Читать книгу "Собрание сочинений в десяти томах. Том девятый. Ave Maria"

Например, с новым костюмом Адама случилась следующая история. В разговоре со своей портнихой тетей Зоей Ксения обмолвилась, что Адаму нужно срочно сшить костюм.

– Так что же он к дяде Рафику не обратится, он же его оперировал. Первый мужской портной в городе дядя Рафик – у него сам первый секретарь обкома шьет[21]21
  Имеется в виду секретарь областного комитета ВКП(б), по нынешним временам – губернатор.


[Закрыть].

– Потому и не может, что оперировал, вы же моего мужа знаете.

– А-а, ну да, конечно, в этом смысле, да, – замяла разговор портниха тетя Зоя, исключительно талантливо одевавшая Ксению и наравне с дядей Рафиком тоже неоспоримо претендующая на первенство, но по своей, дамской, линии.

Разговор тетя Зоя замяла, но вечером, примерно через час после того, как Адам вернулся домой, в дверь квартиры кто-то поскребся.

На пороге стоял дядя Рафик с метром на шее и со свертком подмышкой.

– Разрешите заходить? – церемонно поклонившись Ксении, спросил худенький, седенький дядя Рафик в маленьких круглых очках на большом носу.

– Заходите, пожалуйста, очень приятно вас видеть, – запела Ксения, сразу смекнувшая, что к чему.

– У меня тут нечаянно остался один не очень плохой отрез, а я слышал – один молодой мужчина уезжает в Москву и надо быстренько нарисовать ему костюмчик. Адам Сигизмундович, разрешите мерку снять? – Дядя Рафик был один из немногих, правильно выговаривающих отчество Адама. В детстве его учили играть на скрипке, а потом, в силу сложившихся семейных обстоятельств, отдали в ученики к портному. Но музыку дядя Рафик любил страстно, особенно классическую, и был одним из завсегдатаев местной филармонии.

– Ойстрах, говорят, к нам приедет, а вы уезжаете, какая жаль! – снимая с Адама мерку, сказал портной.

– Да, Ойстраха я не слышал, – сказал Адам, – но ничего, Ксения сама сходит.

– Чего это я одна пойду? – воспротивилась Ксения.

– Почему одна – детей возьми. Дядя Рафик, вы поможете им с билетами на Ойстраха?

– Обязательно, – пообещал старый портной, а слово его было крепко.

При советской власти происходило много дурного, но случалось и много хорошего. Например, широко пропагандировалась великая, большая музыка, и большие музыканты первого ряда – Рихтер, Гилельс, Ойстрах и другие в этом роде – концертировали не только в Москве и европейских столицах, а неутомимо ездили по городам и весям необъятного СССР.

На концертах московских знаменитостей в первом ряду всегда сидела известная в городе косметолог Розалия Семеновна – она занимала два кресла: в одном помещалась ее тучная фигура, а на другом лежали дамская сумочка и китайский веер, которым она иногда обмахивалась. В том же первом ряду сидели и дядя Рафик, и несколько зубных врачей-протезистов, и другие необходимые люди в том мире взаимных услуг, который тогда царил не только в этом городе. Адам Сигизмундович тоже был не из последних нужных людей, но в первый ряд они с Ксенией никогда не садились, а просили для себя седьмой – сразу после прохода из боковых дверей.

Костюм был сшит за неделю и, несмотря на единственный замер и отсутствие хотя бы одной примерки, сидел на Адаме, как влитой. К костюму пришлось шить туфли, это тоже удалось устроить через другого пациента. Известный во всем городе сапожник первой руки Арам Гамлетович сшил замечательно мягкие, теплые и в то же время модельные туфли. А когда Адаму купили еще серое пальто-реглан, вернее, «достали с базы», да светло-серую шляпу, да Ксения еще принарядила его в белую рубашку с галстуком, то результат получился ошеломляющий.

– Папочка, ты у нас самый красивый красавец на всем белом свете! – подвела итог Глафира Адамовна. – Когда я вырасту, я точно на таком дяденьке женюсь!

– Дурочка, выйдешь замуж, – поправила ее старшая сестра Александра.

В жизни людей многое определяют слова, а еще большее определяют поступки.

– А это что ты сунула в чемодан?! – возмутился Адам, обнаружив закатанную консервной крышкой литровую банку черной икры.

– Ну как же, Адась? У Александры дочь Катя, а дети очень любят черную икру. Это наши заелись.

Скоро поезд остановился на полустанке Чирюрт. Когда-то, тринадцатилетним, Адам сбегал из дома и дошел до этого полустанка в степи. Причины сбегать из дома не было никакой, если не считать жажду странствий, а это в тринадцать лет очень веская причина. Так что и маленький Адам сбегал в Китай не случайно, получается, что это было у них наследственное, как сказали бы сейчас, генетически предопределенное. До полустанка от города было километров восемнадцать, и, придерживаясь как ориентира железнодорожного полотна, Адам топал себе и топал.

Тогда у всех нормальных людей деньги лежали в тумбочке, и потому, что их было в обрез на житьебытье, и потому, что так было удобно: надо – взял. Адам взял из тумбочки у матери совсем немного денег, меньше чем третью часть, а из тумбочки у отца – две пачки папирос «Наша марка». До тех пор он не курил, но, выходя на самостоятельный путь, решил попробовать. Попробовал уже далеко, в открытой, пахнущей чабрецом и полынью вольной степи. Он слышал, что пацаны говорили: «Надо затягиваться». Он и затянулся, да так, что аж в затылок стрельнуло, а из глаз посыпались искры и полились слезы. Задохнувшись табачной вонью, он долго отплевывался, а потом выбросил обе пачки папирос в придорожный бурьян и навсегда закончил с курением, даже на фронте не курил.

Дело было летом, неяркое, большое солнце над степью садилось медленно, и было видно вокруг так далеко, что, казалось, и горизонта почти нет, а есть одна бескрайняя даль и воля. В этот день Адам впервые в жизни почувствовал себя один на один с миром, это было поразительное чувство, которое он запомнил на всю жизнь.

Когда стемнело, он стал идти по шпалам, потому что так было гораздо надежнее в потемках. Взошел остророгий месяц «молодик», и Адам подержался за денежки – мама всегда так делала, чтобы деньги водились. Накатанные до блеска рельсы вели вперед и вперед. Иногда проносились товарняки, и Адам сходил со шпал между рельсами в полосу отчуждения. Товарняки обдавали ветром и грохотом и напоминали о том, что он, Адам, все же не одинок в этом мире, что мир огромный и возят по нему всякую всячину из конца в конец, сплошь и рядом одно и то же, только в противоположные стороны. Когда солнце уже зашло, но еще мерцал над землей жемчужный прозрачный свет, на глазах Адама прогрохотали два длинных железнодорожных состава с платформами, груженными песком: один – в сторону Баку, а другой – в сторону Ростова.

Он шел долго, ноги устали скакать по шпалам, наконец, замерцали вдали огоньки полустанка, на котором Адам надеялся взять билет до Ростова. И тут, откуда ни возьмись, его окружили огромные волкодавы, так называемые кутанские собаки, охраняющие овец на кутанах – летних пастбищах. Собак было восемь, и они уселись вокруг Адама, застывшего посередине железнодорожного полотна на шпале. Когда-то, где-то он слышал, что главное в таких случаях не двигаться с места, и он не двигался. Минуту, две, три, пять… Сколько прошло еще минут, он не знал и не помнил. Он видел перед собой только добродушные морды огромных кавказских овчарок, способных разорвать его за секунды. Когда он переминался с ноги на ногу, собаки подвигались к нему поближе и чуть слышно рычали. Страха не было, была только леденящая душу скованность. И вдруг он увидел самое страшное: светлый глаз стремительно приближающегося поезда. Колеи было две, но Адаму показалось, что поезд идет именно по его колее, значит, спасенья нет никакого.

– Гхайт! Гхайт! Гхайт! – раздался призывный клич чабана и щелкающий звук бича. Все восемь собак тут же снялись с места и бросились в черную степь. Адам успел сойти на полосу отчуждения, а поезд с железным свистом и грохотом действительно прошел по его колее.

До утра Адам продремал среди нескольких других пассажиров в помещении станции, на скамейке. А когда утром открылось окошко кассы, он тут же попробовал купить билет.

– Мальчик, а ты в сандаликах? – почему-то спросила кассирша.

Адам утвердительно кивнул головой.

– Сейчас, сейчас, подожди, – сказала кассирша и тут же вышла из своей крохотной комнатки куда-то в глубину помещения.

Через две-три минуты к Адаму подошел откуда-то сзади милиционер и спросил, читая бумажку:

– Ты Домбровский?

Случилось так, что от страха за своего единственного сыночка его мама забыла все, кроме того, что на нем сандалии из свиной кожи – их купили ему позавчера. Так что в телеграмме, разосланной по всей линии, и было сказано только про сандалии и про то, что на вид мальчику 12–13 лет.

К вечеру следующего дня поезд остановился на станции Ростов-Дон, и было объявлено по радио, что он простоит двадцать восемь минут. В Минводах в купе к Адаму подсела пожилая женщина, едущая в Москву нянчить внуков. Так что Адам надел поверх тренировочного костюма брюки, пиджак, обул туфли и смело вышел на перрон подышать почти родным донским воздухом. Воздух был здесь, как везде, пристанционный, чуть-чуть морозный, напоминающий о том, что на дворе хотя и бесснежная, но все-таки зима.

Да, много веселого и радостного было у него здесь, в Ростове, одних невест пять, а то и семь, как считать. Но в те времена он панически боялся жениться, боялся возможных детей, а «это, оказывается, как хорошо!» – подумал он о Ксении и о своих детях, вообразив хитрую мордашку Глафиры Адамовны. В Ростове девушки красивые на загляденье – это никто не может взять под сомненье. Не грешит тот, кого не соблазняют, а он грешил в студенчестве много и с наслаждением, притом грешил не просто так, а каждый раз горячо влюблялся. «Блажен, кто смолоду был молод» – это прямо про него сказал классик. Да, он был молод, горяч, умен и глуп одновременно. Но тяжких грехов на нем не было – это факт. За всю его сорокапятилетнюю жизнь не было ни одного: не предавал, не убивал, не насиловал… «не расстреливал несчастных по темницам».

На другой день после отъезда Адама в Москву к вечеру в квартире Александры Первой раздался мощный, прерывистый зуммер междугородней. Как водится, трубку первой цапнула Екатерина.

– Ма, Мачачкала!

– Не Мачачкала, а Махачкала, – поправила дочь Александра, выходя из ванной комнаты и вытирая полотенцем мокрые руки.

– Какая-то тетя Ксеня, на, – сунула матери трубку Екатерина.

– Ксения, здравствуй, что случилось? – тревожно спросила Александра.

– Ничего, все нормально. Это я звоню сказать, что Адам поехал в Москву, завтра будет. Он на курсы в институт усовершенствования врачей, может, ты знаешь, а он ведь в Москве ничего не знает, я в этом смысле и звоню.

– Ксения, что ты мелешь? Как я могу не знать, где институт усовершенствования? Какой вагон, какой поезд?

– Встречать его необязательно, я в смысле вообще. Привет Анне Карповне!

– И я в смысле вообще. Как твои детки?

– Растут. Адька и Сашка уже большие, Глафира тоже в школу ходит. Вот приедем когда-нибудь в Москву и познакомим их с Катей.

– Обязательно. Ксе… – и тут связь прервалась, и следом телефонистка сказала: «Разговор окончен».

– А кто такая эта Ксения? – спросила Екатерина.

– Очень хорошая тетя.

– А кто такой этот Адам?

– Ее муж – очень хороший дядя.

– Если они такие хорошие, чего у тебя все лицо красное стало?

– Лицо? Н-не знаю.

– А я сначала подумала, мой папа звонит.

– Папа еще не доехал до Севастополя, он сейчас в поезде.

– Катерина, иди свои мультики смотреть, – вошла в коридор из столовой Анна Карповна.

– Мультиков еще нет.

– Иди, иди, – подтолкнула дочь в худые лопатки Александра, – нам с бабушкой поговорить надо.

Екатерина, тяжело вздохнув, отправилась смотреть телевизор в гостиную, а Анна Карповна и Александра остались наедине.

– Я все слышала, – сказала Анна Карповна, – хотя глуховатенькая стала, но слышала.

– Ксеня привет тебе передавала.

– Спасибо. Молодец – у нее трое детей.

– Как бы да.

– Что значит как бы?

– Ну, в смысле, пока трое. Она ведь еще молодая.

– Да. Она совсем молодая. Ей можно рожать и рожать.

– Тем более с таким мужем.

– У тебя тоже муж – слава богу!

– Теоретически, это правда.

– Александра, – тихо, с нажимом сказала мать.

В молчании прошла минута, другая…

– Что, ма? – наконец, откликнулась дочь, – я тридцать девятый год Александра.

– Я в курсе, – насмешливо проговорила Анна Карповна. – Держи себя в руках. Ксения, конечно, большого ума женщина, она не оставляет тебе никакого шанса и правильно делает. У нее трое детей.

– Да, Ксения умница, тут не поспоришь, но не сказала, во сколько приходит поезд и какой вагон. Придется звонить в справочную.

XXIV

Так называемый «мягкий» вагон скорого поезда «Москва – Севастополь», в котором ехал Иван Иванович, плавно покачивался на стыках. Вагон был комфортабельным по всем временам. В купе, помимо двух спальных мест (одно над другим), стояло мягкое велюровое кресло, удобный столик перед окном и еще была забранная в верхней половине толстым узорчатым матовым стеклом дверь в соседний отсек, где помещались туалет и душ.

Сопровождал Ивана Ивановича его новый адъютант – лейтенант Полустанкин – невысокого роста плотный блондин с яркими зелеными глазами и мальчишескими канапушками на небольшом курносом носу. Поезд шел беспросветно серой от мелкого дождика пустынной степью. До Севастополя было еще далеко, а на душе у Ивана Ивановича так беспричинно муторно, что он дал адъютанту денег и сказал:

– Вагон-ресторан рядом. Сообрази, чтоб принесли грамм триста белой, воду, второе из мяса, салатики. Сориентируешься на месте. А может, пятьсот?

– Я совсем не пью, товарищ генерал, – шмыгнув носом, стеснительно сказал адъютант. Интересно заметить, что при небольшом росте голос у него был по-настоящему басовитый, гораздо более генеральский, чем у его генерала.

– Ладно, тогда триста.

– Есть! – козырнул адъютант и вышел из купе.

Адъютант еще не снял форму, а генерал давно переоделся. На Иване Ивановиче был точно такой же, как на ехавшем в другом скором поезде, но не из Москвы, а в Москву Адаме Сигизмундовиче, хлопчатобумажный тренировочный костюм, а на ногах тапочки. Вот тапочки были у них разные: у Адама серые на толстой войлочной подошве, купленные Ксенией с рук на базаре, а у Ивана коричневые, выложенные мягкой стелькой, да еще на кожаной подошве и с кожаным кантом поверху. Согласно «Положению о вещевом довольствии», генералам полагались по чину «тапочки прикроватные», они-то и были как раз на Иване Ивановиче. А темно-синий тренировочный костюм купила ему Александра в ГУМе.

– Почему одна порция горячего? Почему все по одному? – удивился Иван Иванович, когда следом за официанткой с подносом в дверях купе показался адъютант.

– Как заказывали, товарищ генерал, – с неподдельным интересом глядя на моложавого, подтянутого и симпатичного военачальника сказала молоденькая, хорошенькая официантка с высоким бюстом и очень тонкой талией, ловко ставя на столик принесенное и не забывая при этом подчеркнуто изящно перегибаться в талии.

– Пожалуйста, повторите все порции, – отвечая официантке благожелательной, ободряющей улыбкой, сказал Иван Иванович. – Я вас очень прошу, – добавил он так мягко и посмотрел на нее так лукаво, что девушка покраснела.

– Быстро сделаем! Очень быстренько. И водки вдвойне?

– Водку пока не надо повторять, там видно будет.

Грациозно поведя бедрами, хорошенькая кареглазая официантка пошла исполнять заказ. Понимая, что мужчины посмотрят ей вслед, она прямо-таки вытянулась в струнку. Это было очень красиво.

– Так, Василий, мы с тобой в первый раз в дороге. На будущее учти: когда что-то заказываешь, то на двоих или себе по вкусу. Понял?

– Понял, товарищ генерал, но я в том смысле…

– Я догадываюсь, в каком смысле. Адъютантом не был, но лейтенантом был. Как говорила няня Пушкина Арина Родионовна: «Красив не был, а молод был».

В точности повторив заказ, официантка принесла еще и вторую рюмку. Пожелала приятного аппетита и исчезла, преисполненная надежд на лучшее.

– Даже рассчитаться забыла, – добродушно заметил Иван Иванович.

– Смутили вы ее, – уважительно и с едва уловимой завистью сказал лейтенант и положил на столик сдачу. – За первый принос я заплатил, а за посудой придет – за второй рассчитаемся.

– Ладно, наливай. Как говорит моя жена, «виночерпием должен быть младший». И себе хоть чуть-чуть.

– Я не пью, товарищ генерал.

– Я тоже раньше не пил, а потом помаленьку начал. Иногда помогает.

Лейтенант послушно налил себе полрюмки, но после того, как они чокнулись, пить не стал, а только сделал вид, что пригубил.

– А чего у тебя, Вася, такая фамилия железнодорожная? – спросил генерал, закусывая.

– Это потому, что подобрали меня на полустанке, товарищ генерал. А когда отдавали в Дом малютки, записали Полустанкиным.

– Васей кто нарек?

– Не знаю.

– Ты же Василий Васильевич?

– Ну да, Васильевич. Наверно, тот мужик – путевой обходчик был Василий… Наверно, в честь него.

– Где та станция?

– Кто же его знает, товарищ генерал. Где-то между Россией и Украиной. Я ж тридцать третьего года рождения, сразу после голода или в голод родился. Наверно, мамка меня подкинула на полустанок, чтоб не умер с голоду вместе с ней.

– Да, железнодорожникам паек давали, они не пухли с голоду. Молодец твоя мамка, правильное приняла решение. Нет, Вася, за это нельзя не выпить. Пей за свою маму, и я за нее выпью.

Лейтенант выпил залпом, зажмурился, потряс головой.

– Теперь закусывай. Главное, выпили за твою маму, которая дала тебе жизнь и спасла от верной смерти. Вот что главное.

– Спасибо, товарищ генерал. А я хоть мамку никогда не видел, но все равно ее люблю… и дядю Васю люблю.

– Это правильно, значит, ты вырос приличный человек. А ты Горького любишь?

– Максима Горького? А как же! Я «Песню о Буревестнике» в училище со сцены читал.

– Ну вот, а Горький говорил: «Пьющих не люблю, непьющим не доверяю». А мой комдив говорил: «Язвенник – на комиссию, трезвенник – на подозрение». Понял?

– Так точно, товарищ генерал!

– Тогда наливай по второй.

– Можно, я себе не буду?

– А что ж, я один, как последний алкаш?! – Иван Иванович огорчился так искренне, что адъютант налил и себе полстопочки. С совсем малой дозы он раскраснелся, и его явно повело.

– Ты, я вижу, действительно, не пьешь или очень давно не пил? – внимательно взглянув на Василия, сказал генерал.

– Если честно сказать, то я с самого детдома не пил. Как в армию определился, так и не пью с тех пор.

– А чего ты, Вася, в военные пошел?

– Честно? Из-за кормежки сначала. У нас недалеко от детдома стояла воинская часть за белым забором из силикатного кирпича, а поверху колючая проволока. Ну, и КПП у ворот. Я там часто терся. Бегал дежурным в город за папиросами, тогда и в пачках, и россыпные продавали. Они мне курнуть оставляли, – противно, но зато я чувствовал себя самостоятельным и при деле. Комдив, генерал-майор, всегда подъезжал на немецком хорхе, война только кончилась. И я ему каждый раз говорил: «Дяденька генерал, возьмите меня в дети полка!» Я по радио слышал «Сын полка»[22]22
  Речь идет о знаменитой повести Валентина Катаева «Сын полка».


[Закрыть], часто передавали. Раз ему сказал, два, пять, десять, а потом он мне вдруг говорит: «Пошли». Он всегда у КПП выходил из машины, она проезжала в ворота, а он проходил через помещение, принимал рапорт и все такое. Потом я узнал, что у него свой сын, мой ровесник, уехал от него со своей матерью, а генерала – женой. Развелись. В общем, взяли меня в часть, а через месяц того генерала куда-то перевели, а я остался сыном полка. А еще через полгода, когда нашу дивизию расформировали, меня сдали в Суворовское училище…

– Ладно, остальное понятно, – остановил адъютанта генерал с приязнью к подчиненному, отмечая, что все, что тот рассказал, соответствует его личному делу. Конечно, Иван Иванович изучал своего нового адъютанта прямо по поговорке: «доверяй, но проверяй». За годы службы в Китае и по московским штабам он стал очень опытным аппаратчиком. Он знал, что, в принципе, в адъютанты не подсовывают стукачей, это не принято в армии потому, что, как говорится, «себе дороже». Адъютант слишком близкая фигура к военачальнику, и засветить его опытному командиру с наметанным глазом вполне по силам. Тогда спрашивается: для чего так рисковать, какой смысл? Смысла, прямо скажем, не так уж много. «Но сейчас, конечно, такое стремное время, такие перетасовки в армии, в правительстве, в партии, что ухо надо держать востро». Примерно так размышлял Иван, присматриваясь в дороге к своему новому адъютанту, который все больше ему нравился.

– Вася, а водочка-то тю-тю! Пойди, дозакажи еще триста.

Графинчик с водкой принесла все та же хорошенькая официантка с высоким бюстом и тонкой талией, только теперь она стала гораздо выше ростом из-за туфель на высоких каблуках, а на голове ее появилась белоснежная кружевная наколка в виде кокошника.

– Вам к лицу белое, – польстил генерал.

– Спасибо, – зарделась официантка.

– Посчитайте, – попросил адъютант.

– Да ладно, закусывайте, я потом еще зайду. А посуду можно? – красиво перегибаясь, она собрала на поднос грязные тарелки, оставив недоеденный салат и вилки. – Может, колбасочки копченой подрезать? Очень вкусная колбаска.

– Колбасочки? Непременно, – согласился генерал.

– Сейчас сообразим, – сказала официантка и чуть присела, изобразив подобие книксена, что получилось у нее очень забавно и мило.

– У вас жена очень красивая, – проводив взглядом официантку, неожиданно сказал адъютант Вася.

– Да, – односложно согласился генерал.

– И такая статная, – добавил Вася, видимо, все еще думая об официантке.

– Еще бы, она у меня в молодости была мастер спорта СССР.

– Она и сейчас молодая. А по какому спорту?

– По акробатике.

– Ого!

Жену своего генерала адъютант пока видел один-единственный раз на перроне Курского вокзала у вагона. Как и было договорено, адъютант приехал к поезду с билетами своим ходом, а генерала привезла жена на бежевом автомобиле «Победа» с брезентовым верхом, который он подарил ей в прошлом году.

Второй графинчик водки заметно приободрил обоих. Вася хотя и пил по полрюмки, но явно охмелел. А что касается Ивана Ивановича, то еще китайские друзья научили его не пьянеть, так что никто и никогда не видел его пьяным. Опьянеть он не опьянел, но на душе посветлело, и надвигающиеся сумерки пролетали теперь в окошке не так уж мрачно.

– Позвольте рассчитаться, – вошла в купе официантка.

– Васю зовут Вася, меня Ваня, а вас? – спросил ее генерал.

– А меня Маня, – с улыбкой ответила девушка.

– А если серьезно?

– Если по паспорту: Мария Ивановна.

– Очень приятно. А меня по паспорту, хотя у меня паспорта-то нет… В общем, меня Иван Иванович, – генерал кивнул адъютанту, чтобы тот рассчитывался. – Тогда Марь Иванна, еще чайку нам принеси и себе, посидишь с нами.

– Спасибо, – взяв у адъютанта деньги, сказала официантка, и было неясно, она благодарит клиентов за расчет или за приглашение попить чайку.

Иван Иванович загадал: если девушка принесет два стакана чая, то у них с Александрой все наладится. В последнее время она стала слишком нервная, дерганая, сама на себя не похожа. Не хочет второго ребенка. Значит, если два, то все наладится и будут еще дети, а если три, то придется пока поухаживать за Марьей Ивановной, очень уж хорошенькая. Просто так поухаживать, сейчас, под настроение. Видит бог, Александре он пока еще не изменял и не потому, что не соблазняли, и не потому, что чурбан деревянный, – совсем он не чурбан, и многие женщины на него «западали» и некоторые из них ему нравились, но по-настоящему желанной была только собственная жена… Так тоже бывает, в жизни много чудного.

Официантка принесла на подносе три стакана чая в мельхиоровых подстаканниках, блюдечко с тонко нарезанными, пахучими дольками лимона, еще одно с сахаром-рафинадом и тарелку с печеньем.

– Спасибо, Маша, что согласились скоротать с нами вечер, – сказал генерал, и его простецкое, но очень чистое лицо осветила такая радостная улыбка, что Вася даже потупился, а Маша открыто и радостно улыбнулась генералу в ответ. У Ивана Ивановича были очень ровные белые зубы очень здорового человека. Наверное, эта белозубость и придавала его улыбке столько неотразимости.

– Вечер скоротать не получится, а на полчасика я отпросилась, – виновато сказала Маша.

– За полчасика и рюмку можно выпить, – сказал генерал, – садись в кресло, чтоб мы оба могли тобой любоваться.

– Рюмку нельзя, – присаживаясь в удобное велюровое кресло, сказала Маша, – при моей работе ни рюмку, ни полрюмки пить нельзя. Знаете, сколько женщин… – она не закончила предложение, потому что и так был понятен его смысл.

– Это правда, при вашей работе лучше не пробовать, – ласково глядя на девушку, подтвердил Иван Иванович. – Вы из Севастополя?

– Нет, это поезд московский. Но родилась я перед войной в Севастополе.

– Школу окончили?

– Десятилетку. В прошлом году. А вы, наверное, на фронте были, раз такой молодой и уже большой генерал, – взглянув на висевший на плечиках китель, спросила Маша.

– А ты в званиях разбираешься?

– Конечно, у меня отец капитан второго ранга.

– Где служит?

– В койке.

– Чего так?

– Он давно, еще со штурма Севастополя, с сорок четвертого…

– Часть? – отрывисто спросил генерал.

– Номер я не знаю. Папа в Азовской флотилии служил.

– Да. Азовцы участвовали.

– А вы где воевали?

– Там же, где твой батя, только мне повезло. Вкусный у тебя чай.

– Спасибо. Заварки не пожалели.

Разговор так резко съехал с игривого на печальный тон, что воцарилась неловкая пауза.

– Вася, запиши. Нет, дай я сам запишу. – Генерал вырвал из поданного ему блокнота листок со своим именем, отчеством, фамилией и званием и записал свои служебный и домашний телефонные номера. – Возьмите, Мария, буду рад служить. Мою жену зовут Александра Александровна, меня, как вы знаете, Иван Иванович. Служебный номер выходит на Васю, он вас всегда соединит.

– Спасибо, но вряд ли, – беря листок, смущенно сказала девушка, – у меня телефона нет. Так-то ничего, но плохо в смысле «скорой помощи», приходится на улицу бегать за квартал, в ночь-полночь… Мы в коммуналке.

– Да, я вас понимаю. Раньше я тоже жил в коммуналке без телефона, и подруга жены еле-еле успела довести ее до роддома. А я как на грех на футболе был. Маша, напишите, пожалуйста, подробно свой адрес, фамилию, имя и отчество отца, звание, болезни… подробно, прямо в моем блокноте. Поможем с лечением.

– Спасибо, – беря из рук Василия блокнот и карандаш, неуверенно сказала девушка. – Главную его болезнь все равно не вылечить.

– Это какую, если не секрет?

– Пьет. В чем душа держится, больной весь, а пьет беспощадно.

Помолчали.

– Тут я не советчик, – сказал Иван Иванович, – а телефон нужен. Фронтовики многие пьют. Я им не судья.

– Спасибо за чай, – собирая со стола на поднос, сказала официантка. – Денег не надо, – остановила она адъютанта Василия.

– А кем отец был в Севастополе? – спросил Иван Иванович.

– Капитаном третьего ранга.

– Как я, майором, – усмехнулся генерал.

– А вы в Севастополе воевали? – удивился адъютант. Его удивление было так искренне, что генерал порадовался: «А он обо мне действительно мало знает».

– Майор, это, наверное, батальоном командовали?

– Да. Штурмовым батальоном морской пехоты.

– Ого! – сказал Вася, понимавший, что к чему, и посмотрел на своего шефа пусть и с хмельком, но с нескрываемым восторгом.

– Вечером чай будете? – спросила Маша, обращаясь одновременно к обоим пассажирам.

– А вы с нами попьете? – вполне нейтральным голосом, без заигрывания спросил генерал.

– Может быть, – улыбнулась девушка, – тогда до вечера.

– До вечера, – радостно сказал Вася, а его сияющие зеленые глаза говорили еще больше… Ой, как много они говорили и как от души!

Официантка ушла, оставив на столике бумажку со своим адресом, которую Иван Иванович тут же положил в карман висевшего на плечиках кителя.

– Всего пять, а за окном темень, – сказал Иван Иванович, – спать нельзя, голова будет болеть, если спать в это время.

Вася промолчал, а потом вдруг начал ни с того ни с сего говорить о штурме Севастополя в апреле-мае 1944 года.

– Тогда наступательной операцией наших войск командовал генерал армии Толбухин, будущий Маршал Советского Союза. Он меньше чем за два года прошел путь от генерал-майора до Маршала Советского Союза. А войсками немцев командовал генерал-полковник инженерных войск Эрвин Густав Йенеке. Он считал, что надо немедленно оставлять Крым, иначе 17-я армия, находившаяся под его командованием, будет уничтожена. Он даже начал потихоньку выводить войска к мысу Херсонес, к возможности эвакуации. За это Гитлер снял его с должности. А командовать 17-й армией стал генерал пехоты Карл Альмендигер. По одним источникам, с 1-го, а по другим – с 3 мая. Ловушка захлопнулась, 5 немецких и 7 румынских дивизий были разгромлены. 61 тысяча 600 солдат и офицеров сдались в плен.

– Слушай, Вася, откуда ты все это знаешь? Я там воевал, а и то не знаю.

– А как же! Третий Сталинский удар: Одесса – Крым. Вблизи вам не до того было, тем более по горячим следам. А я по военным вестникам, по военным архивам, по немецким источникам… Я специально немецкий выучил. Сейчас английский учу, – теперь все на английском.

– Ты что, историк?

– Не-е-т, я только мечтаю.

– С чего это вдруг у тебя такая мечта? – с искренней серьезностью в голосе спросил генерал. – Откуда?

– Не знаю. Может, потому, что сам я без роду, без племени, так хочу про Родину знать побольше и поточней. А война – это то, что всех коснулось. Наверное, так.

– Чем могу, помогу, – сказал генерал после паузы. – Ты в казарме?

– Нет, как к вам перевели, комнату дали восемь метров. Сейчас хорошо. У меня уже два шкафа, полные книг и вырезок из газет, журналов, бумажки всякие… Я все собираю.

– Интересный ты, Вася…

– А вас женщины любят, – невпопад и очень печально сказал адъютант.

– Не все. Давай я прилягу, косточки разомну. Ты тоже переодевайся и хочешь, к себе на верхотуру, хочешь, в кресле сиди.

– А мне не во что переодеваться.

– Как же так?

– Не знаю. Не сообразил, – виновато сказал Вася.

Адъютант Вася покраснел до слез, когда генерал вынул из своего чемодана хлопчатобумажный тренировочный костюм и, протягивая его подчиненному, сказал извиняющимся тоном:

– Я его дома чуть-чуть носил, но в дорогу стираный, глаженый, мой сменный. Иди, переоденься. А в Севастополе купим.

– Да нет, товарищ генерал, да как же… Нет! – смущенно бормотал Вася.

– Лейтенант Полустанкин, исполняйте!

– Есть!

Так-таки и пришлось Васе взять костюм и переодеться. А переодевшись, он невольно почувствовал себя в генеральской одежке, как минимум, полковником, забрался на верхнюю полку, улегся на спину и, глядя в низко нависающий потолок с тенями отсветов от огней какой-то маленькой железнодорожной станции, которую, едва замедляя ход, проходил поезд, думал обо всем понемножку. О том, какой хороший достался ему начальник, какая красивая и славная официантка Маня, как хорошо, что у него есть теперь своя комната в коммуналке с его двумя шкафами, набитыми книжками по военной истории и вырезками из газет и журналов. Думал Василий Полустанкин даже и о Севастополе, в который они ехали, и о немецком генерале, который хотел сохранить для своего фатерланда 17-ю армию вермахта, сберечь от неминуемой погибели десятки тысяч своих соотечественников, а поплатился за это должностью. Василий хорошо помнил Великую Отечественную войну. Когда она началась, ему было восемь лет, а когда окончилась – двенадцать, самый золотой возраст для памяти души и ума, а также всех пяти чувств. Вася с удовольствием подумал о своих драгоценных шкафах, вспомнил, как вкусно пахнут корешки книг: немножко клеем, немножко коленкором, немножко бумагой и типографской краской, а в общем, смутной надеждой на то, что когда-нибудь люди перестанут наступать на одни и те же грабли и начнут ценить свою жизнь и жизнь соседей, даже если те и говорят на других языках и придерживаются других пристрастий и нравов. Василий не сомневался, что станет военным историком. Тогда было такое время, что все нормальные люди хотели кем-то стать, заявить себя в профессии, в созидании, и на первом месте у них стояла работа, а не заработок. Хотя, справедливости ради, нельзя не заметить, что деньги тогда не играли самодовлеющей роли в жизни людей, в том числе и потому, что на них мало что можно было купить.