Читать книгу "Собрание сочинений в десяти томах. Том девятый. Ave Maria"

Когда у Александры родилась дочь Екатерина, Нина настояла на том, чтобы первое лето и дочь, и мать, и бабушка Анна Карповна прожили у нее «на даче в Жуковке».

– Первые месяцы жизни для малышки важнейшие. А там у меня и воздух, и птички поют, и липы, и высокий правый берег Москвы-реки. Даже и думать не надо – переезжайте прямо с середины мая до середины сентября, пусть укрепится ребеночек, – настоятельно сказала Нина.

Муж Александры Иван поддержал Нинино предложение, и они переехали.

Из удобств имелась только водопроводная колонка на улице, да и то, чтоб набрать воды, нужно было энергично качать железную ручку, отполированную до блеска многими ладонями соседей. Но Нина оказалась права: солнце, воздух, липы, река, птичий щебет действительно перекрывали все бытовые тяготы.

Иван приезжал каждый день, кроме тех суток, на которые выпадали штабные дежурства. Приезжал и привозил продукты, которые заказывали ему накануне Александра и Анна Карповна.

С утра до вечера Александра катала коляску с Катей по липовой аллее на высоком берегу Москвы-реки. Наверное, это были самые светлые дни ее жизни. «Какая я счастливая, – думала Александра, – войну прошла. Сколько пуль, сколько осколков миновали меня, сколько бомб разорвалось чуть дальше, скольким людям я закрыла глаза… И вот осталась сама живая и невредимая, чтобы катать коляску с доченькой по этой усыпанной солнечными зайчиками аллее вековых лип. Спасибо тебе, Господи!»

В именовавшемся дачей бревенчатом и обшитом снаружи ветровыми досками доме Нины было тепло, но все равно частенько топили печку: и еду приготовить, и Катеньке на купание воды нагреть, и постирать – стирки набиралось много.

В часы прогулок с Катей времени у Александры на раздумья было много. Чего греха таить: не раз думала она на этой липовой аллее и об Адаме. А между тем, ее отношения с Иваном становились все лучше и лучше. Он оказался великолепным отцом, чем безоговорочно и окончательно покорил тещу Анну Карповну, а там и до жены было рукой подать.

– Хорошо, что приехали засветло, – сказала Александра, когда она и Адам вышли из машины. – Успеем и дров натаскать, и печку растопить, и дом обогреть. Мне Нина все рассказала. В сенях у них лопата совковая, снег расчищать.

– До сеней еще добраться надо, – сказал Адам, глядя на ровный полуметровый слой от крыльца до калитки, – здесь метров семь, а как я в своих туфельках. У тебя есть какой-нибудь кусок брезента в багажнике?

– Ой, Адась, да у меня ж в том багажнике и саперная лопатка есть! – обрадовалась Александра.

– Тащи, – сказал Адам и, сняв пальто, повесил его на штакетину забора, туда же приладил и шляпу.

Александре было приятно смотреть, как энергично и умело орудует саперной лопаткой ее Адам, какой он, оказывается, ловкий и сильный мужчина.

– Быстренько ты расчистил! – похвалила его Александра.

– Лопата – мой любимый инструмент, – засмеялся Адам, – я, знаешь, сколько навоза в коровниках вычистил – горы! А здесь снежок – одно удовольствие! У меня даже голова перестала болеть.

– А отчего она у тебя болела? Не выспался в поезде?

– Выспался. От твоих духов, – сам того не желая, вдруг признался Адам.

– От моих духов? Да ты что? Это же лучшие французские духи, «Шанель № 5»!

– Извини, это я так сболтнул, – смутился Адам, – нет, конечно. Это я так, извини. А замок-то замерз, надо газетку жечь. – Он свернул кусок газеты (Нина надавала их целую кипу), зажег и разогрел пламенем висячий замок на двери сеней. – Вот и открылся! Прошу! – Адам пропустил Александру в темные сени. Замок на дверях в дом был внутренний и открылся легко.

Адам вернулся во двор за пальто и шляпой, а Александра оглядывала комнату с большой печкой посередине: все здесь было чисто, печка выбелена, на окнах белые занавески, полы чистые, стены чистые, без потеков. «Какая Нина молодец! – радостно подумала она о подруге. – И кровать застелена, и подушки горкой. Главное, печь натопить. И будем – кум королю и сват министру!»

В две ходки Адам принес из машины свой чемодан и баулы Александры, переоделся в тренировочные штаны и свитер, а потом пошел в сарайчик за дровами.

«Неужели ему противны мои духи?! – испуганно подумала Александра. – Вот тебе и «Шанель № 5!» Она быстро вышла на крыльцо и, пока не показался Адам с дровами, яростно потерла снегом шею, за ушами, волосы. К приходу Адама с первой охапкой дров она уже успела достать из баула полотенце и хорошенько вытереться. Принюхалась к себе – вроде запаха «Шанели» больше нет. «Надо иметь в виду насчет этих духов и вообще всяких – может быть, ему всякие не нравятся. Такое бывает после контузии».

Адам растопил печь мастерски, ни дымочка не попало в комнату. Открыв заслонку и поддувало, он сначала свернул жгутом целую газету и поджег внутри топки и просунул горящую как можно глубже.

– В трубе столб холодного воздуха, его надо пробить, очистить трубу и только потом разжигать дровами.

– И откуда ты все знаешь? – искренне польстила Александра.

– Когда жил в ауле, я каждый день печь растапливал, и потом у Глафиры растапливал.

– Красивая была женщина, – с печалью в голосе сказала Александра про начальницу загса в степном поселке Глафиру Петровну Серебряную – она ее хорошо помнила, как живую.

– Не родись красивой, – сказал Адам.

Дрова были очень сухие, ровное пламя охватило их быстро, и печка даже стала чуть-чуть гудеть.

– Хорошая тяга, – сказал Адам, – и дым из трубы наверняка стоит ровным столбом, значит, похолодает. Пойду еще притащу дровишек, чтоб на всю ночь хватило.

Пока Адам таскал из сарая дрова, Александра накрыла на стол. Принесла из машины не поместившийся в баулы толстый шерстяной китайский плед и застелила им кровать – на таком пледе точно будет не холодно.

– Стол ты накрыла царский, – отметил Адам, – и где всего набрала?

– В Елисеевском гастрономе, коммерческих деликатесов там полно. – Александра хотела еще сказать, что «полно-то полно, да так дорого, что нормальные люди и близко не подходят», хотела это сказать, но не сказала, побоялась, что Адам сочтет ее слова бахвальством генеральской жены.

– Да, все у тебя есть, и все-таки кое-чего не хватает, – с этими словами Адам вынул из чемодана и поставил на стол литровую банку черной икры.

– Ой, ничего себе! – всплеснула руками Александра, и польская гоноровость Адама была удовлетворена. Он, правда, хотел сказать, что икру передала Ксения для Кати, но не сказал, подумав, что все они не съедят, еще и Кате останется.

Со все нарастающим страхом чувствовала Александра, что у них с Адамом пока не получается сближения. А все эти разговоры о том о сем и ни о чем даже как-то расширяют полосу отчуждения между ними. Если со стороны послушать, то это разговоры совсем чужих друг другу людей, хотя и давно знакомых. Считается, что время не властно над сильными чувствами. Еще как властно.

За годы разлуки сколько раз думала Александра о своем Адасе, сколько раз воображала их встречу… Вот и встретились, а говорят, как заметила бы языкастая Надя-булка, «все, что в рот попадет».

Александра не жалела о своем порыве взять у Нины ключи от ее дачи и рвануть сюда с Адамом. Порыв был у нее мощный, от всего сердца, порыв, сметающий на своем пути все сомнения и барьеры. Да и подруга Нина поддержала ее в этом бесшабашном порыве с таким сладострастием и такой горячей женской солидарностью, что вроде и деваться было больше некуда, кроме как хватать своего Адася и мчать с ним на дачу. Собирая Александру в дорогу, Нина даже помолодела лет на десять – так ей хотелось «устроить все в лучшем виде». Сама Нина давно тяготилась пожилым мужем, но изменять ему пока не изменяла, а весь переизбыток нерастраченных сил вкладывала в воспитание сыновей.

Видно, бревенчатый дом Нины был срублен настоящими мастерами своего дела – без единой щели, без единой зазоринки. Да и чугунная плита печки раскалилась до красна, и по ней бегали искорки. Скоро в комнате стало тепло и как-то радостно от всего, вместе взятого: от слабого лунного света в окошке, от запаха раскаленной чугунины, от изредка постреливающих бревен дома, внезапно перешедших из холода в жару и потрескивающих поэтому, от вкусно пахнущих на столе разносолов и запаха пшеничной водки в налитых до краев граненых стопках.

Электрический свет был в доме, но они не стали его включать, а подвинули стол с закуской и выпивкой поближе к плите, и им вполне хватало призрачного лунного света из окна и света от раскаленной плиты. Тем более что глаза привыкли к темноте, да и были у обоих еще достаточно зоркие. И сели они не напротив друг друга по разные стороны стола, а по одну, рядом, плотно сдвинув легкие венские стулья.

– Пожалуй, кофту сниму, – сказала Александра, оставаясь в белой блузке на перламутровых пуговичках, верхнюю из которых она расстегнула, и в просвете обнажились ключица, ямка под шеей и сверкнула на белеющей в полутьме коже серебряная цепочка, знакомая Адаму еще с войны, с первого дня их знакомства.

– Знакомая цепочка, – сказал Адам, – неужели и крестик то же?

– Цепочка та, а крестик другой. – Александра расстегнула еще одну пуговичку блузки и вытянула между сомкнутых бюстгальтером грудей часть цепочки и крестик.

– По-моему, с этого мы начинали, – сказал Адам, поцеловав легкий крестик.

– Неужели помнишь?! – радостно и призывно засмеялась Александра.

– Да, – сказал Адам, уверенно привлек ее к себе и крепко, нежно поцеловал в губы.

– А помнишь ту кривую березку, с которой ты шлепнулся?

– Когда был контуженный, ничего не помнил, или почти ничего, а с тех пор… – У него чуть не сорвалось: «А с тех пор, как Ксения выходила меня…» – в последнюю долю секунды Адам смог остановиться и сказал: – Давай за все хорошее!

Они чокнулись и выпили горькую водку, после которой так хорошо пошла закуска, особенно все соленое, острое, перченое.

– Слушай, я сейчас за целый день наелся до отвала, давай передохнем, – предложил Адам, – и стол надо чуть отодвинуть от печки, чтобы мне дрова было удобно подкладывать.

– Чур, я у стенки, – смеясь, сказала Александра.

– Тем более что это правильно, – поддержал ее Адам, – я, как истопник, должен лежать с краю.

«Господи, как, оказывается, может быть хорошо мужчине и женщине вместе! – невольно подумала Александра, успокаиваясь и приходя в себя после медленно разгоревшихся бурных ласк. – Какое блаженство…»

– Хорошо, – печально сказал Адам, лежавший на спине, – а потолки у них низкие, поэтому быстро стало тепло, но надо бы еще подбросить в топку. – Адам встал обнаженный, и, наблюдая за ним в отблесках малиновой плиты, Александра отметила, какой он у нее статный мужчина. «Мой мужчина, – с любовью подумала Александра, – сегодня пока мой… сама, дура, отдала, так тебе и надо! А что было делать? Идти против двух детей? Я же не знала тогда, что родится Екатерина…» Они засыпали на двадцать-тридцать минут, как проваливались в теплую яму, а потом опять все шло колесом. Иногда на какое-то время утихомиривались и рассказывали друг другу что-то отрывочное: то знакомое им обоим по старой памяти, а то известное только одному из них.

– Меня здесь чуть не убило, – вспомнила, например, Александра.

– Это как? – спросил Адам, забавлявшийся длинными тенями своих высоко поднятых рук на бревенчатой стене.

– Молнией.

– Да ты что?! – Адам опустил руки.

– Молнией. Был ясный июньский день с легкими облачками на небе. Парило. Там во дворе между двумя железными столбами протянута проволока. Я вешала Катины пеленки и прочие постирушки. Вдруг как ослепит. Глаза открыла: в двадцати сантиметрах от меня дымится пробитая насквозь, – Александра запнулась, – не помню точно, кажется, простынка. – Александра прекрасно помнила, что пробило молнией не простынку, а бежевую гражданскую ветровку Ивана. Помнить-то помнила, но сказать об этом не захотела. – Потом и гром грянул.

– В рубашке родилась.

– И мама то же сказала.

– Я так и не знаком с твоей матерью.

– Может, еще познакомишься.

– Вряд ли. Значит, говоришь, здесь роковое место?

– Почему же роковое, если я осталась жива и здорова.

– Логично. Только у жизни с логикой не всегда все в порядке.

– Ладно, Адась, не нагоняй страха, давай о веселом.

– Пощекотать тебя, что ли? – глумливо предложил Адам, зная, как панически боится Александра щекотки.

– Ой, не надо, лучше я тебя съем! – И она стала отчаянно и беспорядочно целовать его.

Длинная зимняя ночь пролетела одним прекрасным мгновением. К утру даже прогорела печка, они проспали и не подложили вовремя дров, которых еще оставалось много.

– Печку разжечь? – спросил Адам. – Хотя скоро шесть, да и теплынь в комнате, – ответил он сам себе, взглянув на наручные часы с фосфоресцирующим циферблатом.

– Пора бечь, – как сказала бы моя подружка Надя-булка, – кстати, она меня в роддом отводила по такому ливню, что ой-ой-ой! Раньше ее звали Надя-булка, а теперь – Надя-неотложка. У нее много дурных качеств, но в случае чего она первая бросается на помощь хоть знакомому, хоть незнакомому человеку.

– Бывает, – зевнул Адам, – в каждом из нас чего только не намешано.

– Катя вчера облезлого кутенка с помойки в дом притащила.

– Ну и что? – заинтересованно спросил Адам.

– Оставили, куда деваться. Он такой жалкий. Я вообще обожаю собак, они лучше нас.

– Лучше нас быть нетрудно, – сказал Адам как-то очень спокойно и уверенно, как само собой разумеющееся.

Александра не нашлась, что ответить.

– Слушай, у меня что-то внизу живота болит, справа, – вдруг сказал Адам.

– Сильно?

– Сейчас – да.

– Давно?

– Правду сказать, еще как в поезд сел, то отпускало, то опять, но в поезде, знаешь, старался не обращать внимания, да и спал много.

– И что же ты молчал?

– Не до этого было, – усмехнулся Адам.

– Подними правую ногу. Опусти. Больно?

– Пожалуй.

– Дай, я посмотрю живот. Расслабься. Я говорю: расслабься!

– Расслабился, как мог.

– Нет, все равно живот у тебя напряжен, очень… Еще секунду, – Александра сильно нажала справа в подвздошной области и резко убрала свою руку.

– О-о! – невольно вскрикнул Адам.

– У тебя Щёткин[30]30
  Симптом Щёткина – Блюмберга (синонимы: симптом Щёткина, симптом Blumberg) – резкое усиление боли в животе при быстром снятии пальпирующей руки с передней брюшной стенки после надавливания. Положительный симптом Щёткина – Блюмберга наиболее ярко выражен при перитоните.
  Д. С. Щёткин – пензенский врач конца XIX – начала XX века.


[Закрыть] положительный! Подъем! – скомандовала Александра и притронулась тыльной стороной ладони ко лбу Адама. – Да ты весь горишь! Как же я этого давно не почувствовала! Вставай, Адась, надо немедленно в город. Если это аппендицит, и уже третий день… Все здесь бросаем и полетели. Одевайся, я быстренько разогрею машину. – Сухость во рту есть?

– Пожалуй.

– Ты понимаешь, – это аппендицит! Эт-то…

– Понимаю, – вяло сказал Адам, – все понимаю…

Одевшись, Александра включила электрический свет. Маленькая лампочка без абажура светила каким-то ядовито-желтым, тревожным светом.

Когда Александра вернулась с улицы от работающего автомобиля, Адам уже оделся. Ей очень не понравилось его лицо: глаза впали, черты заострились и заострились как-то так нехорошо, что это совсем не было похоже на результат бурной ночи. К сожалению, Александра видела на своем веку тысячи таких «пограничных» лиц. Это Папиков называл такие лица «пограничными», имея в виду границу между жизнью и смертью. Панический страх охватил Александру.

– Все, поехали. Здесь я все потом заберу. Возьму только чемодан, – Александра подняла за ручку чемодан Адама.

– Икру возьми.

– Икру? Бог с ней, потом. Пошли! Ты можешь идти?

– Могу. Икру возьми – Ксения передала ее для Кати. – Адам сам взял со стола литровую банку с икрой, которую они так и не открыли за всю ночь.

– Еще плед – завернешься, – сдирая с кровати толстый китайский плед, сказала Александра.

Выйдя вслед за Адамом из дома, она быстро закрыла его на висячий замок.

– Садись на заднее сиденье. Обожди, плед кину. Вот так. Давай садись.

Адам кое-как влез на заднее сиденье, шляпа на голове сбилась у него на левый бок, галстук на шее съехал на правый. Его знобило, лоб покрылся бисеринками холодного пота, и боль все усиливалась, странная, блуждающая боль, а может быть, ему только так казалось, что она блуждающая.

А банку с икрой для Кати он все-таки донес до машины, и Александра положила ее на переднее сиденье рядом с собой.

– Поехали.

По дороге их дважды останавливали постовые, но, слава богу, отпускали, поняв, что к чему.

Без десяти минут в семь часов утра она привезла его в приемный покой родной хирургии. Александра Суреновича Папикова в этот час, разумеется, еще не было на работе, но и без него ее, Александру, здесь все знали и уважали.

Мельком осмотрев Адама, дежурный хирург распорядился готовить его к немедленной операции. При этом он бормотал себе под нос что-то вроде: «Хирурги хваленые, едрена, куда же вы смотрели?!»

– Ты еще молодой, именно с хирургами так и бывает, – незлобиво огрызнулся расслышавший его Адам, которого уже везли на коляске готовить к операции.

Оперировавший хирург сказал Александре все без утайки. И про то, что перитонит, и про то, что не грех бы сообщить родственникам. Осмотревший позднее Адама Папиков подтвердил, что «паниковать не надо, но он тяжелый».

Александра съездила в свою больницу и отпросилась у главного врача на три дня. Вечером съездила домой. Заказала по срочному межгород, кратко переговорила с Ксенией.

– Я выеду завтра, но куда детей девать? Соседка тетя Рая тоже в больнице.

– Детей бери с собой, квартира у нас большая.

– Дай мне трубку, – взяла бразды правления в свои руки Анна Карповна. – Так, Ксения, это я – Анна Карповна, бери детей, не раздумывая, я присмотрю за ними, не сомневайся.

– Хорошо, – сказала Ксения и положила трубку.

– Ма, я поехала в больницу. Первая ночь самая тяжелая.

– Что тут возразить, – пожала плечами Анна Карповна, – как говорят французы: отсутствующий всегда неправ. Бедный человек, его прямо-таки преследует злой рок, – добавила она об Адаме, хотела сказать Александре, что она еще по фронтовым фотографиям обратила внимание, какие трагические у Адама глаза, хотела так сказать, но не сказала.

Катя смотрела телевизор, и Александра выскользнула из квартиры, не прощаясь с дочерью: ее частенько вызывали по ночам в ту больницу, где она теперь работала, так что ничего странного в отсутствии матери для Кати не было.

– Ой, ма, возьми ключи и со мной спустись. Там у меня в машине банка с икрой, Ксения передала для Кати. Пойдем спустишься, а то я не хочу возвращаться, – сказала Александра, уже выходя за дверь, – ключи возьми. Пойдем. Ты на лифте туда-сюда.

XXX

Строптивая Катя на удивление быстро признала старшинство младшей Александры, да и младший Адам пришелся ей по душе, и Глашу она сразу же стала опекать, как родную, даже подарила ей своего любимого плюшевого зайца Мотю с оторванным левым ухом.

– Надо ухо ему пришить, – сказала хозяйственная Глафира, – у тебя есть иголка, нитка.

– Сейчас у бабушки спрошу. А ты сумеешь?

– На раз, – невозмутимо отвечала Глафира. – Я в школе в кружок кройки-шитья хожу, и у меня папа хирург.

– А-а, – протянула Катя, слова маленькой Глаши показались ей вполне убедительными.

– Глашка, не наглей. Не строй из себя колбасу – бери, что дают, – сказала Александра Вторая.

– А че я? А че я строю? Че, ухо зайцу нельзя пришить?

Катя принесла иголку и катушку белых ниток.

– Где ухо? – спросила Глаша.

– Ухо? Н-не знаю. Я его и так любила – с одним, – растерянно проговорила Катя.

– А я хочу любить нормального зайца – с двумя ушами.

Уверенность в себе Глафиры Адамовны действовала безотказно.

– Давай какой-нибудь лоскутик. У него были ухи белые, а ничего, могут быть разноцветные.

– Не ухи, а уши, – привычно поправила младшую сестру Александра Вторая. – И как тебя в школе держат.

– Как, как – на одни пятерочки!

Александра Первая и Ксения дневали и ночевали в больнице у Адама. Он все еще был на черте, и обе женщины делали все, чтобы не упустить его за эту роковую черту.

Папиков приходил в палату к Адаму, где лежали еще двое больных, но полегче Адама – средней тяжести; палата была просторная, теплая, светлая.

Ксения слышала, как Папиков сказал дежурному врачу об ее муже:

– Надо все-таки вытащить парня, тем более при таком уходе. Вытащите – будет мне помощник, он еще в Ашхабаде был моим ассистентом.

В ту минуту Ксения не придала значения словам Александра Суреновича. Правду сказать, она восприняла с надеждой только первую часть его фразы – о том, что Адама «надо вытащить», а что будет потом, ее пока не заботило. Она не придала никакого значения второй половине фразы и тут же ее забыла.

Имеющий уши, да услышит. Услышала Ксения из разговора двух молоденьких медсестер и то, что «Домбровский поступил не по “скорой”. Его привезла в семь утра наша Домбровская, наверное, они родственники, может, двоюродный брат. Еще темно было, я как раз дежурила в приемном покое».

Эти слова молоденькой медсестры, которая не видела Ксению из-за ширмы и которую не видела Ксения, навсегда запечатлелись в ее памяти. Тут было о чем подумать, но Ксения заставила себя не думать: «Сейчас не до того, лишь бы выжил…»

Пока Глаша и Катя пришивали зайцу Моте левое ухо из красного лоскутка, а младшая Александра и младший Адам занимались кутенком, Анна Карповна достала из своего тайничка фронтовые фотографии, на которых были ее дочь Александра и Адам. Пристально вглядываясь в лицо молодого мужа дочери, Анна Карповна думала: «Красивый человек, но, боже, какие трагические у него глаза… У его детей от Ксении глаза точно такие же, но без трагизма, и у нашей Кати такие же глаза, но без тени трагического… Все четверо детей на одно лицо – сильная кровь…»

– Катя, спроси бабушку, когда придет ветеринар, – попросил Адам, и в ту же минуту позвонили в дверь – пришла большая грузная женщина-ветеринар с красным большим лицом и седыми усиками над верхней губой. Ветеринара, конечно же, «организовала» вездесущая и всеобъемлющая Надя-неотложка – мать Артема. Тогда в Москве было не так уж и много ветеринаров, впрочем, как и живущих по квартирам собак и кошек.

Женщина-ветеринар нашла у кутенка истощение, малокровие и еще какую-то болезнь, которую она назвала по-латыни, а переводить не стала.

Бабушка Анна Карповна потом сказала, что женщина-ветеринар имела в виду глистов, от которых полагалось скормить кутенку таблетку, которую она приложила при расчете.

– А как его лечить? – спросил врача Адам.

– Кормите.

– А он какой породы? – спросил Адам.

– У него много пород, может, восемнадцать.

– Уйя! – восторженно взвизгнула Глаша. – Я так и думала, что он принц. – Недавно вслед за братом она прочла книжку «Принц и нищий». Страсть к чтению была у них семейная. – Он на помойке жил, значит, был нищий, а теперь он у вас живет, значит, настоящий принц!

Пошептавшись с бабушкой на кухне и оставив таблетку, женщина-ветеринар ушла.

– Какая большая тетя, – заметила Катя.

– Ага, как лошадь, – обрадованно сказала Глаша. – Тетя-лошадь.

– Глашка, смотри, получишь, – осадила сестру Александра.

– Нет, он маркиз, – сказал младший Адам, – давайте назовем его Маркиз.

– Красиво, – сказала Катя, которой безотчетно нравилось все, что говорил и делал младший Адам.

– Решено: Маркиз! – подняла вверх руку Александра Вторая, и следом за ней все проголосовали единогласно.

Кутенок смирно сидел на своей подстилке и, чуть подняв вверх морду, внимательно следил за детьми, только что нарекшими его Маркизом.

– Адьку собаки уважают, и он умеет с ними ладить, – сказала младшая Александра, – значит, Адька должен быть воспитателем Маркиза, и еще Катя, чтобы Маркиз к ней привык, а то мы уедем, и ему будет обидно.

– Да, – задумчиво произнесла Глафира, – когда мы уедем, Маркизу будет обидно. – Судя по тону, ей самой уезжать из Москвы очень не хотелось.

Маркиз был длинноногий, с толстыми лапами, с большими висячими черными ушами и весь черный со светло-коричневыми подпалинами, особенно по животу.

– Жалко, что он не говорит, – вглядываясь в прекрасные глаза Маркиза, сказала Глаша.

– Зато все понимает, – сказал Адам, – а ты, например, говоришь много, а понимаешь мало.

– За что ты ее так, Адик? – вмешалась в разговор Анна Карповна. – Это неправда. Глаша очень смышленая девочка.

Довольная Глаша тут же показала брату язык и пошла со своим двуухим зайцем в комнату, где их разместили, в гостиную.

Шел третий день пребывания детей в семье Анны Карповны. Она позвонила Наде поблагодарить ее за ветеринара, потом попросила подозвать Артема и сказала ему:

– Тёма, к нам родственники приехали: две девочки и мальчик. Тёма, ты бы показал им Москву.

– Хорошо, мама Ана, я сейчас приеду, – безо всяких оговорок согласился Артем, мама Аня редко просила его о чем-нибудь и была для него непреложным авторитетом.

И вот приехал Артем. Ему только что исполнилось шестнадцать лет, и он учился в десятом классе, потому что, как и Глафира, пошел в школу неполных шести лет. Как и Глаша, он освоил чтение к четырем годам, и не отдать его в школу раньше положенных семи лет было просто невозможно. Сейчас это был рослый худенький парнишка, одетый по последней московской моде. Когда он снял драповое темно-серое полупальто, то оказался в длиннополом пиджаке, брюках-дудочках, в белой рубашке и даже в узеньком черном галстуке, туфли у него были тоже узкие, в меру остроносые, а черные волосы набриолинены, отчего блестели. У него были крупные правильные черты лица, полные губы, еще не усики, но уже очень заметный черный пушок над верхней губой.

– Здравствуйте, дамы и господа, – сказал Артем и протянул руку сначала Адаму, потом Глаше, потом Кате, потом Александре, которая не ответила ему рукопожатием, а только кивнула в знак приветствия. На выходку Александры Артем никак не отреагировал, что было единственно верным решением в данной ситуации. Артем пользовался большим успехом у девочек и понимал их выходки правильно: ему показалось, что он произвел на Александру сильное впечатление. Да и она, на его взгляд, была не дурна собой: рослая, стройная, с явно наметившейся грудью под свитерком. Артем подумал, что ей лет четырнадцать, то, что надо.

Первым делом решили посетить Красную площадь.

– А почему она красная? – спросила Глаша на Красной площади. – Она серая. Камушки серые, только стенка красноватая.

– Красная в смысле красивая, самая лучшая, – сказала сестре Александра, но услышали все.

Артем взглянул на Александру с уважением, он и сам не знал, что красная – значит красивая.

– Красна девица, – тут же сообразил Артем и победно взглянул на Александру.

– Сообразительный, – насмешливо и чуть слышно проговорила Александра. Чего-чего, а ехидства и всякого рода непокорности было в ее тринадцать лет хоть отбавляй.

Артем расслышал, но сделал вид, что пропустил мимо ушей. У него было замечательное качество – не лезть по пустякам в бутылку; в дальнейшей жизни, особенно в годы антисоветской власти, оно ему очень пригодилось.

В Мавзолей, к которому тянулась длиннющая очередь, в основном из гостей столицы, и на котором было начертано «Ленин – Сталин» – два псевдонима, как сказала бы Мария Александровна Мерзловская, стоять не стали. И вообще, Красная площадь не произвела на детей того впечатления, которое сложилось у них по рассказам, фильмам, картинкам. Миф оказался сильнее действительности.

– Я хочу по-маленькому, – прошептала на ухо сестре Глаша.

– Что, посередине площади сядешь – вместо парада? – так же шепотом вопросом на вопрос ответила Александра.

– Я хочу. Спроси у Артема.

Александра постеснялась спросить у Артема и шепнула на ухо Екатерине суть дела.

– Хорошо, – согласилась Катя. Отвела Артема в сторонку и изложила ему смысл насущной потребности Глафиры.

– Только напротив телеграфа я знаю, – сказал Артем, – пошли быстро. А ты, Глаша, главное, про это не думай, – заботливо и как-то очень по-взрослому добавил Артем. – Главное – выбрось из головы, и тогда точняк дойдем.

Вслед за Артемом, взявшим Глашу за руку, все стремительно двинулись в сторону Центрального телеграфа. На самом деле общеизвестный туалет был и рядом с ГУМом, но Артем как-то упустил его из памяти.

Туалет напротив Центрального телеграфа помещался справа, за углом тогдашнего проезда Художественного театра, а ныне Камергерского переулка, в подвале, куда вели крутые ступеньки и где над входом было начертано «М/Ж».

Недалеко от входа в туалет, ближе к углу переулка и бывшей улицы Горького, а ныне Тверской, висела афиша: «А. П. Чехов. “Три сестры”. Постановка В. И. Немировича-Данченко». Такие афиши висели по всему переулку, а особенно много непосредственно возле зеленоватого здания Художественного театра.

Таким образом, первым общественным местом в московском закрытом помещении был общественный туалет, кстати сказать, довольно чистый и почти не пахнущий хлоркой. Внизу, у входа, за низким деревянным прилавком сидела опрятная пожилая женщина в синем халате, к деревянному прилавку была прикручена посередине шурупом оранжевая пластмассовая тарелка, полная металлических монет. Туалет был бесплатный, но кто хотел, клал в тарелку мелочь – на тряпки, швабры, совки, так считалось. Клали мелочь если и не все, то большинство посетителей.

– За всех! – положив в тарелку пятирублевую ассигнацию и обведя широким жестом девочек, Адама, себя, сказал Артем и добавил: – Сдачи не надо.

Женщина в синем халате тут же сунула пятерку себе в карман, девочки побежали в свое отделение, а Артем и Адам пошли в свое. Этот широкий жест Артема Кареновича вошел в анналы его биографии, и Катя, Александра, Глаша и Адам допекали его потом этим многие лета.

На улице было холодно, так что, по правде говоря, Глаша выручила всех, больше или меньше, но всем в их компании хотелось в туалет. Из туалета они вышли радостные, бодрые. Потом еще прокатились по Садовому кольцу на троллейбусе «Б» и довольные вернулись к Анне Карповне, к ее рассольнику и котлетам.

Во время гуляния Артем старался держаться поближе к Александре. Когда она входила в троллейбус, он ловко и нежно подсадил ее за талию, а когда выходила, подал ей свою горячую руку и почувствовал, что у девочки рука еще горячей.

Обед Анны Карповны очень понравился гостям, но только хитрая Глаша высказалась по этому поводу:

– Спасибо, бабушка Аня, такой вкусный суп и такие котлеты, так только наша мама жарит.

– Спасибо, деточка, на добром слове, – отвечала польщенная Анна Карповна и поцеловала девочку в макушку.

– Спасибо, мама Ана, – сказал Артем.

– Спасибо, спасибо, – смущенно пробормотали посрамленные Глашей Адам и Александра.

Катя сказала, что фотоаппарат у нее заряжен, а папа купил штатив, а Артем хорошо фотографирует.

Артем отщелкал со штатива каждого в отдельности и всех вместе, а потом сказал:

– Вы видели афишу «Три сестры»? Вот встаньте рядом все трое, кроме Адьки, и я вас сниму. Вы так похожи, как будто настоящие сестры.

Девочки еще раз причесались и встали плечом друг к другу: Александра, Екатерина, Глафира.