Читать книгу "Собрание сочинений в десяти томах. Том девятый. Ave Maria"

В то утро «пятиминутка» закончилась минут за двадцать. Все генералы вышли из просторного кабинета министра обороны, а Иван остался стоять у своего стула.

– Что, Ваня? – взглянув на него исподлобья, по-отечески просто спросил министр, – что-то неотложное?

– Да, Родион Яковлевич, – вдруг обратившись к министру по имени и отчеству, ответил Иван. – Коротко: я ушел от жены. Еще короче: она ушла от меня. Совсем короче: отправьте меня немедленно куда-нибудь далеко на Восток.

– Это непоправимо? – после небольшой паузы спросил маршал.

– Только так, – отвечал Иван, на секунду приставив указательный палец правой руки к правому виску.

– О-о, – протянул маршал, которому Иван был хорошо знаком по тем временам, когда он, маршал Малиновский, командовал Забайкальским фронтом и разгромил Квантунскую армию японцев, а потом был командующим Дальневосточным военным округом.

– Садись к столу, не маячь, – пригласил маршал и нажал кнопку под крышкой стола.

Иван сел за приставной столик, напротив большого стола министра. Явился порученец полковник, лицо его было настолько невыразительно, что как-то не запоминалось, блондин он, брюнет или вовсе лысый, как те два вождя, портреты которых висели на стене за спиной маршала.

– Распорядись, два крепких чая и бутерброды, – попросил маршал стоявшего у порога порученца, – чай сладкий, как обычно.

– Есть!

– Кого рекомендуешь вместо себя? – спросил маршал Ивана, когда порученец вышел.

– Того, которого я сменил. – Иван назвал фамилию мужа красивой Нины и продолжил: – Он переживает – ему в этом году шестьдесят. А для военачальника это не возраст. Кутузов в шестьдесят семь провел Бородино.

– Да ты что? – приятно удивился маршал, – а я как-то этот факт не держу в голове. – Маршалу самому исполнялось в этом году шестьдесят, и пример с Кутузовым кстати лег ему на душу.

Немолодая, но очень аккуратненькая, в белом фартучке и белой кружевной наколке на голове официантка принесла чай и бутерброды на двух тарелочках. Стакан с чаем и тарелочку маршала она подала ему на стол, а то, что предназначалось для гостя, поставила перед Иваном.

– Спасибо, Зоя, – улыбнулся официантке маршал, и его хмурое лицо вдруг озарилось таким светом и стало таким детским, что даже в самом кабинете как бы вдруг посветлело. Погода за окном стояла мглистая, вареная.

– Пожалуйста, – поклонилась официантка и вышла из кабинета.

Пить чай с маршалом Ивану еще не приходилось, он понимал, что это высокий знак участия в его судьбе и знак доверия.

Пили чай молча.

– А это, – маршал ткнул указательным пальцем в свой седой висок, – это последнее дело, Ваня.

– Знаю. На фронте пробовал.

– Помешали?

– Нынешняя жена помешала.

В глазах маршала промелькнул такой живой огонек, что было понятно: покушение на самоубийство для него не дурь, а очень знакомая история.

– На фронте она еще не была моей женой. Мы вместе служили в штурмовом батальоне. Я комбатом, она военфельдшером. Не буду рассказывать…

– Не надо, – согласился маршал. – Тогда спасла, сейчас не смогла. Мене, текел, фарес.

– Что вы сказали?

– Отмерено, взвешено, сосчитано. Это не я сказал – Библия. Не удивляйся – я церковноприходскую школу окончил. Учили нас так, что выученное от зубов отскакивало. А у меня в детстве память была такая: запоминал страницами. Адъютанта с тобой?

– Нет, товарищ маршал, пусть остается в Москве. Толковый парень, учит языки: немецкий, английский. Возьмите его к себе поближе.

– Языки – это важно. Тем более английского я не знаю – поучим вместе. Как фамилия?

– Лейтенант Полустанкин. Из беспризорников.

– Фамилия хорошая, – маршал сделал пометку в лежащей перед ним тетради. – Ты в Бога веришь? – неожиданно спросил маршал.

– Всю войну на передовой. Ходил и в рукопашную, – помолчав, ответил Иван.

– Мог бы и не спрашивать, – улыбнулся своей детской обезоруживающей улыбкой маршал. – Я ведь сам с шестнадцати лет воевал, с начала Первой мировой. Сейчас про нее никто не помнит, а война была очень большая.

– Товарищ маршал, у меня еще вопрос: если я поеду с женщиной?

– Одобряю, тебе без женской руки сейчас нельзя. Устроим вольнонаемной. Нормальное дело, прикрепим сразу к тебе. На Востоке мы с тобой уже были. Поезжай-ка, Ваня, на Запад. В Европу. Например, в Берлин.

– До Берлина я в войну не дошел.

– А теперь дойдешь.

– Наверное.

– У вас дети?

– Дочь, девять лет.

– М-да. Жена фельдшер?

– Нет, товарищ маршал, доцент, скоро будет профессором. Детский хирург Александра Домбровская.

– Я что-то слышал, имя на слуху.

– Да, она человек известный по своей специальности.

– Не сердись на нее, – тихо сказал маршал.

– Она ни в чем не виновата.

Маршал удивленно поднял брови.

– И я не виноват, – сказал Иван, – нашелся ее первый муж, пропавший без вести в сорок втором, на Сталинградском направлении. – Иван нарочно сказал так, как сказал, чтобы не вдаваться в подробности.

– Ого, – сказал маршал, – действительно, все правы. – Он нажал кнопку под крышкой стола.

Тут же явился порученец полковник.

– Его, – маршал указал глазами на Ивана, – срочным переводом в Западную группу войск, в Берлин. На должность не ниже нынешней. На его место генерала… – маршал назвал фамилию Нининого мужа. – И еще: с ним одну женщину, которую он укажет. На исполнение двадцать четыре часа. Отправить самолетом.

– А можно должность повыше, там есть вакансия? – спросил порученец, на которого произвело очень большое впечатление чаепитие Ивана с маршалом.

– Желательно.

– Разрешите исполнять?

– Исполняй.

Порученец вышел из кабинета. В это время зазвонил кремлевский телефон.

– Приходи попрощаться, – протягивая руку к трубке, сказал маршал Ивану. – Не руби с плеча. Жизнь покажет.

– Спасибо, – сказал Иван, поклонившись, а точнее, кивнув головой.

– Нужен паспорт прикомандированной к вам гражданки, товарищ генерал-полковник, – обратился к Ивану порученец.

– Будет, – отвечал Иван и, глядя в невыразительное лицо порученца полковника, вдруг вполне неуместно и вопреки ситуации вспомнил шутку, которую рассказывали про министра. Один полковник прислал ему письмо, что, дескать, как же так: зимой полковники носят папахи, и это сразу отличает их среди старших офицеров, а на лето никакой отлички не предусмотрено, хорошо бы поправить положение.

На письме полковника маршал наложил резолюцию: «Разрешить подателю оного носить папаху летом».

Выходя из приемной министра, Иван с трудом подавил невольный смешок, так не вязавшийся с его ситуацией. Он знал, что маршал человек незаурядный, и сегодня на собственном примере получил тому еще одно подтверждение[32]32
  Маршал Советского Союза Родион Яковлевич Малиновский родился в 1898 году в Одессе.
  В 1914 году сбежал на фронт Первой мировой войны, награжден Георгиевским крестом 4-й степени.
  С 1917 по 1920 год служил во французском Иностранном легионе в Северной Африке, награжден орденом Почетного легиона.
  С 1921 года служил в Красной Армии. Окончил Академию имени Фрунзе.
  В 30-х годах воевал в Испании на стороне республиканцев.
  В годы Второй мировой войны занимал разные высокие командные должности. Дослужился до звания Маршала Советского Союза.
  В 1945 году руководил разгромом Квантунской армии Японии.
  Дважды Герой Советского Союза, Герой Югославии.
  Писал, читал и говорил на русском, французском, испанском, немецком языках.
  Любил читать в подлиннике французских философов, а также испанских авторов.


[Закрыть].

Проводив взглядом вышедшего из приемной Ивана, смышленый порученец подумал, что маршал относится к тому очень хорошо, если даже разрешает взять к новому месту службы ППЖ[33]33
  ППЖ – походно-полевая жена.


[Закрыть], а значит, и ему, порученцу, надо сделать для генерал-полковника все как можно лучше, тем более что семейная ситуация у него, видно, тяжелая, лицом генерал прямо-таки черен, надо постараться, глядишь, это старание когда-нибудь и откликнется – земля круглая.

А тем временем, подавив свой глупый нечаянный смешок, Иван вынул из нагрудного кармана кителя листок с домашним адресом официантки Мани. Все было написано на листке разборчиво и понятно. Придя к себе в кабинет, Иван вызвал машину, оделся и поехал.

Маша встретила его без удивления, удивились только соседи по коммуналке.

– Заходите, – провела она его в комнату, где все еще тяжело пахло. Голос у Маши был глухой, чуть слышный, вокруг шеи замотан красный шерстяной шарф, глаза воспалены.

– Соболезную кончиной отца.

Маша кивнула в знак благодарности.

– А где мать?

– Она, – Маша закашлялась и прикрыла рот, – за-му-ж вышла, в Кострому.

– Поедешь со мной к новому месту службы?

– Поеду.

– Ангина в самолете пройдет, у меня так было. Давай паспорт.

Покопавшись в колченогой тумбочке, Маша подала ему свой паспорт.

– Вылет завтра, – беря из ее горячих рук паспорт, сказал Иван.

Маша кивнула, ни о чем не спрашивая.

– Я пошел. Спасибо тебе, – Иван прикоснулся пальцами к ее предплечью. – Жди.

Маша кивнула в ответ и открыла перед ним дверь.

III

Анна Карповна умерла в здравом уме и ясной памяти 19 августа 1964 года, на восемьдесят четвертом году жизни.

Похоронили ее в пятницу 21 августа за красным кирпичным забором Донского монастыря. В те времена еще не нужно было быть ни знаменитым белым генералом, ни великим русским философом, ни Нобелевским лауреатом для того, чтобы тебя похоронили на этом монастырском кладбище.

День был хотя и не дождливый, но довольно прохладный, что-то около 17 градусов по Цельсию.

Похороны организовал Григорий Михайлович Семечкин, бывший директор комбикормового завода в том поселке, где жили когда-то Адам и Ксения, где родилась у них двойня. Семечкин руководил в столице какой-то важной частью коммунальных услуг. И на Гражданской войне, и на зоне, и на воле, и на кладбище Семечкин всегда руководил чем-то целым или особо важной частью целого – такая была у него доля.

Как и завещала Анна Карповна, дочь положила ей в левую ладонь, крепко сжав ее пальцы, крохотный портрет мужа, а своего отца адмирала Мерзловского. Когда-то Анна Карповна носила эту фотографию в золотом медальоне, да выменяла его в голодный год на буханку хлеба.

Больше всех убивалась на похоронах Надя-неотложка. Горько плакал и ее сын Артем, недавно возвратившийся в Москву после военной службы в Заполярье.

Плакала внучка Катя.

Плакала Ксения и ее дети.

Плакала Папикова Наташа.

Сняв очки, промокал скомканным платком глаза сильно постаревший и похудевший Ираклий Соломонович.

Александр Суренович Папиков лежал в больнице под капельницей.

Были на похоронах Марк и Карен.

Была и красивая Нина и ее муж – старый генерал, все еще находившийся в строю Вооруженных сил СССР.

Бывший начальник госпиталя на Сандомирском плацдарме, заместитель министра Иван Иванович лечился и отдыхал в Карловых Варах. Все еще работавшая в его министерстве Надя сообщила ему о случившемся, и он прислал на имя Александры телеграмму соболезнования.

Подобную телеграмму из сопредельной с Чехословакией страны прислал Иван.

Адам опередил Анну Карповну. В мае прошлого года он поехал в родной город поклониться могилам матери и отца, внезапно взяв десять дней отпуска за свой счет. Папиков, под руководством которого работал Адам, отпустил его с пониманием. Через два дня по прибытии в родной город Адам позвонил в Москву и сказал Ксении: «Маме и папе поклонился, со всеми, с кем хотел, увиделся, а теперь рвану-ка я в горы на два-три дня – душа горит, вспомню молодость!» Ксения пыталась возразить, но связь прервалась… как оказалось, навсегда. На горной тропе камешек вывернулся из-под ноги слишком бесстрашного, слишком упоенного встречей со своей молодостью Адама, и с небольшой высоты, примерно в семь метров, он сорвался в пропасть, на дне которой бушевало Аварское Койсу. Бешеное течение отнесло по камням тело Адама далеко-далеко. Не зря говорила Анна Карповна о том, какие трагические глаза у Адама, и о том, что его преследует злой рок. Несчастный случай всегда нелеп, необъясним и неподвластен логике. Так было предначертано свыше – другого объяснения тут нет.

Ксения настояла на похоронах мужа в Москве. Хоронили Адама в закрытом гробу. В связи с этим страшным событием и познакомился со всеми Григорий Михайлович Семечкин, который тогда, как и сейчас, организовывал похороны, только на другом кладбище, на Николо-Хованском, за южными окраинами Москвы.

Когда почти засыпали могилу Анны Карповны могильщики и стали подходить провожающие, чтобы бросить свою горсть земли, все снова заплакали. Все, кроме Александры, у нее не было слез. Саднящая горечь запеклась в груди комом и не давала ни вздохнуть, ни заплакать, ни проронить хоть единое слово.

IV

Сказать, что жизнь Александры Александровны сильно изменилась после похорон матери, значило бы ничего не сказать. Наверное, правильнее будет заметить, что одна ее жизнь закончилась, а другая пока не начиналась. Наступило время пустоты и морока, который еще не смерть, но уже и не жизнь, а некое пограничное существование, где все как бы есть и ничего как бы нет; механически и умозрительно все как бы действует, но ничто не затрагивает души, не вызывает сопереживаний и даже боли. Почти ничто. Потому что есть Катя, ей идет пятнадцатый год, и с Катей, как говорит Надя-неотложка, «не соскучишься».

Через красивую Нину, а точнее, через ее мужа генерала Александра знала, что Иван в Германии, что он женился, не «расписываясь», на молодой девушке, что она родила ему одного за другим двух сыновей, которые носят его фамилию, как, впрочем, и Катя.

Когда Кате исполнилось шестнадцать лет и надо было получать паспорт, Александра предложила ей взять фамилию Домбровская.

– Чего это ради? – спросила Катя. – Это ты предательница. А я папу не брошу, пусть даже он и в Германии, и у него есть другие дети. Это даже хорошо, что у меня еще два братика. – И тут она показала матери фотографию двух малышей лет трех-четырех, очень похожих на Ивана.

– Откуда у тебя это? – только и смогла спросить Александра.

– Папа прислал. Мы с ним давно переписываемся через одного человека. Это тебе он посылает деньги на мое воспитание, а мне пишет письма.

Вот тут-то Александра и разрыдалась в первый раз после того, как умерла ее мать Анна Карповна.

Катя пошла на кухню, накапала сорок капель валокордина, разбавила теплой водой, как делала всегда бабушка, и принесла стакан с мутно-белой взвесью успокаивающего матери.

– Выпей, ма.

Александра послушно выпила лекарство.

– Ма, я в кино, – сказала Катя.

Александра кивнула в знак согласия.

Лязгнула собачка английского замка – Катя закрыла за собой входную дверь в квартиру.

Большой, с лоснящейся шерстью, ухоженный Маркиз подошел к Александре и ткнулся холодным носом в ее руки – он умел сочувствовать.

– Сейчас, миленький, сейчас, – погладила она пса по покатому лбу, почесала ему за висячими черными ушами, – сейчас еще пореву чуть-чуть и пойдем гулять. – При слове «гулять» Маркиз побежал в прихожую и тут же принес в зубах поводок.

Деваться было некуда – Александра пошла в ванную, привела себя в порядок на скорую руку, зацепила поводок за толстый кожаный ошейник Маркиза, снабженный даже противоблошиным устройством, и они отправились на прогулку. Ошейник для Маркиза привезла откуда-то из-за границы, кажется, из Англии, Надя-неотложка – она теперь довольно часто стала ездить по заграницам, такая у нее была работа в министерстве и, наверное, не только в министерстве.

Прогуливаясь с холеным Маркизом давно отработанным маршрутом по максимально безлюдным, а главное, бессобачным пустырям и закоулкам, Александра думала о том, через кого же Катя переписывается с Иваном. Через генерала, мужа красивой Нины? Но та бы не стала скрывать от нее такое. Через кого? Ответа на этот вопрос у Александры не было. В конце концов, какая разница, через кого. Так или иначе, а если раньше она думала, что дочь Катя – это ее Катя, то теперь понятно, что у Кати своя, параллельная жизнь… Если рассудить честно, то обижаться ей, Александре, не на что… Она ведь сама, думая о том, что Катя слишком маленькая и «не поймет», вела с ней все эти годы игру на умолчание. Сама все эти годы говорила Кате, что «папа в длительной командировке за рубежом», что было хотя и правдой, но правдой неполной. А рассказать Кате все, как есть, она не решалась. Объявить дочери, что ее отец не Иван, а Адам, тоже не могла и не хотела. Тем более что, получив квартиру в Черемушках и переселившись от нее, Александры, и Адам, и Ксения старались не пересекаться с нею. Правда, их дети остались учиться в той же отличной немецкой спецшколе, где училась Катя. И маленький Адам, и Александра Вторая, и Глаша дружили с Катей, постоянно созванивались, особенно Адька, ходили в кино, зимой на каток в Парк культуры, летом на пляж в Серебряный Бор, иногда они даже навещали Маркиза, который при виде их визжал от удовольствия. А Катя никогда не бывала у них, в Черемушках.

Адам не смог оставить троих детей, и осуждать его за это как-то язык не поворачивался. А в те полтора месяца до получения квартиры в Москве, что бытовали Адам, Ксения и их дети у Анны Карповны и Александры, в те полтора месяца Ксения бдительно стояла на охране рубежей своей семьи – ни разу не оставила она старшую Александру один на один с Адамом. Да и по его эмалево-синим грустным глазам было заметно, что он не против такого поведения своей молодой жены. Короче говоря, все сложилось так, как сложилось: не больше и не меньше, не хуже и не лучше.

Адам никогда не говорил об этом Александре, но он чувствовал себя виноватым и мучился от того, что «влез в ее жизнь и все разрушил».

Александре тоже было несладко одной, особенно по ночам на ее большой французской кровати, да если еще в окно светила ущербная луна с ее мертвенным, зеленоватым светом. Но Александра ни о чем не жалела и твердо знала, что если бы вернуть и повторить, то она бы вернула и повторила и заметенный снегами домик в Жуковке, и раскаленную плиту с бегающими по ней золотыми мушками, и выпивку, и закуску.

А письма Кате от Ивана передавал его бывший адъютант Вася Полустанкин, стараниями своего начальника приближенный к министру, капитально выучивший английский язык, повышенный в звании и даже удачно женившийся на хорошенькой дочке порученца полковника, который в свое время занимался срочной отправкой Ивана и Марии в Берлин.

В письмах к Кате Иван ни разу не обмолвился даже подобием дурного слова об Александре. Он всегда писал: «Дочка, мама у тебя замечательная. Слушайся маму». Тут все было для Кати хорошо, кроме того, что он писал «у тебя», а не «у нас». А те выводы, которые сделала девочка, она сделала, опираясь на собственный ум и собственную интуицию, которой ее бог не обидел.

V

После гибели Адама и похорон Анны Карповны Ксения и Александра стали медленно, но верно сближаться друг с другом, как два корабля на встречных курсах. Теперь делить им было некого, а общего накопилось за четверть века ой-ой-ой как много!

По молчаливому согласию они никогда не говорили об Адаме – у каждой были слишком личные воспоминания, и они берегли их в душе как главную радость и главную боль своей жизни. И еще – ни Ксения, ни Александра не позволяли себе даже самого невинного намека на то, что их дети – кровная родня.

Первой нарушила это табу Катя. Едва ей исполнилось восемнадцать лет, она собралась замуж за однокурсника по мединституту, приехавшего в Москву из Иркутска.

– Катя, может, подумаешь, – уверенно предложила мать, – ты его сильно любишь?

– Нормально.

– Что значит нормально? Любовь – это тебе не норма, а Божий дар.

– Ма-ма, – растягивая слово, сказала Катя, – я Тадика люблю нормально! А он меня, вроде, как ты говоришь. А так, как ты говоришь, я любила, люблю и буду любить только Адьку. Нормально?

Александра не нашлась, что ответить.

– Ты что, индийского кино насмотрелась? – сказала она наконец.

– Русского быта, – спокойно ответила Екатерина, за словом в карман она не лезла.

– И что за имя такое – грузин, что ли? Откуда в Иркутске грузины?

– Китаец. Тадеуш Соколовский. Могла бы знать, что в Иркутске много поляков.

– Почему? – растерянно спросила мать.

– Потому же, почему и в Дагестане. Шляхту ссылали на Кавказ, на войну, а простых – в Сибирь и дальше.

– Адька знает? – совсем сбитая с толку, спросила Александра.

– А ты думаешь – он клинический идиот?

– Ему Ксения сказала? – робко спросила Александра.

– Мама, ему, как и мне, сказало зеркало. Мы все четверо на одну морду. Во всей школе только у нас такие глаза и больше ни у кого.

– А у Тадеуша?

– Ты угадала, ма! – засмеялась Катя. – У него похожие. За это я его и выбрала. Выйду замуж, и Адька будет свободен.

– Хороший план, только очень печальный.

– Ничего не печальный. Я Тадьку приведу: сама увидишь, он молоток. Симпатичный, веселый, на гитаре играет, поет.

– Это важно. Тогда споемся.

– Споетесь, не сомневаюсь. Только он не собирается жить у нас.

– А где? – удивилась Александра.

– Он хочет, чтобы я переехала к нему.

– Куда?

– В общагу.

– Отсюда – в общагу?

– Так он считает. Он говорит – надо жить самостоятельно.

– Похвально, – едва проронила Александра, – а мы с Маркизом?

Вслед за Катиной свадьбой новые свадьбы посыпались одна за другой, как спелые яблоки с яблони, которую тряхнули как следует.

Первой подхватила эстафету Глафира. Она вышла замуж… за Артема. Ей было семнадцать лет, и их брак зарегистрировали в «порядке исключения». В свои малые лета Глаша училась уже на втором курсе финансово-экономического института, который оканчивал Артем. Когда и как они сблизились, для всех было тайной, а их объявление о свадьбе полной неожиданностью.

Еще через месяц младший Адам женился на девушке из соседнего подъезда по имени Катя.

Только Александра Вторая, самая красивая, самая энергичная, самая веселая и смелая, Александра осталась дожидаться принца на белом коне. А пока она все перебирала: сначала отвергла Артема, а потом еще косой десяток претендентов.

Жизнь летела стремительно. Как говорила по этому философскому поводу Надя-неотложка: «Утром проснешься – понедельник, а спать ложиться – суббота».

Когда она умирала, Надя попросила, чтобы немедленно приехала Александра.

– И без никого, – добавила она слабым голосом взявшему телефонную трубку мужу Карену. Больница была для высшего начальства, телефон стоял в одноместной палате Нади. Все здесь было чистенько, отутюжено, отполировано, как говорили про эту больницу в народе: «полы паркетные, врачи анкетные».

Александра примчалась на своем автомобиле очень скоро.

Надежда показала мужу глазами, что ему нужно выйти. Поздоровавшись с Александрой, еще крепкий, чуть-чуть пополневший и совершенно седой Карен вышел из палаты.

На дворе стоял март 1976 года. Днем солнце светило очень ярко, хотя еще и не грело как следует. Палата была залита мягким солнечным светом, лучи его падали не прямо в высокое окно, а переламываясь об угол здания, как бы параллельно окну. В начале апреля Наде должно было исполниться 57 лет – возраст для женщины самый рабочий, а она умирала. Ей был знаком весь медицинский мир страны, лучшие из лучших, а она умирала. Ее диагноз не предполагал выздоровления. Сил уже не было никаких, но когда пришла Александра, больная вдруг разрумянилась, морщины на ее лице разгладились, в когда-то таких карих, плутовских, а теперь совсем посветлевших глазах мелькнул проблеск надежды, и каждой клеточкой своего тела она ощутила неожиданный прилив сил – так бывает, и называется это на языке медиков «ремиссия» – последняя мобилизация организма.

– Присядь поближе, – попросила подругу Надя.

Александра взяла стул и села напротив ее изголовья.

– Саша, ты знаешь – я перед многими сволочь.

– Надя, побойся Бога!

– Я и боюсь. Перед многими. Особенно перед тобой.

– Что ты мелешь, мало ли какие бывают глупости…

– Нет, нет, – прервала ее Надя. – Ты закроешь мои глаза – это моя воля. Ты многим закрыла… Саша, в пятьдесят восьмом, в Париже я встретила Толю Макитру. Помнишь – такой белобрысый?

– Моль на аркане? – невольно улыбнулась Александра.

– Во-во. Только не он моль, а я. Он меня прижал на симпозиуме, под лестницей, и спрашивал про тебя, про маму Аню. Это была моя первая капстрана, я испугалась за свою шкуру. Сказала – ты погибла на войне, Анна Карповна умерла. Главное не это. Главное, он сказал… у тебя могла быть старшая сестра?

– Могла.

– Мария?

– Мария.

– Вот, он начал про твою сестру Марию, и тут я сбежала. Вечером поставила делегацию на уши; взяла их на пушку, что возможны провокации… на другой день мы на симпозиум не пошли, а потом улетели… Артемке не рассказывай…

Силы Нади закончились, и она больше ничего не сказала. Скоро она умерла. Александра закрыла ей глаза, как закрывала многим.

VI

При всех обстоятельствах жизни Александра всегда ощущала себя полноценным человеком, – у нее была любимая работа. С недоумением и страхом взирала она на людей, которые каждое утро к девяти часам отправлялись в ненавистное им присутствие и нудились там до шести вечера, когда можно было, наконец, дать деру. А таких людей, оказывается, насчитывались миллионы и миллионы.

Александра была благодарна Папикову за то, что он не дал ей уйти из хирургии, но выпустил из-под своего крыла, освободил от давления, которое вольно или невольно, но всегда давало бы себя знать; авторитет на то и авторитет, что с ним надо постоянно считаться и на него оглядываться. В те времена, когда Александра перешла от Папикова, слово «авторитет» еще ни кем не приравнивалось к слову «бандит». Разрушение и осквернение русского языка тогда еще и не начиналось. Александра не любила поэта Маяковского, но ей очень нравилась его строчка: «Работа – единственное, что мне не изменит». Пока так и было.

А жизнь, между тем, летела со все нарастающей скоростью. И на том жизненном поле, которое должен пройти каждый человек, и проходила свое Александра, на этом ее поле с каждым годом становилось все больше и больше крестов. Если бы Александра видела навязчивый сон своей старшей сестры Марии с пирамидальным тополем и с тенью-чертой, которую отбрасывал он через родовую усадьбу Мерзловских, и уходящие за черту толпы, если бы она видела этот сон, то, наверное, многое представлялось бы ей яснее. Но она этого сна не видела. Один за другим ушли за черту Ираклий Соломонович, Папиков, замминистра Иван Иванович с обтянутым черной перчаткой протезом вместо кисти левой руки, ушел маршал Малиновский, ушел, едва перевалив за шестьдесят, Иван и многие другие. Поле жизни Александры становилось все более и более пустынным.

Пролетели со свистом и Гласность, и Перестройка, и восторженное бегание к Белому дому на набережной Москвы-реки для защиты от советской власти борцов с привилегиями номенклатуры, борцов за справедливость и повсеместное в СССР народное счастье. Если бы кто знал, какие привилегии получат для себя и своих близких и ближних эти самые борцы при антисоветской власти…

Нужно сказать, что ни Александра, ни Ксения к Белому дому не бегали, и не по причине преклонных лет, а потому, что Ксения сидела тогда в самом Белом доме депутатом или, как язвила она в дальнейшем, «депутаной». Александра же не поддалась всеобщему революционному зуду, наверное, потому, что помнила слова своей матери Анны Карповны о том, что после смены советской власти «лучше не будет». Зато все дети бегали во главе с Артемом, который был к тому времени каким-то маленьким руководителем какого-то привилегированного общепита, умудрялся подвозить к Белому дому зеленые солдатские полевые кухни с кофе, пластмассовые стаканчики и пирожки с ливером.

После расстрела Белого дома в 1993 году из танков, опять же в рамках борьбы за всенародное счастье, Ксения раз и навсегда бросила политику и ушла с головой в свою биологию, где она уже давно была и доктором, и профессором, и вообще, как говорится, не из последних. С тех пор Ксения и Александра сдружились особенно. Ксения всегда подражала Александре, поэтому у нее был старенький «Москвич», который она очень любила.

– Тетя Ксеня, разрешите мы с Глашей купим вам нормальную тачку, – просил тещу Артем, ставший к середине девяностых очень богатым.

– Нет, – отвечала Ксения, – на тачках катайся сам, а у меня хорошая машина. Когда будет нужно – скажу.

Скоро все заговорили о том, что грядет новое тысячелетие, и опять появилась надежда, что в двухтысячном году все улучшится чудесным образом. Этот год ждали как манну небесную и называли его в газетах и по телевидению «миллениум».

А пока шел следующий рядовой год от Рождества Христова, и скоро должна была наступить Пасха. И когда сейчас, накануне Пасхи, Александра ехала на машине по подновленным улицам Москвы, над головой часто мелькали растяжки: «Христос воскрес!»

Еще недавно такое было непредставимо. Кругом торчало: «Слава КПСС».

Притом ответственными за эту «Славу КПСС» были те же самые, по чьему повелению развешивали «Христос воскрес».

Всего несколько лет прошло, а все осыпалось, все обвалилось.

Некоторые умники, как правило, бывшие преподаватели научного коммунизма, а теперь, как ехидничала по их поводу острая на язык Ксения, «перековавшие мечи на орала, а орала на хлебала», стали говорить про бывшую власть, что она «гнила» и падение ее они предвидели. Она могла гнить еще тысячу лет, как Римская империя. Даже те, кто разрушали бывшую власть намеренно, ничего подобного не предвидели. Как говорят в таких случаях, результат превзошел ожидания. Да, казалось, все было установлено на века, а сгинуло, улетело, считай, в одночасье.

«Скоро Пасха», – думала Александра, глядя на мелькающие растяжки поперек улицы, и ей как-то само собой приходило в голову, что это единственный праздник, просочившийся сквозь толщу советской власти нетронутым. Всегда хозяйки красили куриные яйца луковой шелухой, а кто побогаче, то и пищевыми красителями, всегда в действующих церквах бывал крестный ход, и глазеющие толпы диких атеистов взирали на идущих с золоченными хоругвями священнослужителей, как на зверей в клетке.

Александре не нужно было бросаться от дикого атеизма к дикой религиозности. Атеисткой она никогда не была. В детстве и отрочестве часто ходила с матерью в Елоховский собор и мыть полы, и молиться. Крестила там Надиного сына Артема, крестила сына бывшего главврача госпиталя на Сандомирском плацдарме Ивана Ивановича. Всю войну прошла с Богом в душе. После войны все закрутилось с такой скоростью, что в церкви она стала бывать все реже и реже. И сейчас, в старости, на восьмом десятке, она еще действующий хирург. «Я как хорошо обученная цирковая лошадь, – смеялась по этому поводу Александра Александровна, – она и в глубокой старости может без запинки исполнить свой коронный номер». В спальне у Александры висит та же самая иконка Казанской Божьей Матери, что висела когда-то у них с мамой в «дворницкой».

Судьба ее и Ксениных детей и внуков сложилась по-разному, как будто нарочно демонстрируя весь социальный срез нового общества.

В 1968 году у Екатерины и Тадеуша родилась дочь, которую назвали Анной в честь ее прабабушки Анны Карповны. В связи с рождением внучки Александра Александровна все-таки заставила молодых перебраться из общежития к ней в квартиру. Прописываться на новом месте жительства Тадеуш категорически отказался. Он был не просто «гоноровый» по-польски, но еще и исключительно упорный и целеустремленный молодой человек.

– Тадька, что за тупость, почему ты не хочешь прописываться? – спрашивала его по наущению матери молодая жена Екатерина.

– Потому что я должен построить свою крышу над твоей, над Аниной и над моей головой сам. Так меня дедушка учил.