЗАНИМАЛСЯ ДОСТАВКОЙ.

– Да, так это и назовём. А семья у тебя есть, Билл?

– ДОЧЬ.

– Это славно.

– БОЮСЬ, МЫ ДАВНО НЕ ОБЩАЛИСЬ.

– А это печально, – сказала госпожа Флитворт, и прозвучало это действительно печально. – В старые добрые времена мы весело тут проводили время. Когда мой паренёк был жив.

– У ВАС БЫЛ СЫН? – спросил Билл, который потерял нить разговора.

Она строго посмотрела на него.

– Если ты не заметил, Билл Дверь, мужа у меня нет и не было, – процедила она. – А в наших краях к таким вещам относятся строго.

– ПРИНОШУ ИЗВИНЕНИЯ.

– Нет, его звали Руфус. И был он контрабандистом, как батюшка. Только не таким успешным, надо признать. Он больше по творческой части был. Привозил мне из заграницы всякие штуки, понимаешь? Украшения и всё такое. И мы с ним ходили на танцы. Помнится, у него были прелестные икры. Люблю, когда у мужчины крепкие ноги.

Какое-то время она глядела в огонь.

– И вот… однажды он ушёл и не вернулся. Как раз когда мы уже собирались пожениться. Батюшка сказал, не надо было пытаться возить через горы, когда дело к зиме. Но я-то знала, он на это пошёл, чтобы привезти мне подарок получше. А ещё хотел заработать денег и впечатлить батюшку, ведь батюшка-то был против…

Она взяла кочергу и поворошила в огне куда суровее, чем он того заслуживал.

– Короче, кое-кто поговаривал, будто он сбежал куда-нибудь в Дальнери или Анк-Морпорк, но я знаю, что он бы так не поступил.

Она пригвоздила Билла Дверь к креслу пронзительным взглядом.

– А ты что думаешь, Билл Дверь? – спросила она резко.

Он уловил вопрос внутри вопроса и очень гордился этим.

– ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, В ГОРАХ ЗИМОЙ БЫВАЕТ ОЧЕНЬ ОПАСНО.

– И я о том же говорю. – Она будто выдохнула с облегчением. – А знаешь, о чём я тогда подумала, Билл Дверь?

– НЕТ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

– Как я сказала, было это за день до нашей свадьбы. А потом один его вьючный пони вернулся своим ходом, и местные мужики пошли в горы и увидели следы лавины… и знаешь, что я подумала? Это бред какой-то, вот что подумала. Это глупо. Гадость, да? Ой, потом я много ещё чего передумала, конечно, но первое, что в голову взбрело, – это что не должны вещи в жизни случаться вот так, прямо как в какой-то книжке. Разве не гадкая мыслишка, а?

– Я САМ НИКОГДА НЕ ЛЮБИЛ ДРАМАТИЧНЫЕ СЮЖЕТЫ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

Она не особо-то и слушала.

– И я подумала: наверное, мне теперь полагается свихнуться с концами и бродить в тех местах в подвенечном платье до скончания дней. Этого жизнь от меня хочет. Ха! Ну-ну! А я убрала платье в сундук, и на пир мы всё равно всех пригласили, потому что грех, если столько угощения пропадёт.

Она снова накинулась на камин, а затем опять пронзила Билла взглядом в сотню мегаватт.

– Всегда очень важно понимать, что вправду реально, а что нет, не так ли?

– ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ!

– Что?

– ВЫ НЕ ПРОТИВ, ЕСЛИ Я ОСТАНОВЛЮ ЧАСЫ?

Она поглядела на косоглазую сову.

– Что? А-а. А зачем?

– БОЮСЬ, ОНИ ДЕЙСТВУЮТ МНЕ НА НЕРВЫ.

– Да не так уж громко они тикают!

Билл Дверь чуть не сказал, что каждый «тик-так» для него как удар железной дубиной по бронзовому столбу.

– НО ВСЁ РАВНО ДОВОЛЬНО РАЗДРАЖАЕТ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

– Ну, если хочешь, останови их, я не против. Я их завожу, только чтобы одиноко не было.

Билл Дверь радостно встал, осторожно пробрался сквозь лес антиквариата и схватил конический сосновый маятник. Деревянная сова покосилась на него, и тиканье прекратилось – по крайней мере, в мире звука. Он понимал, что ритмичное течение времени всё так же продолжается. И как только люди это выдерживают? Они пустили Время в свои дома, да ещё приняли его как друга.