Читать книгу "Собрание сочинений в десяти томах. Том девятый. Ave Maria"

Тадеуш воспитывался в Иркутске у деда и бабки, а здоровье его родителей было так подорвано в неволе на каких-то закрытых рудниках, где-то чуть ли не в Монголии, что, родив сына, они через несколько лет умерли один за другим.

Александра Александровна относилась к зятю с неизменным уважением. Когда она кому-нибудь рассказывала по дружбе о том, что зять не хочет прописываться в ее огромную по тем временам квартиру, те, наслышанные всякого рода баек о провинциалах и провинциалках, женящихся и выходящих замуж ради прописки, только недоверчиво цокали языками.

Катя стала врачом терапевтом, зять Тадеуш отличным реаниматором. При этом в свободное от дежурств время Тадеуш подрабатывал тем, что устанавливал сигнализацию на автомобилях. За один день «халтуры» он иногда зарабатывал больше, чем за месяц на основной работе. Он был не только упорным и работящим, но еще и ловким парнем, и в середине семидесятых годов все-таки купил кооперативную квартиру на тогдашней окраине Москвы в Ясенево. Туда он и прописался.

Маркиз совсем одряхлел и с трудом выходил на улицу. Скоро его не стало. Александра Александровна теперь жила в огромной квартире одна. Однажды она пригласила к себе Тадеуша и сказала ему:

– Ты сделал все так, как хотел, как тебя дедушка учил. Уважаю. Но пойми и ты меня, пойдем, – и Александра без слов провела его по четырехкомнатной квартире общей площадью 134 квадратных метра.

Потом они сели на кухне пить чай.

– Ты согласен, чтобы я прожила подольше? – спросила зятя Александра Александровна.

– Разве от меня зависит?

– Думаю, зависит.

– Правда, что в войну вы были в штурмовом батальоне морской пехоты и освобождали Севастополь?

– Правда.

– Я вас слушаю, Александра Александровна, и исполню любые ваши просьбы.

– Тадик, просьба у меня одна: переезжайте ко мне. Я хочу видеть Анечку каждый день.

– Переедем. Сегодня же, – сказал немногословный зять, а слово его было крепко.

Так началась у Александры Александровны новая счастливая жизнь.

Старшая дочь Ксении Александра Вторая была не менее «упертая» девушка, чем зять Александры Первой. Помня о своих поселковых прабабушке и бабушке, она пошла по их стопам и стала учительницей русского языка и литературы.

– Зачем тебе быть училкой? – спрашивала ее Глаша. – Чего интересного? Какой престиж?

– Этого тебе, Глашка, не понять. Я хочу быть учительницей не из-за твоего дурацкого «престижа», а потому, что я могу учить, люблю учить, и я буду учить, чтобы твои дети и дети твоих детей не полностью забыли русский язык, – на нем государство держится.

Со старшей сестрой Глафира не спорила, у нее не было такого опыта, и она не смела его получать.

Младший Адам окончил художественный вуз, но пока еще не пробился в своей профессии, а «ваял» на задворках худфонда гипсовых «Лукичей». Лукичами художники называли бюсты, бюстики, а также портреты В. И. Ленина.

Артема мать Надя пристроила после вуза в Министерство финансов, и несколько лет он прокорпел там в сатиновых нарукавниках. Туда же он перетащил и Глафиру. Детей у них все не было и не было. Наконец, в восьмидесятом, родился мальчик, которого в честь умершего деда назвали Кареном. Когда началась «перестройка» и были разрешены кооперативы, Глаша заявила мужу: «Хватит протирать штаны в этом министерстве, давай деньги зарабатывать». Они оба ушли с работы «в белый свет, как в копеечку», и пустились во все кооперативные тяжкие: и торговали пирожками, и изготовляли самопальные джинсы «варенки» в полуподвале, снятом Артемом у местных коммунальщиков, и наносили по трафарету на белые маечки названия прославленных иностранных фирм. Даже младшего Адама с его гипсовыми Лукичами привлекли к своему бизнесу: маленькие бюстики очень хорошо брали нахлынувшие в Москву иностранные туристы. Неожиданные и очень хорошие деньги Артем сделал со среднеазиатскими торговцами «на цвете». В Средней Азии пользовались спросом ковры красных тонов, и Артем менял красные ковры со складов из Москвы на зеленые, коричневые, серые со складов из Средней Азии, притом обмен шел не один к одному, а один к двум или к полутора. Результат получался значительный. В общем, строго говоря, свои первые крупные деньги Артем и Глафира зарабатывали не без риска неустанным трудом, проворством рук и ума. А когда пришла и мало-мальски окрепла антисоветская власть, неожиданно выяснилось, что работа в министерстве, которой они так тяготились, была совсем не напрасной. Власть поменялась, а специалисты-то остались те же самые – знакомые все лица, свои ребята… Вот тут-то Артем и оказался на коне. Он был к тому времени весьма опытен, а смелости и деловой хватки было ему не занимать.

В общем, вроде все хорошо сложилось в жизни новых русских Артема и Глафиры. И сын Карен рос у них неизбалованным нормальным парнем, и дом они купили и отреставрировали в центре Москвы, четырехэтажный, постройки XIX века, тот самый, в котором когда-то жил в коммуналке Ванечка-генерал. Все вроде сложилось хорошо, но оказалось, что их деньги словно пропасть прорыли между ними и теми, с кем они были близки раньше, близки без всяких оговорок. Речь идет как о Ксении, так и об Александре Первой, о младшем Адаме, о Кате, об Александре Второй. Никто из них никогда не звонил ни Артему, ни Глаше по собственному почину, ни о чем не просил, не приходил в их роскошный дом в гости.

– Слушай, Глашка, – сказал жене как-то Артем, – а мы с тобой чего-то прозевали. Знаешь такой анекдот: сидят два новых русских и один другому рассказывает: «Вчера черт приходил. Говорит: продай мне за десять американских лимонов свою бессмертную душу. Кумекаю: сделка выгодная, но, чую, где-то он меня, гад, кидает, а где – не пойму. Ты как думаешь?» Про нас анекдот.

– Не философствуй, Артемий, это тебя не личит, – сказала Глаша, которой Бог не вложил в душу Вечной Печали, а дал только практицизм. В последнее время она стала называть мужа по-новомодному – Артемий.

– Не сметь! – вдруг грохнул по столу кулаком Артем. – Не сметь называть меня так! Начиталась слюнявых журналов, – добавил он тихо, но так грозно сверкнув прекрасными черными глазами из-под седеющих бровей, что Глафира замерла на месте. Она хорошо знала вспыльчивый характер мужа. Знала: нужно замереть, переждать бурю. – И что это за словечко «личит», ты что, блатная? Смотри, а то отправлю тебя к старшей сестре, чтоб она напомнила тебе хороший русский язык.

Глаша стояла молча, не шелохнувшись.

– Ладно, отомри, – улыбнулся отходчивый Артем. – Но ты понимаешь, что нам звонят и к нам ходят только те, кому мы платим деньги.

– Почему, мне звонят подружки по фитнесу, – нарочито робко промямлила Глаша. Она давно изучила подходы к своему грозному мужу.

– Позволь, я не буду обсуждать твоих липовых подружек, – устало сказал Артем и пошел в свою ванную комнату.

Ксения и Александра Первая приноровились раз в году летать куда-нибудь на отдых. В этом году у них были намечены Карловы Вары.

– А доживем до следующего отпуска – махнем подальше, – предложила Александра.

– Только не в Америку. Меня Тёма заел уже с Америкой, а я туда не хочу. В Испанию, в Африку, на острова, хорошо?

– Хорошо, Ксения, договорились.

Смутное время потому и называется смутным, что не остается от него ни славы, ни памяти, а одна лишь мерзость запустения.

Когда стадо поворачивает назад – хромые бараны идут впереди. Двадцатый век особенно убедительно проиллюстрировал эту восточную мудрость. Вся история человечества неоднократно свидетельствует о том, как стремительно, почти мгновенно собрание граждан может стать толпой, а толпа стадом.

Чем дальше развивается техническая цивилизация, чем грандиознее становятся ее возможности, тем опасней «хромые бараны», в заложниках у которых вдруг могут оказаться все и всё.

Тончайшая пленка предохраняет род людской от всеобщего одичания. И этот защитный слой соткан не из достижений технического прогресса и цивилизации в ее утилитарных формах, а из живых волокон нравственности и духовной культуры.

Абсурд и тупость обыденной жизни вроде бы не оставляют нам шансов на спасение. Порою кажется, что духовная культура существует на земле не благодаря нашей жизнедеятельности, а вопреки ей. И все-таки она существует…

Культуру часто путают с цивилизацией, с ее техническими усовершенствованиями, с навыками современных удобств, с комфортом общественной жизни, защищенной законодательно. Но писанный людьми закон порой подменяет такие нравственные категории, как совесть, достоинство, честь и любовь.

Если основа цивилизованности – рационализм, то основа духовной культуры – нравственность. И в этом смысле скрипка Страдивари – плод культуры, а самый замечательный компьютер и умение им пользоваться – плод цивилизации. Это такие же разные плоды, как нравственность и законопослушание. Если первое зиждется на божественном начале, то второе имеет в своем фундаменте множество подпорок – от принятого в том или ином государстве представления о пользе дела до страха перед наказанием.

– Понимаешь, Саша, смутное время тянется, как правило, пятнадцать-восемнадцать лет. Я много об этом читала, – сказала как-то Ксения Александре. Они любили иногда поговорить масштабно, сама жизнь к этому подталкивала.

– С какого года ты, Ксень, считаешь наше смутное время?

– С 1985-го, с начала перестройки.

– Значит, недолго осталось ждать и скоро оно закончится?

– Надеюсь.

– А если не закончится?

– Тогда это будет уже не смутное время, а что-то совсем безысходное.

– Главное, деньги забирают все большую власть, – сказала Александра.

– Я знаю людей, которые прошли испытания и войной, и тюрьмой, и сумой, и безответной любовью, и славою, а испытания деньгами не прошли. Помнишь у Экзюпери: жил на одной планете человек, который ни о чем не думал, ничего не чувствовал, а только деньги считал, считал, считал…

– При советской власти за деньги мало что можно было купить, но советская власть декларировала великие духовные ценности. Сейчас все покупается и продается, а декларируются как высшее благо только жратва и тело, – сказала Ксения. – Деньги ликвидируют идеалы, разрушают шкалу нравственных ценностей и приводят отношения между людьми в горизонтальное, плоское состояние. Когда власть цифр станет абсолютной, народа не будет, а будет только население, строго разделенное на две части: малая часть – работодатели, а основная – наемные работники. И кормить, и развлекать тех и других будут совершенно раздельно, хотя, говоря по большому счету, из одного котла. Большой человек с маленькими деньгами – это печально. Маленький человек с большими деньгами – это опасно.

– Интересная лекция, – усмехнулась Александра, – ты как биолог выступаешь…

– Считай, как биолог, – засмеялась Ксения, – хотя ты ведь тоже от биологов недалеко ушла.

Наступил, наконец, для Ксении и Александры очередной отпуск. На отдых в заморскую страну подруги взяли с собой внучку Александры Анну Тадеушевну, невысокого роста, стройную молодую женщину необычайно похожую на свою прабабушку Анну Карповну в том последнем мирном 1913 году, когда Анна Карповна и ее муж адмирал с восьмилетней дочерью Марией ездили в гости к родственникам во Владимирскую губернию, а потом на пикник на речку Нерль с ее незабываемой церковью на берегу. Александра не могла помнить свою мать такой, какою была сейчас ее взрослая внучка Анна, такой ее помнила только старшая сестра Мария.

Анна сидела у иллюминатора, а ее бабушка Александра и тетя Ксения рядом. В свое время Анна окончила факультет иностранных языков и работала в представительстве крупной французской фирмы в Москве. Она была замужем, разошлась, детей у нее не было, и она жила с бабушкой Александрой в той самой большой квартире, где жили они и при советской власти. Летели третий час, уши давно привыкли к ровному гулу моторов, и он почти не мешал разговаривать.

– Нам грех роптать. Москва – это не вся Россия, и мы с тобой на плаву. – А я была в своем степном поселке, вот там нищета и жуть. Комбикормовый завод не работает – животных нет, чтобы их кормить. Все разграблено. Женщины живут и кормят семьи огородами, а оставшиеся мужики пьют самогон. Молодых нет вообще. А тебя, Саш, опять орденом наградили… У тебя их много.

– У меня немного. Много орденов и медалей, Ксень, было только у одного человека на Земле, у Юрия Гагарина – шесть тысяч девятьсот двадцать четыре.

– Что там в окошке, Ань? – спросила бабушка.

– Облачность. Иногда внизу мелькает море, но очень редко.

О разном говорили подруги между землей и небом. О детях, о внуках, о работе, о своей стране в целом. Русский человек не может не поговорить в пути о России в целом, глобально.

– В истории еще не было такого грабежа и разорения государства, – сказала Александра. – Когда же окончится этот пир Валтасара?

– Не преувеличивай, – не согласилась Ксения. – А Атилла с его гуннами? А Чингисхан? А всякие вандалы и прочие? А столетняя война в Европе? А Карфаген? Да, и Россию разоряют не в первый раз. Увы, все было под луной. Человечество не обучаемо. А пир Валтасара окончится, когда ему предначертано, – не раньше, не позже.

– Ну, ты оптимистка, – усмехнулась Александра. – Анечка, мы прилетим засветло? – обратилась она к внучке.

– Вряд ли, ба, на юге быстро темнеет. Но все решено, не беспокойся: нас встретят и доставят в отель. Выспимся, с утра посмотрим Карфаген, а потом нас повезут в санаторий на их знаменитую талассотерапию. Там мы и будем жить на берегу моря.

– Про нашу Родину тоже можно сказать, что она Карфаген, – вдруг заметила Ксения, – так что мы из Карфагена в Карфаген.

Зашелестело и заговорило по-английски бортовое радио. Командир корабля сообщал, что полет проходит на высоте девять тысяч метров и что до Африки еще полтора часа лета.

VII

С каждым годом все теснее обступают русскую церковь новые здания тунизийской столицы, обступают так напористо, что совсем на нет обрезали кусок земли, бывший еще совсем недавно ее двориком. Теперь церковь оказалась прямо на улице, у тротуара.

Раньше неподалеку от церкви в начале главной улицы города горел на солнце позолоченный конный памятник первому местному президенту Бургибе. Все на памятнике было позолочено лучшим образом – каждая шпора, каждая складка одежды, каждая черточка лица горделивого всадника, каждый миллиметр конской стати и конского достоинства в натуральную величину. Теперь памятник перенесли в другой район города, а на его месте водрузили стелу с часами. Для тех, кто не знает, что здесь было прежде, – это просто городские часы, показывающие точное местное время, а для тех, кто помнит золоченого всадника, намек на преходящесть всего земного.

Пальмы, что стоят вдоль проспекта, так подросли, что поднялись выше белых стен и сравнялись с голубым куполом церкви Воскресения Христова в Африке, так похожей на знаменитую в России церковь Покрова на Нерли, которую навечно запомнила Мария Александровна с детских лет. И теперь в ее пустынной отшельнической старости Марии Александровне иногда снится та поездка в 1913 году, когда они с мамой и папа́ гостили у тетушки Полины в ее имении во Владимирской губернии. Снится, как плывет над полями, над рассеченными проблесками речки и окутанными в легчайший цветной туман лугами белая церковь с зеленым шатровым куполом, то ли плывет, то ли висит между землей и небом, между прошлым и будущим. А вода в речке Нерль совсем прозрачная, а берега песчаные и песок чистый, мелкий. Церковь стоит на низком берегу, а на другом, чуть более высоком, пасутся хорошо ухоженные пятнистые коровы. Вот ударили к обедне колокола в знаменитой церкви: негромко, звонко, чисто, – они все пошли молиться. Праздник большой – Троица. И на ступенях церкви, на паперти, и внутри храма разбросано много сорванной руками травы и полевых цветов, сладко пахнет травяным соком и увядающими цветами…

Обычно после такого сна старая графиня берет лупу и, чтобы всколыхнуть живое в душе, читает первую запись в чудом сохранившемся с тех времен маленьком дневнике – изящной книжице с переплетом, затянутым в дымно-розовый муар с темно-бордовым корешком. Чернила в те времена были очень стойкие, и плотная бумага впитала их достаточно глубоко, так что теперь, по прошествии десятилетий, первая запись цела и невредима:

«Мы ездили в церков Покрованонерли. было хорошо. Мама тетя Поля дядя Костя пели песни на гитари. Вода в речки теплая луга и каровы очен красивыя».

Весной каждую ночь сирокко наметает на широкие ступени церкви Воскресения Христова в Тунисе толстый слой желтоватой пыли, и каждое утро сторож Али тщательно сметает эту пыль со ступенек и паперти.

– Зачем, Али? – смеются знакомые прохожие. – За ночь опять наметет.

– Ничего, – отвечает Али, – утром я снова уберу. Так учили меня в легионе.

К старости Али стал очень гордиться тем, что когда-то служил в знаменитом Иностранном легионе. В последнее время он даже сменил свой гражданский голубой берет на зеленый. Достал из заветного кованого сундучка с пожитками и стал носить по будням зеленый берет легионера, а изредка белое кепи, предписанное в Иностранном легионе с 1983 года для ношения во дни особых событий. К старости у многих просыпается ребячливое желание иметь какой-то знак отличия как свидетельство не напрасно прожитой жизни[34]34
  Франция принадлежит к тем странам, где всеобщая воинская повинность обязательна и священна, но… но французских граждан не посылали и не посылают воевать в так называемые «горячие точки». Для этого у Франции есть Иностранный легион – военные профессионалы из иностранцев, служащие по найму. Вот почему матери французских новобранцев могут спать спокойно.


[Закрыть].

Жизнь и судьба всему дают свое место и свой смысл, заранее никому не известный. Разве в день Троицы на заповедных берегах Нерли, когда молилась она, маленькая, вместе с отцом и матерью в той пахнущей душистыми травами чудо-церкви, разве могла Мария Александровна предположить, что будет она доживать свой долгий и такой мимолетный век в сухом и чистом полуподвале русской православной церкви в Тунисе, так похожей на знаменитую в России церковь Покрова-на-Нерли?

Доживать не из бедности, а с единственной целью и надеждой, чтобы не похоронили ее без обряда отпевания, чтобы закончился ее земной путь согласно православным канонам, почитаемым ею с младых ногтей.

Из всех суждений о религии ближе всего были Марии Александровне слова Чехова о том, что между понятиями «нет бога» и «есть бог» лежит огромное поле, и перейти его человеку нужно самому. Перешла ли она это свое поле сама? Строго говоря, и да, и нет. С рождения ее наставляли на путь родные и весь строй жизни вокруг нее. А потом, когда в неполных пятнадцать лет она оказалась один на один со всем остальным миром, ее вера в бога, во-первых, уже была заложена в ней, а во-вторых, она укрепилась и обострилась тем, что ей в значительной мере только и осталось, что уповать на Господа. И она уповала, и была вознаграждена интересной и долгой жизнью, в которой присутствие провидения чувствовалось весьма заметно. И теперь, на десятом десятке, она свято верила, что Господь не оставит и ее, Марию Александровну Мерзловскую, отпоют в этой церкви обязательно. Поднимут по крутым ступенькам и отпоют.

Прежде она, Мария, редко вспоминала о сестрице Сашеньке, а сейчас все чаще и чаще. Такое впечатление, что жива Александра, жива… где-то там, в России… Говорят, прогнали Советы-моветы, ну и что? Жизнь-то прошла! А сестрица вспоминается ей кудрявая, белокурая, в белоснежной пелеринке. Такой она только ее и помнила. Когда грузились на корабли в Севастополе, Сашенька была малюткой.

Видит Мария Александровна не очень хорошо, слышит и того хуже, зато осязание и обоняние у нее, как у юной. В этих последних двух колеях она и старается двигаться. Слава богу, она еще удерживает в памяти стихи Пушкина, Лермонтова, Тютчева, и это укрепляет ее душу, наполняет жизнь отсветами гармонии.

Слабеет, конечно, с каждым днем, особенно по весне, но пока никому не в тягость, а это для нее главное. Бывшие ее воспитанники Сулейман и Муса – молодцы, давно прикрепили к ней женщину, которая приходит каждый день и, по необходимости, берет в стирку белье, готовит и убирает. Иногда Мария Александровна все так же перебрасывается отдельными фразами с церковным сторожем Али, который, кстати сказать, как бывший капрал Иностранного легиона, очень неплохо говорит по-французски, хотя Марии Александровне понятен и доступен и его родной тунизийский диалект арабского языка. По большим церковным праздникам приезжает из Бизерты навестить Марию Александровну Настя Манштейн – дочь командира эсминца «Жаркий» лейтенанта Александра Манштейна. Хотя какая она сейчас Настя? Она – Анастасия Александровна Манштейн-Ширинская, в течение пятидесяти лет преподавательница математики в Бизертинской гимназии, а теперь и уже давно староста храма Александра Невского в Бизерте. Анастасия моложе ее на восемь лет, – когда-то это была пропасть, а сейчас разница в возрасте почти сошла на нет.

Давным-давно, в феврале 1939 года, на праздновании новоселья в только что отстроенной вилле Марии Александровны молоденькая учительница математики Настя Манштейн подарила ей иконку Казанской Божьей Матери, которая сохранилась у нее со времен детства, проведенного в Бизертинской бухте на корабле – общежитии «Георгий Победоносец». Вон эта иконка – в красном углу последнего жилища Марии Александровны. Даст бог, и в гроб ее с ней положат. По этому поводу Мария Александровна даже написала крупным почерком и разложила на видных местах небольшую памятку. Не завещание, поскольку завещать ей нечего, а именно памятку – должны не забыть, должны вспомнить.

А ту прекрасную виллу на морском берегу, вернувшись в Тунизию, она подарила младшему из сыновей Фатимы, а своих воспитанников – Мусе. Старший – Сулейман – не обиделся, она много для него сделала, связала со многими нужными ему людьми и во Франции, и в Америке.

После шестидесяти жизнь полетела с таким молодецким посвистом, что Мария Александровна не успевала годы считать.

В судьбе каждого человека встречаются такие люди, которые как бы окончательно перенаправляют жизнь в другое русло. Таким человеком для Марии Александровны стала знаменитая в православном мире греческая геронтесса Гавриилия.

Геронтессу, что значит старицу, носительницу духовного дарования «старчества», Мария впервые встретила в Португалии на мосту Салазара, а точнее, у подножья величественного монумента Христу, вознесшегося над прибрежными водами и Лиссабоном. Потом она встречала ее в Индии, затем в Сирии и Ливане на циклопических камнях Баалбекской веранды. Все четыре встречи были вполне случайными и, вместе с тем, предопределены свыше; во всяком случае, так всегда казалось Марии Александровне, когда она вспоминала об этих встречах с Гавриилией.

Что особенного было в монахине? Чем она отличалась от большинства людей?

Вроде бы ничего особенного и вроде бы ничем не отличалась.

Да, все было так до тех пор, пока вы не заговаривали с ней. А как только она начинала говорить, все преображалось чудесным образом. Небольшого роста, неприметная на первый взгляд, пожилая монахиня в темном платье и белом головном платке вдруг поражала вас юношеской свежестью, живостью каждого движения и словно первозданной простотой каждого произнесенного ею слова. А главное – лучезарностью, которая исходила от нее и отражалась на всех, кто находился в поле ее зрения. Она свободно говорила на многих языках и бывала во многих странах мира, притом путешествуя налегке и без денег. Она помогала страждущим с горячим желанием и вразумляла приходящих к ней для наставления простыми словами, в основе которых была Вера, Вера и еще раз Вера.

– Я пропахала полмира без денег, и всегда Бог открывал мне путь, – сказала она Марии в одной из встреч, – не держись за деньги – они не объединяют людей. Объединяет только любовь. А что есть Бог? Любовь. Я знаю, что рано или поздно ты последуешь моей дорожкой. Необходимы три вещи: Вера, Вера и Вера. Когда призывают меня, я всегда говорю «Да». Почему? Не спрашиваю. Знаю только, что я на правильном пути, в постоянном присутствии Божием. И меня ничто другое не интересует, кроме самого малого, что я делаю среди беспредельного Создания Его.

Да, монахиня Гавриилия подтолкнула ее к тем действиям, к которым Мария давно примеривалась, но не отваживалась их начать. Свое немалое состояние и имущество Мария Александровна постепенно и очень рационально передала неимущим и малоимущим. Пока был жив мсье Мишель, он помогал ей в этом деле очень хорошо, а с раздачей оставшегося она справилась сама. Притом все это совершалось без малейшей огласки. Мария Александровна прекрасно осознавала, что тысячи людей в этом мире сделали до нее то же самое и не поставили это себе в заслугу.

Жила она попеременно то в Португалии, то во Франции. Несколько раз ездила в Америку к Аннет, Анатолю, отцу Лавру, который неуклонно поднимался по иерархической лестнице. Наконец она решительно вернулась к берегам своего девичества в Тунизию, раздала все оставшееся тамошнее имущество и поселилась доживать свой век под церковью Воскресения Христова.

VIII

Поездкой в Африку занималась Анна, а у нее все было разложено по полочкам, все определено заранее, все предусмотрено, кроме того, чего не предусмотришь. Так что и бабушка Александра, и тетя Ксения чувствовали себя при ее сопровождении уверенно и вольготно.

Вчера они прилетели затемно. Притом тьма опустилась внезапно, как это и бывает на юге. Подлетали, вроде еще не стемнело, а приземлились в полной темноте с ярко горящими, бегущими вприпрыжку вдоль взлетной полосы синими и желтыми огоньками.

– Мы за тобой, Ань, как за каменной стеной, – выходя после завтрака из отеля, порадовалась Ксения. – Ой, какая теплынь! А дома снег. Смотрите, девочки, какое небо синее! За нашей московской хмарью я и забыла, что такое бывает.

– Запаримся мы в шерстяных кофтах, – заметила Александра.

– Ничего, ба, сейчас гид подъедет на своей машине, там и положишь кофту.

По Аниной программе утром до жаркого солнца они должны были съездить на бывшие здесь неподалеку развалины древнего Карфагена. Посмотреть на свежую голову Карфаген, потом вернуться в отель, отдохнуть, пообедать, а там и ехать за тридцать километров на курорт к морю, к знаменитой талассотерапии, знаменитым морским грязям, которыми лечили свои недуги еще римские легионеры Сципиона Младшего – Африканского.

– У нас полчаса свободных, – распорядилась Анна, – гид говорит по-французски.

– Считаешь, поймем? – насмешливо спросила внучку Александра.

– Считаю, поймете – одна профессорская голова хорошо, а две лучше. А чего не сообразите, я объясню на пальцах.

С любовью глядя на внучку, Александра Александровна в который раз подумала о том, до чего же она похожа на свою прабабушку Анну Карповну. Так же пожимает плечами, так же готова к пикировке в любую минуту. Такое же у нее лицо, – вроде не выразительное, но это пока она не улыбнулась, пока не просияли ее светоносные карие глаза.

Тут подошел к ним полненький смуглый мальчуган лет одиннадцати с легким пластмассовым блюдом на голове, а в блюде и в руках – аккуратненькие букетики желтоватых цветов жасмина, завернутые в разноцветные бумажные кулечки. На мальчике чистая белая футболка, чистые джинсовые шорты, светло-серые носки в тон и крепкие коричневые сандалии, тоже очень аккуратные, вычищенные. Мальчик улыбается очень искренне, не то что без тени заискивания, а даже с некоторым подчеркнутым достоинством. Его черные лукавые глаза прирожденного торговца сияют весельем, надеждой и отвагой.

Наверное, оттого, что у мальчика такой веселый, достойный, ободряющий вид, не купить у него цветы просто невозможно.

– Нельзя у такого хорошенького мальчугана не купить, – говорит Ксения.

– А куда мы их? – спрашивает Александра.

– Да ничего, ба, возложим на развалины Карфагена, – поддерживает Ксению Анна и покупает у мальчика три букетика цветов в синем, красном и желтом кулечках, протягивая ему купюру в десять динаров.

Мальчик лезет в карман за сдачей, но Анна отмахивается от него: дескать, ничего не надо.

– Мерси! Гран мерси! – радостно говорит мальчик. В это время из гостиницы вываливается гурьба говорливых немецких туристов, мальчик тут же направляется к ним, но, приостановившись и обернувшись к своим недавним покупательницам, вдруг говорит: «Зба-си-ба!» (В арабском языке нет звука «П».)

– Пожалуйста! – смеются ему в ответ и Анна, и Александра, и Ксения, им так приятно услышать родное слово.

– Смотрите, девочки, а вон и церковь с нашим восьмиконечным православным крестом, – первой увидела дальнозоркая Александра. – Через дорогу. Вперед!

И все трое, переждав поток машин, перешли улицу, по обе стороны которой стояли высокие финиковые пальмы с их чешуйчатыми, окостенелыми на вид стволами и длинными зеленоватыми листьями, словно вырезанными из жести и как бы подхваченными в пучок у самой верхушки.

На обочине улицы у церкви были припаркованы два очень дорогих и несколько заурядных автомобилей. На тротуаре у самой паперти два седовласых черноглазых и чернобровых господина в дорогих светлых костюмах и белых рубашках при галстуках беседовали на смеси арабского и французского с худеньким стариком в парадном обмундировании капрала Иностранного легиона: в черных армейских ботинках, светло-серых брюках, плотной белой рубашке с короткими рукавами и синими погонами со свисающей на плечи красной бахромой эполет и в высоком белом кепи, который предписывалось носить в легионе только по случаю событий особой значимости.

– Хороша, чертовка! – при виде Анны сказал по-французски один из солидных господ, похожих на братьев, другому. – Куда ты смотришь, Муса? Вон она!

– Молодые люди, – окинув господ холодным царственным взглядом, сказала Анна, – молодые люди, вы могли бы быть поскромнее в виду храма!

– Она права, Сулейман, – сказал по-арабски один из пожилых господ другому.

Немолодые, богато одетые господа смутились, а старик в форме капрала был явно доволен, он даже отвернулся, чтобы не показать этого.

– Аня, что ты им сказала?

– Да ничего особенного, ба, сказала, чтобы не отпускали сальности в виду храма.

– Господи, до чего ты похожа на мою маму! В последние годы она так же могла посмотреть и так же сказать. Берет свое графская кровь.

– Бабушка, ну что ты! – смутилась внучка.

– Ой, у вас косынки, а у меня нет, – воскликнула Ксения, – так нельзя. Ладно, я на улице подожду.

Небольшой храм был полон прихожан. Из раскрытых настежь арочных дверей наносило запахом ладана, расплавленного воска и свечного нагара, слышалось пение женского хора. В эту минуту, троекратно воскликнув «Господи, помилуй», хор смолк и вступил священник, невидимый с порога из-за голов паствы, тоже неясно различимых в намоленой полутьме храма, в отблесках возженных свечей с их непременными запахами расплавленного воска и свечного нагара, с золотисто-серыми полосами света, бьющими в узкие окна под куполом.