Читать книгу "Собрание сочинений в десяти томах. Том девятый. Ave Maria"

Лежавший на нижней полке генерал боролся с преждевременным сном и тоже думал обо всем понемножку. О том, что вроде неплохой достался ему адъютант – молодой, но уже с большой жизненной целью; о том, что, конечно, прелесть эта юная официантка Маша, и степень готовности пойти ему навстречу у нее очень высокая, но «хороша Маша, да не наша». Думал он и о том, что впереди Севастополь. Иван Иванович, хотя и мимоходом, подумал про Севастополь в те две-три минуты, когда проезжали, не останавливаясь, маленькую станцию, и пролетающие в окне пятна ее огней как-то вдруг напомнили ему тот ночной бой в Мекензиевых горах и далее мастерские с немецкими гробами, к которым они скатились на берег Северной бухты, и запах солидола. Мимоходом подумав про Севастополь, он не мог не вспомнить, как сорвал с него погоны майора тот проверяющий генерал-майор из Москвы. Ему очень не понравилось, что штурмовой батальон морской пехоты форсировал Северную бухту на смазанных солидолом немецких гробах.

И сейчас, сквозь шум идущего поезда, сквозь толщу минувшего времени, к Ивану Ивановичу прорвался визгливый голос проверяющего генерал-майора. Кстати сказать, он до сих пор так и остался в том же чине и так и не поменял железные фиксы на золотые. Месяца четыре тому назад Иван Иванович встретил своего обидчика в одном из штабных коридоров. Он узнал его мгновенно, а похожий на замысловатую птицу маленький генерал, конечно же, не сложил, что разжалованный им в мае 1944 года комбат и движущийся ему навстречу генерал-полковник – одно и то же лицо. Не узнал, но зато откозырял ему как старшему по званию, не поравнявшись, а с почетом – за три шага, и свою большую голову на узких плечах держал при этом с бравым подобострастием и ел глазами Ивана Ивановича, как и подобает есть высокое начальство. Странная штука жизнь, но какая есть… Конечно, вспомнил Иван Иванович и черную цепочку пустых гробов, которые вытягивало из Северной бухты в открытое море. Вспомнил и пощечину, что залепила ему спасительница Александра. И чай с пахучим лимоном, и солдатика-дневального, что читал «Трех мушкетеров». Да, было дело…

Иван Иванович ехал из Москвы. Адам Сигизмундович ехал в Москву. А тем временем на набережной Рейна, неподалеку от знаменитой серой громадины Кельнского собора, сидели за столиком открытого кафе и пили свой «капучино» бывший немецкий генерал-полковник Йенеке и бывший охранник концлагеря для советских военнопленных Фритц, некогда спасенный Александрой от верной смерти и поставленный ею и Папиковым на ноги, вылеченный в советском госпитале на Сандомирском плацдарме.

В Кельне в это время было не пять часов вечера, как в Москве, а всего три часа дня. Солнце играло на серой глади Рейна, подсвечивало Кельнский собор, служивший в войну ориентиром для английских бомбардировщиков, и делало особенно яркими, радостными разноцветные цветки примул на клумбе буквально в двух шагах от столика, за которым сидели Фритц и Эрвин.

Генерал мало изменился в неволе, он оставался, как прежде, так же подтянут и сухощав, в его глазах не было и тени ожесточения, а густые волосы, несмотря на их седину, придавали Эрвину Йенеке некоторую моложавость, так что он не выглядел стариком.

Спасенный когда-то Александрой и Папиковым юный Фритц возмужал, раздался в плечах и стал вполне приметным тридцатилетним мужчиной, особенно приметным по обрезанной осколком нажимной мины (из тех, что поставляло на фронт его семейство) мочке левого уха.

Старые знакомые по советскому лагерю военнопленных не любили вспоминать прошлое. Хотя советский лагерь для немецких военнопленных был совсем не то, что чудовищный фашистский концлагерь, где служил когда-то охранником юный Фритц. Условия в советском лагере были вполне сносные: ни голода, ни лютого холода, ни издевательств охранников немецкие пленные не знали. Юный Фритц даже выучился русскому языку и в последние четыре года заведовал в лагере клубом и библиотекой. Русский язык и русская литература так легли ему на душу, что после их общего с Эрвином освобождения в 1955 году он тут же поступил на факультет славистики и сейчас блестяще его заканчивал в сверхсжатые сроки. Они говорили о разлившемся Рейне, о том, что прав Бисмарк: России и Германии воевать между собой категорически нельзя, от этого выигрывают только англосаксы. Разница в возрасте у собеседников была тридцать лет, но десять лет совместной неволи в значительной мере сгладили эту разницу.

– А примулы хороши, – сказал Эрвин, допивая свой кофе. – Цветок весны.

– Да, первоцвет, – согласился Фритц, – у бесстебельных махровых примул по сочности цвета и по их неприхотливости фактически нет конкурентов. Вы знаете, я мечтаю вывести такой сорт примул, которые будут цвести и в морозы. Тогда я бы подарил их в Россию.

– А ты цветовод? – удивленно спросил старый генерал.

– Начинающий.

– Начинающим быть лучше, чем заканчивающим, – с печальной иронией заметил Эрвин[23]23
  Эрвин Густав Йенеке – генерал-полковник инженерных войск, бывший командующий 17-й немецкой армией, оборонявшей в 1944 году Севастополь, скончался в Кельне в 1960 году.


[Закрыть].

Часть третья

«Высший позор – ради жизни утратить смысл жизни».

Ювенал

«Смысл жизни в ней самой».

Лев Толстой

«Надо любить жизнь больше, чем смысл жизни».

Федор Достоевский.

XXV

Все годы пребывания на вилле Ave Maria с ее безмятежным спокойствием, словно разлитым в целительном средиземноморском воздухе, с их с тетей Нюсей почти растительным существованием Мария Александровна жила как бы в летаргическом сне и вроде бы восстановилась полностью, приняла жизнь такой, какая она есть, и больше не пыталась бунтовать против судьбы, как когда-то на мосту Александра III с его золочеными крылатыми конями на прямоугольных колоннах.

– Усё своим ходом, – говаривала тетя Нюся.

Именно так оно и было: все шло, как шло – с утра до вечера, с ночи до утра. Хотя у компаньонок были и горничная, и садовник, но многие работы они делали сами. Например, тетя Нюся никому не позволяла прибираться в доме.

– На кой тут будет крутиться чужой человек? – спрашивала она Марию Александровну.

– Нюся, какие у нас с тобой секреты? – с улыбкой отвечала ей Мария Александровна. – Что тут такого, если приберет в доме женщина, тебе же только облегчение.

– Не нада мне твово облегчания и духу чужого в нашем дому не надо.

– Может, ты и права, – миролюбиво соглашалась Мария. – Наверное, права. Ты старше – тебе видней.

– Тоды замолкнь, молодуха, – смеясь, отвечала на ее подколку тетя Нюся. Они постоянно подтрунивали друг над другом – это взбадривало их, давало им силы, а может быть, даже и продлевало им жизнь.

Помимо дома, тетя Нюся с любовью занималась своим огородом. Она содержала в образцовом порядке несколько грядок: под петрушкой и укропом, под перьевым и репчатым луком, под чесноком, под огурцами; выращивала понемножку и помидоры, зимой растила помидорную рассаду в теплом доме, отчего в комнатах приятно и терпко пахло молодой помидорной ботвою; росли у нее на огороде и болгарские перцы, и баклажаны, и морковь, и свекла; вот только капуста почему-то ей никак не задавалась, только-только кочаны набирали силу, как их поедали и продырявливали вредители; капусту на борщ приходилось покупать в соседнем городишке, а для зимней засолки выбирать особенно тщательно.

Были под присмотром тети Нюси и три яблони и три вишни, – словом, все то, к чему привыкла она еще на своей родной Николаевщине; небольшую полянку картофеля и то содержала тетя Нюся.

– Чё тот базар, тот магазин, свово хочется, своими руками добытого, – говорила она Марии, и та радовалась за свою компаньонку.

Не обладая большим запасом французских слов, но ловко жестикулируя, тетя Нюся могла подолгу разговаривать с садовником Полем о видах на урожай, о подкормках, о сортах овощей и фруктов, а вот росшие на вилле в изобилии декоративные «несъедобные» кустарники и сортовые цветы ее мало интересовали.

Однажды Мария даже хотела посмеяться над тетей Нюсей по этому поводу, но в последнюю секунду прикусила язык, побоялась, что обидит ее не на шутку.

Разделение всего растущего из земли на «съедобное» и «несъедобное» сложилось у тети Нюси не от черствости души и не от отсутствия чувства прекрасного, а от вековой жизни впроголодь многих поколений ее предков крестьян, смотревших на землю прежде всего как на мать-кормилицу; и на землю, и на все, выращенное на ней ради поддержания жизни. Конечно, был когда-то и у нее перед домиком на Николаевщине свой палисадник с высокими мальвами красного, розового, бордового цвета, с некрасивыми, пожухлыми днем и такими прелестными ночными фиалками, так сладостно дурманящими в тишине южной ночи; конечно, были в том палисаднике и ярко-оранжевые чернобривцы (бархатцы), и маргаритки, и куст сирени, и молодая вишенка, в пору цветения белеющая в темноте как надежда на вечную молодость. Но то было свое, родное, привычное с детства, а здешние средиземноморские цветы и кустарники как-то не грели ей сердца. Все эти олеандры с их лакированными листьями, огромные, но совсем не пахучие, словно бумажные розы, фикусы величиной с небольшое дерево, плетучие буденвилии с их розовыми цветами, пальмы и множество прочего – все это казалось тете Нюсе искусственным, и сколько ни рассказывал ей садовник Поль о здешних цветах и кустах, она оставалась к ним равнодушной, а всю любовь отдавала своим грядкам, возделанным своими руками, своим трем вишням, своим трем яблоням.

Летом Мария Александровна поднималась с постели до света, вставала следом за ней и тетя Нюся. Восход солнца компаньонки встречали на берегу моря. За томительно долгие годы своего житья-бытья на вилле Ave Maria они так и не встретили ни разу двух одинаковых рассветов: каждая новая минута восходящего над миром солнца была единственной и неповторимой.

Всякий раз на рассвете Мария входила в море и шла по песчаному дну долго, пока вода не подбиралась к подбородку, тогда она начинала плыть. Порой заплывала очень далеко.

Тетя Нюся в море не плавала, а ходила с палкой по берегу и сгребала в кучки нанесенные приливом водоросли. Не в пример Марии, плавала тетя Нюся плохо, едва держалась на воде, но, оставаясь на берегу и сгребая водоросли, тетя Нюся все время держала компаньонку в поле своего дальнозоркого зрения, хотя, конечно, не дай бог что, ничем бы не смогла ей помочь… смогла не смогла, а всегда была начеку.

– И что ты меня как козу пасешь, ходишь с палкой по берегу! – обычно смеялась Мария, обнаженная выходя из синего моря на берег во всем великолепии и силе хорошо сохранившейся, моложавой женщины за пятьдесят.

– Козу не козу, а без присмотра тебе никак нельзя, – протягивая ей махровый халат, отвечала тетя Нюся. – Скоко тебе талдычу: купи мне лодку, купи кругов спасительных. Я с лодкой умею управляться, я много рыбачила по лиманам и с отцом, и с братьями – царство им всем небесное! Купи мне лодку!

– Куплю, куплю, – всякий раз обещала Мария и тут же забывала о своем обещании.

Наконец тетя Нюся все-таки вынудила ее купить легкую спасательную лодку, обитую изнутри толстой гофрированной резиной, точнее, прорезиненной тканью, отличную лодку с большим запасом прочности и легкими веслами. В придачу к лодке было куплено и несколько пробковых поясов – спасай не хочу! Правда, с тех пор ничего не изменилось: Мария все так же заплывала к горизонту, дальнозоркая тетя Нюся все так же смотрела за ней из-под руки и ходила с палкой по берегу, а лодка лежала, перевернутая голубым днищем вверх, у каменной лестницы, а под лодкой – весла и пробковые пояса.

Смотритель виллы распорядился сделать над лодкой камышовый навес, точнее, не камышовый, а плетеный из стеблей сорго, которое на вилле Ave Maria забила маленькая нежная люцерна, а вообще по берегу было его предостаточно. Навес соорудили для того, чтобы лодка не рассохлась под палящими лучами июльского и августовского солнца. На том и закончилась эпопея с лодкой, так она и лежала с тех пор под навесом, и ее даже ни разу не спустили на воду. Словом, все это было хоть и на Лазурном Берегу Франции, но очень по-русски.

Тетя Нюся тешилась огородом, а Мария Александровна заполняла свои дни чтением русской классической литературы, в обилии закупленной ею в букинистических лавках Ниццы, Канн, Марселя. Что-то привозил из Парижа управляющий мсье Мишель. В основном это были дореволюционные издания со старой, привычной с детства орфографией русского языка. Иногда попадались и совсем новые книги, с новой орфографией, малопривычной, но вполне читаемой. Например, дошли до Марии Александровны и «Василий Теркин» Александра Твардовского, и «Тихий Дон» Михаила Шолохова, и «Белеет парус одинокий» Валентина Катаева. Все три книги неизвестных ей прежде новых русских авторов хотя сильно разнились по стилю и по масштабу, но произвели на Марию Александровну очень хорошее воодушевляющее впечатление. Словно освежающий душу порыв ветра из России достиг Лазурного Берега, и Мария Александровна с удовольствием и не без гордости подумала о том, что, оказывается, не оскудела русская земля талантами. У всех трех авторов какой богатый, хотя и несхожий, русский язык, сколько удали, света, сколько кромешного мрака, а все светло, как и подобает в большом искусстве. Один «Тихий Дон» чего стоит! А еще пишут в русских газетах во Франции, что «нет в новой России литературы». Оказывается, есть, да еще какая! Боже мой, сколько лжи и предвзятости в этом мире – так и поддувает из каждой щели, со всех сторон, по кругу. Неужели так будет вечно?

Занималась Мария Александровна и садом, помогала садовнику Полю, набиралась от него знаний о заморских цветах и декоративных кустарниках, украшавших виллу Ave Maria. Обычно она отдавала этим занятиям на свежем воздухе два часа в день, но, сказать по правде, душу ее они не захватывали.

Одно время она вдруг приохотилась вышивать гладью на пяльцах, как вышивала когда-то ее мать Анна Карповна. Вот это занятие больше пришлось ей по сердцу, с ним всколыхнулось что-то давнее-давнее, незапамятное, то есть стоящее не за памятью, а где-то еще дальше, в каких-то смутных глубинах давно минувшего времени. Наверное, так вышивали и бабушка, и прабабушка… Вышивала Мария Александровна с большим вкусом и все больше руины древнего Карфагена, которые когда-то писали они с Николь маслом на своих мольбертах, а мсье Пиккар, помнится, мастерски рассказывал им историю гибели Карфагена. Вышила Мария по памяти и одну из лучших своих картин того времени – «Весну в Карфагене»: мраморные пеньки колонн, зеленый мох на поваленных камнях и маленькая ящерица, греющаяся на припеке… может быть, из-за этой маленькой ящерицы и оставалось от картины не чувство безнадежной разрухи и гибели, а чувство надежды на новую весну в Карфагене…

Вышивая «Весну в Карфагене», Мария Александровна слышала, будто живой, голос знаменитого археолога мсье Пиккара, рассказывающего им с Николь на развалинах древнего Карфагена о последних днях этого великого города-государства.

«…Сципиона Младшего ждал триумф победителя в третьей Пунической. Ганнибал был разгромлен, бежал с телохранителями, и по всей Северной Африке за ним шла настоящая охота на добивание как за смертельно раненным и не способным уйти слишком далеко. С моря Карфаген был блокирован римским флотом, с суши обложен когортами легионеров, чьи разнузданные голоса и раскатистый хохот касались слуха стоявших на холме Сципиона и Полибия.

– Чему они радуются? – спросил историк Полибий.

– С рассвета я разрешил убивать всех подряд, в том числе безоружных, – нехотя отвечал полководец Сципион, – они жаждут крови, жаждут безнаказанного глумления над беззащитными жертвами. Легионеры могут только убивать или быть убитыми. – Сципион помедлил секунду и добавил уже другим, торжественным тоном: – Мы сотрем Карфаген с лица земли, и тогда наступит мир и процветание для всех народов.

Полибий промолчал. Не говорить же ему Сципиону, что ложь, которую тот только что изрек, вечна и называется она правдой победителей…»

В будние дни готовила еду и подавала на стол тетя Нюся, а в субботу и воскресенье сама Мария Александровна.

Время от времени их жизнь освежали приезды мсье Мишеля из Парижа и доктора Франсуа из Марселя.

Мсье Мишель по поручению Марии Александровны занимался ее обширными владениями, а также скупал бросовую по тем временам недвижимость по всей Франции – полуразвалившиеся виллы, запущенные домохозяйства, просто куски земли, в тот момент вроде бы никому и не нужные. То, что все скупаемое не нужно людям «до поры до времени», и Мария Александровна, и мсье Мишель знали очень хорошо. В один прекрасный день во время беседы с мсье Мишелем на вилле Ave Maria Марии Александровне пришло в голову соображение о том, что хорошо бы вкладывать деньги в строительство новых недорогих квартир в пригородах Парижа.

С тех пор мсье Мишель широко развернул эту деятельность. Со временем эти пригороды стали «спальными» районами столицы. Когда коммуникации и подъездные пути в этих новых районах приходили в рабочее состояние и жизнь там относительно налаживалась, мсье Мишель продавал квартиры в рассрочку на 25–49 лет, с мизерным первоначальным взносом и под очень низкий кредитный процент. Чтобы квартиры не доставались перекупщикам, мсье Мишель создал специальную службу, которая проводила работу с каждым покупателем, входила во все тонкости его обстоятельств и, более того, опекала его в дальнейшем. Конкурентам все это очень не нравилось, и они бы, конечно, нашли тысячу способов поломать это дело, но… со времени работы Марии Александровны с банкиром Жаком, оказывается, у нее осталось много знакомых, которые помнили и чтили ее.

В те достославные времена, когда Мария Александровна работала в банке господина Жака, все эти люди были молоды, а теперь постарели, но заняли ведущие позиции в сфере банковских услуг и вообще в деловых кругах послевоенной Франции. Мария Александровна быстро навела со всеми ними мосты, все они были очень рады ей и готовы помочь в делах. Как сказали бы на родине Марии Александровны в конце XX – начале XXI века: у нее была такая «крыша», что и соваться нечего.

Жаргонное русское словечко «крыша» Мария Александровна тогда не знала, а если бы и знала, то посмеялась с удовольствием, она ценила меткое слово. Так что скоро противники мсье Мишеля поняли, что он находится под таким покровительством, что лучше с ним не связываться – себе дороже. Тем более что покупки и продажи мсье Мишеля носили весьма локальный характер, он явно не стремился к массовости своих акций, а лишь старался делать все безукоризненно четко и так, как хотели этого они с Марией Александровной, – не больше, но и не меньше. Каждая их сделка была не только выгодна для покупателя, но, что не менее важно, абсолютно выверена юридически.

Все это Мария Александровна делала с дальним прицелом, но об этом прицеле пока не говорила даже с мсье Мишелем, да и сама старалась не думать по этому поводу: поживем – увидим.

А что касается самого мсье Мишеля, то он переменился удивительным образом, помолодел, воодушевился и больше не оплакивал своего любимого кота Паскаля. Настояв на том, чтобы мсье Мишель купил себе роскошное авто, Мария Александровна тем самым вдруг изменила его судьбу. Однажды, проезжая на своем великолепном авто по Елисейским Полям, мсье, будучи дальнозорким, разглядел на тротуаре немолодую, но очень стройную маленькую женщину, которая сломала каблук и теперь, стоя на одной ножке, оплакивала свое фиаско на ровном месте. Женщина показалась ему странно знакомой, остановив авто, он подошел к ней и сказал:

– Разрешите, я отвезу вас до вашего дома. На одной ножке не доскачите!

– Не доскачу! – засмеялась та в ответ и взглянула в лицо мсье Мишелю удивительными фиалковыми глазами.

Он взял ее на руки и отнес в автомобиль – этот жест решил все раз и навсегда. В свои шестьдесят четыре года он был еще крепкий, нерастраченный мужчина.

– Боже мой, откуда же я вас знаю? – спросил он, отъезжая. – Вы из какой-то другой, из довоенной жизни.

– Вы тоже не юноша, – колко ответила женщина, которая выглядела весьма моложаво, но которой было явно под шестьдесят.

– Меня зовут Мишель.

– А меня Лулу[24]24
  Уменьшительное от имени Луиза или Луи. Следует отметить, что в 90 случаях из 100 – Лулу женское имя. Обычно так называют во Франции девочек, носящих полное имя Луиза.


[Закрыть], с детства… и мама так звала, и мой Жак. А моя бабушка говорила: «Маленькая собачка до старости щенок».

– Вы сказали Жак?

– Да, я сказала Жак.

– Тогда все правильно, я видел вас всего один раз, мельком, но запомнил на всю жизнь. Ваши фиалковые глаза нельзя забыть. Я работал у банкира Жака и многим ему обязан.

– Мир тесен, – улыбнулась Лулу, показывая хорошо сохранившиеся, чистые свои зубы. – Многие обязаны Жаку, он был и сильный мира сего, и хороший человек, – оказывается, так тоже бывает.

С того дня Мишель и Лулу больше не расставались.

Мсье Мишель не смог жить в уютном доме Лулу и попросил ее переехать к нему на квартиру хотя и не такую комфортабельную, как дом Лулу, но вполне приличную четырехкомнатную квартиру с центральным отоплением и со всеми удобствами. Пришлось только переделать для Лулу ванную комнату, но при его деньгах это оказалось для мсье Мишеля дело нехитрое. Он был очень благодарен Лулу за то, что она согласилась на переезд. Почему мсье Мишель не захотел жить в ее доме? Потому, что это был не просто дом, а музей господина Жака. Все стены прихожей, гостиной и спальни Лулу были увешаны большими и заведенными в красивые рамки фотографиями «ее Жака», начиная с трехлетнего возраста и через всю жизнь. Вот он юнга, вот курсант военно-морского училища, вот бравый морской офицер с лихими черными усиками, и далее вплоть до фотографий преклонных лет. И что удивительно: везде он один, ни на одной фотографии нет ни его детей, ни его жен, ни даже самой Лулу.

– Лулу, я не могу, – взмолился мсье Мишель, кажется, на третий день их совместной очень радостной жизни. – Лулу, я очень уважал господина Жака, он был действительно незаурядный человек, но, Лулу, я не могу жить в его музее! Сделай милость, давай переедем ко мне, а сюда будем приходить, когда ты захочешь, или ты будешь приходить одна.

– Хорошо, – согласилась Лулу и тем самым скрепила их совместную жизнь на долгие годы вперед.

Иногда на виллу Ave Maria приезжал доктор Франсуа. Его приезды всякий раз бывали неожиданны и радостны как для Марии, так и для тети Нюси. Первая видела в нем замечательного собеседника и свидетеля своих юных лет, своей Бизерты, а вторая радовалась Франсуа как партнеру по игре в карты. Он был великолепный картежник, и они резались с тетей Нюсей до полуночи – зимой это бывало прекрасно: сел за стол, распечатал колоду карт, и пролетел томительный зимний вечер, как одна минута.

В тот зимний день обитатели Лазурного Берега вполне обходились без кофт и жакетов. Вся зимнесть этого дня была только в его кратковременности, в том, что слишком поздно вставало солнце и слишком рано тонуло в синем море.

Ближе к обеду прикатил на своем стареньком ситроене доктор Франсуа с весьма загадочным выражением на одутловатом лице, покрытом тонкими извилистыми линиями бледно-лиловых капилляров, «сосудистым рисунком», как называют это явление врачи.

Доктор Франсуа сильно сдал в последние годы, но держался молодцом и все еще надеялся, что наберет свой прежний вес и будет снова хорош в своих мундирах, как в прежние времена, пока же они болтались на нем едва ли не как на вешалке.

После вкусного обеда втроем доктор значительно взглянул на тетю Нюсю и, поблагодарив ее за обед, произнес, повернувшись к Марии:

– Мадам Мари, я бы хотел прогуляться с вами в саду.

– С удовольствием, – сказала Мария, поднимаясь из-за стола.

– Однако какие вкусные котлеты готовит мадам Нюси, – выходя за порог, добавил доктор Франсуа.

Котлеты готовила с утра Мария Александровна, была суббота, ее день, но она не стала уточнять эту мелочь.

– Да, Нюся у меня мастерица, – с живым интересом, хотя и настороженно взглянув на доктора, охотно согласилась Мария Александровна, поймав себя на том, что ей показалось: сейчас в саду доктор будет просить руки ее компаньонки. «Боже мой, неужели я опять останусь одна…»

Тетя Нюся осталась убирать со стола и мыть посуду. Дом они содержали в большом порядке, в чистоте, но не в чистоплюйстве. Раз в месяц делали генеральную уборку, и обе ждали этого дня с детской радостью. А вечером после приборки не отказывали себе в бокале вина перед горящим камином. Прежде они пили красное сухое вино Медок, а в последнее время пристрастились к сладенькому Порто. Нынешней осенью привез мсье Мишель разного вина и среди прочего одну бутылку Порто. Новое вино очень понравилось компаньонкам, и с тех пор они заказывали только Порто.

– В Порто есть какая-то живая сладость, не сахарная, а другая, – определила Мария, – ты чувствуешь, какое послевкусие?

– Чую, – отвечала тетя Нюся, – аж на душе сладко!

– Вот-вот, что-то загадочное есть в Порто. Надо почитать про это вино[25]25
  Крепленое вино Portwein (Портвейн) производится в Португалии в долине реки Дору. Большие объемы этого вина стали экспортировать из Португалии в Англию после того, как англичане отказались от закупок французских вин из Бордо и стали закупать в массовом порядке португальские вина из долины Дору. Постепенно португальский портвейн получил и более широкое распространение в мире. Созревание обычного (не винтажного) портвейна проходит от 3 до 40 лет. Вторую, значительно меньшую группу портвейнов составляет Vintage Port, винтажные портвейны, которые объявляются виноделами только в особо удачный год для созревания винограда. Это весьма дорогостоящие вина.


[Закрыть], – заключила Мария Александровна.

– Может, спустимся к морю. Мы отремонтировали старую лестницу, – предложила доктору Франсуа Мария Александровна.

Отремонтированная каменная лестница была довольно широкой и с удобным шагом ступенек. Лестница спускалась к самому морю, порой наиболее длинные приливные волны достигали ее нижних ступеней.

Было время отлива, и на обнажившемся песке чернели неопрятные космы выброшенных на берег водорослей, остро пахнущих морской свежестью.

Доктор Франсуа спускался по лестнице впереди Марии, и она могла видеть в упор его огромную лысую голову с венчиком седых волос, голову, покачивающуюся в такт шагам, на тонкой старческой шее, как перезрелая шляпка подсолнуха на тонком стебле. При этом загорелая тонкая шея доктора торчала, как из хомута, из большого воротника полковничьего мундира, висевшего на костлявых плечах некогда упитанного и бывшего, что называется, «в теле» доктора Франсуа, знаменитого по всей Сахаре «большого доктора» – большого и в смысле медицинских познаний, и в смысле тучности его большого, крепкого тела.

На предпоследней ступеньке лестницы доктор приостановился и полуобернулся к Марии.

– Вы с мадам Нюси купаетесь в море?

– Сейчас зима, Франсуа, – усмехнулась Мария Александровна.

– Мадам Нюси крепкая женщина. Она такая веселая. Это очень важно, когда человек одним своим видом может обрадовать и обнадежить другого человека, – закончил он с пафосом, точно излагал какое-то научное открытие, сделанное им сию минуту.

– Да, да, похоже, это так, – пробормотала Мария Александровна, опуская глаза: ей стало не по себе, она утвердилась в своей догадке.

Небо и море были одинакового светло-серого цвета, и при виде того и другого становилось как-то неясно, неуютно на душе – то ли небо уходит в море, то ли море поднимается в небо… И только Мария Александровна подумала об этом, как тут же на западной кромке горизонта проклюнулась розовая точка и быстро разрослась в дымно-розовую полосу, четко отделившую друг от друга две стихии, – солнце склонилось к закату.

– Дорогая Мари, – доктор Франсуа спустился на нижнюю ступеньку лестницы.

Мария замешкалась на две ступеньки выше и теперь смотрела на старого доктора сверху вниз, и доктор Франсуа показался ей совсем маленьким на фоне бескрайних моря и неба, маленьким и даже каким-то ветхим… Почудилось, налетит смерч и унесет доктора на юг, в его любимую Сахару, к его обожаемым берберам и туарегам как одному из берберских племен.

– Дорогая Мари, – голос Франсуа странно дрогнул.

«“Дорогая Мари”, это что-то новенькое для доктора Франсуа, – подумала она с печальной иронией. – Дело ясное, сейчас будет просить руки “мадам Нюси”».

Смотреть на доктора Франсуа сверху вниз Марии Александровне было неловко, в смысле стыдно, и она спустилась на одну ступеньку. Теперь они были почти вровень, все-таки доктор хотя и усох и ссутулился, но все еще оставался рослым мужчиной.

– Мари, – доктор Франсуа взглянул ей глаза в глаза открытым и просветленным взглядом человека, взволнованного высоким чувством.

Помолчали.

– Нет Божества, Достойного Поклонения, кроме одного лишь Аллаха, и Мухаммад посланник Его, – негромко, но очень торжественно и красиво произнес доктор Франсуа по-арабски.

Помолчали.

– Как я понимаю, вы приняли ислам?[26]26
  Известно, что во Франции более 500000 коренных французов исповедуют ислам. Как пишет ежемесячный католический журнал «Actualite Religieuse», если раньше принимали ислам военные и ученые-востоковеды, то сейчас его принимают выходцы из всех социальных слоев общества. Притом некоторые из этих людей имеют не только европейскую, но и мировую известность.


[Закрыть]

Доктор Франсуа утвердительно кивнул. По его глазам было видно, что он не ждет мнения Марии, а просто счел нужным сообщить ей об этом важном решении в его жизни.

– Бог один для всех, но не все об этом знают, – проговорила Мария по-русски.

– Я не все поняли? – так же по-русски спросил ее доктор Франсуа.

– Бог един для всех, – сказала Мария по-французски.

И вдруг они оба повернулись лицом к морю и увидели, как прямо на их глазах дымно-розовая полоса заката стала фиолетовой, а потом ярко-зеленой.

– Полоса света между небом и морем зеленая, как знамя ислама, – едва слышно проговорил Франсуа, – добрый знак в моей жизни. Слава Аллаху!

– Похоже, очень, – согласилась Мария, но ее слова заглушил шорох набежавшей волны. Остро пахнуло морской свежестью. Солнце зашло, море слилось с небом или небо с морем: все едино.

XXVI

Кто же спорит? Конечно, жили Мария и тетя Нюся хоть и почти в раю, и на всем готовом, и богато, и при добром здравии, но как-то пусто.

Однажды, гуляя по берегу вдоль неровной кромки слабого прибоя с его легким шипением и шорохом сходящих на нет волн, гаснущих в полуметре от ног Марии, она вдруг подумала о том, что, наверное, главное в этой жизни желать, а не иметь. Да, главное – желать. А она, выходит, растратила свои желания и перестала удивляться еще до старости, и теперь, вроде, многое у нее есть, да ничего не хочется, а жить-то надо… И не в ее власти распорядиться своей жизнью – Бог дал, Бог и возьмет, когда придет время. Хорошо, что рядом с ней моторная тетя Нюся – она и опора, она и пример того, что нужно жить ради жизни.

«Жизнь продолжается рассудку вопреки», – промелькнула в памяти строка русского поэта-эмигранта.

 
«Если бы жить… Только бы жить…
Хоть на литейном заводе служить», —
 

тут же, как волна догоняет волну, накрыли ее две другие строчки этого же поэта[27]27
  Стихи Георгия Иванова.


[Закрыть].

Так что компаньонки не впадали в тяжкий грех уныния, а заполняли свои дни хоть и бесхитростными, но хорошими занятиями, пресноватыми – это правда, но из песни слова не выкинешь – жили, как жили, и поддерживали и радовали друг друга, как могли, без лукавого философствования и вздыханий о том, чего нет и быть не может.

Зима 1958 года выдалась для Марии и тети Нюси богатой на гостей, важные вести и нечаянные встречи.

7 января по новому стилю, на православное Рождество, пришла из Америки телеграмма от Аннет о том, что она «наконец родила девочку», что крестил новорожденную «сам отец Лавр», что нарекли ее в честь покойной матери Аннет Антониной, а весила она при рождении три килограмма и двести граммов. Телеграмма была написана по-французски.