Читать книгу "Собрание сочинений в десяти томах. Том девятый. Ave Maria"

И внешне, и по характеру сестры были похожи друг на друга. Обе отличались исключительной подвижностью, природной ловкостью, смекалкой, упорством, хитростью и даже подобием коварства. За Александрой, как было принято говорить у них во дворе и в школе, «подыхали» все мальчишки, хотя ей шел всего двенадцатый год. Старшая сестра очень быстро бегала, лучше всех девчонок во дворе скакала через скакалку, хорошо плавала, что было особенно удивительно, ведь где ей было научиться плаванию в безводном степном поселке, а она вошла в море и сразу поплыла по-собачьи; бесстрашно давала сдачи обидчикам, которых становилось все меньше и меньше; очень много читала, притом все подряд, любой клочок газеты прочитывала, не то что книги; строго руководила сестрой и братом и отвечала за их оплошки перед матерью.

Всякий раз, уходя из дома, Ксения говорила:

– Александра, под твою ответственность.

Слово «ответственность» настолько вошло в их обиход, что стало почти главным. Когда Александра поручала что-то младшей сестре, она тоже непременно говорила:

– Глашка, под твою ответственность.

Хотя Адам был младше Александры всего на пятнадцать минут, ее старшинства он никогда не оспаривал. У мальчика складывался совсем другой характер – замкнутый, скрытный, мечтательный. При этом, в отличие от смекалистых сестер, он был очень доверчивый мальчишка, и его часто и безнаказанно обманывали сверстники.

– Лопух ты у нас, Адька, – выговаривала ему старшая сестра, – тебя любой может обдурить, даже Витька-укушенный.

– Не, Укушенный не может, – справедливости ради, не соглашался младший Адам. Он вообще стоял за справедливость и за правду, и в этом никто не мог сбить его с толку, даже напористая Александра.

У них в поселке был дома глобус, Адам крутил его очень часто и задавал прабабушке вопросы по географии, потому что Татьяна Борисовна, кроме русского языка и русской литературы, вела еще в пятых-шестых классах географию. Бабушка Валентина Александровна географию не вела, он ее и не спрашивал, чем она была очень довольна, потому что прабабку Адам иногда так замучивал, что та говорила:

– Адька, деточка, да откуда я знаю, за сколько дней можно дойти пешком из Рио-де-Жанейро до Каракаса. Я вообще не знаю, есть ли там дорога.

– Дорога везде есть, – незлобиво отвечал правнук, – а там, где нет, можно протоптать.

– Ну, вот и протаптывай, деточка, протаптывай, – пойди в библиотеку, найди нужную книжку, может быть, там написано, – направляла правнука Татьяна Борисовна.

Мечта обойти пешком вокруг земного шара укоренилась в его сознании лет с шести. А в восемь он сбежал из дома и отправился в свое первое пешее путешествие. Его поймали на станции Семеновка, начальником которой все еще был добрый дядька Дяцюк с отечными ногами и заплывшими глазками, тот самый почечник, которому советовала старшая Александра «заваривать медвежьи ушки, корень солодки и есть землянику, даже чуть-чуть с листьями, тоже неплохо». От поселка до Семеновки было около тридцати километров, и все их маленький Адам протопал своими ногами. Назад его с бабушкой Валей вез в кабине полуторки тот самый батальонный разведчик Петр Горюнов, который доставил когда-то в поселок старшую Александру Домбровскую.

Петр Горюнов знал, что Ксения учится в Москве, а может, и не в Москве, но все равно по поводу Ксении он не расспрашивал ни ее мать Валентину Александровну, ни ее сына Адама. Чего расспрашивать? У него самого жена очень похожа на Ксению и двое малых детей. Отец тоже удачно женился, но проведать своих на кладбище они все равно ходят нередко, заодно и могилку Глафиры Петровны содержат в порядке. Комбикормовый завод, спасибо, работает; конечно, не так, как при Семечкине, но работает. Жмых есть – вози себе и вози. Правда, на станции его разгружают теперь не заключенные, а вольнонаемные, но вохра их все равно охраняет на предмет покражи жмыха.

В основном ехали молча. Петр только спросил пацана:

– И куда ты хотел добежать?

– В Китай, – был ответ.

– В Китай? А чего в том Китае? – удивился Горюнов.

– Отец у меня там.

– А-а, понял, – смущенно сказал Петр, хорошо помнивший, что отца новорожденного Адама – Алексея Половинкина арестовали вместе с директором комбикормового завода Семечкиным. – Понял, брат, понял…

Всю оставшуюся дорогу до поселка все трое молчали.

С приездом двойняшек Ксении стало гораздо легче, как она говорила, «вольнее». К счастью, дома, в поселке, бабушка Таня и бабушка Валя приучили их к труду и порядку. Они и пол мыли, и посуду, и стиральную машину «Белку» крутили. В те времена были такие стиральные машины, что для того, чтобы выжать белье, надо было пропустить его через два валика, к одному из которых придавалась железная ручка, ее и полагалось крутить, – работенка нудная и не особенно легкая.

По утрам воскресений Ксения, Александра и маленький Адам собирались на базар за продуктами. Как правило, увязывалась с ними и Глашка. Выходили из дома обычно часов в девять, налегке, только с нитяными сетками, которые почти ничего не весили. До базара, по понятиям их небольшого города, было далеко – километра два. Полчаса ходу туда и почти час оттуда, нагруженные. В походах на базар гвоздем программы была Глафира Адамовна. Она умела торговаться лучше всех, конечно же, потому что при виде ее лукавой хорошенькой мордашки продавцы и продавщицы просто таяли, с их лиц будто смывало сонную одурь будничного стояния на одном месте и переминания с ноги на ногу. С появлением перед их товаром Глашки с ее непременным белым бантом в темно-русых волосах, с чистой мордашкой и сияющими синими глазками к немолодым мужчинам и женщинам за прилавком на несколько минут как бы возвращалось из небытия их собственное детство, и они пусть не осознаваемо, но очень остро чувствовали, что есть еще на этом свете кое-что поважней и повеселей их «купи-продай».

Многих торговцев овощами, фруктами, сыром, молоком, вяленой, соленой или свежей рыбой Глаша знала по именам, и те, конечно, тоже ее знали. Так что при виде маленькой покупательницы в торговых рядах то и дело слышалось:

– Коп якши!

– Вай, молодэц!

– Яка гарнэсенька!

– Здравствуй, деточка!

Город был многонациональный, и продавцы говорили кто как мог. Иногда Глафира зависала с кем-нибудь в разговоре, и старшим приходилось ждать.

– Глаша, – как-то в сердцах спросила мать, – ну о чем ты столько разговаривала?

– О чем, о чем? О покупателях, – солидно отвечала пятилетняя Глафира, и этот ее ответ вошел в анналы семейной истории Домбровских – Половинкиных.

В школу Глафира пошла в пять с половиной лет, определилась сама, а не ее определили. Когда первого сентября Александра и Адам собрались с матерью в школу на торжественную линейку, Глаша напросилась с ними. Во дворе школы старшие брат и сестра пошли в строй к своему пятому классу «В», а Глафира быстренько сообразила, где первоклашки, и примкнула к ним.

– Ладно, иди посиди на уроке часик, я тебя подожду, – разрешила Ксения, боясь, что дочурка поднимет ор и все торжество пойдет насмарку.

Отсидев первый урок, Глаша подбежала к матери и выпалила:

– А мне учительница разрешила еще посидеть. А ты, ма, иди домой, я сама приду.

Месяц Глаша ходила в первый класс нелегально, но училась так хорошо, что учительница сказала директрисе:

– Девочка сильная, может, зачислим официально?

Директриса сначала не согласилась, но потом дрогнула. Это случилось после того, как Глаша, узнавшая от учительницы, что ей придется покинуть школу, дыша праведным гневом отчаяния, сверкая полными слез глазами, прокричала перед всем классом:

– Если выгоните меня из школы, я в море утопнусь!

Коварная Глаша знала, куда бить. В самом конце августа на городском пляже утонули в шторм два девятиклассника этой школы. Трагическое происшествие взбудоражило весь город, а в школе его, разумеется, переживали особенно остро – мальчишки были хорошие, крепкие, дружили между собой. В этой ситуации угроза Глаши била прямо в цель. Директриса дрогнула.

– Смотри, Глашка, в школу будешь ходить под твою ответственность, – строго сказала ей старшая сестра, – нечего нас с Адькой позорить.

– А че я позорю? А че я?

– Пока ничего. Это я так, для связки слов. Поняла?

– Угу.

– Не «угу», а скажи – поняла?

– Поняла.

Учились все трое хорошо. Вернее, призванная держать марку Глафира только на «отлично», а старшие брат и сестра на «хорошо» и «отлично». При этом старшие все домашние задания умудрялись выполнять в школе. Это сестра Александра завела такой порядок, а брат следовал ее примеру. В классе они специально сели не за одну парту, а в затылок друг за другом – впереди Адам, а за ним, как надежный тыл, Александра. При такой рассадке на контрольных работах они писали один и тот же вариант, и можно было легко «сдувать»: одна голова хорошо, а две лучше.

Ксения оберегала своего мужа Адама от домашних дел и всякой, как она говорила, «мелочовки». Нужно сказать, по справедливости оберегала. Адам был очень востребованный хирург и работал много. Так много, что дома бывал рад месту и засыпал на ходу. Его ценили коллеги, говорили, что он в своего отца, которого они помнили и чтили. Иногда Адам Сигизмундович выезжал в горы к больным, не подлежавшим транспортировке, и делал там все, что мог, а мог он многое. Служба в военно-полевом госпитале у линии фронта и врачевание на серном руднике в неволе дали ему неоценимый профессиональный опыт, приучили работать в некомфортных условиях, если сказать о них очень мягко.

Сейчас постоянным местом работы Адама Сигизмундовича был бывший военный госпиталь (в войну в этом городе располагалось несколько крупных госпиталей), переименованный в горбольницу № 7. Адама Сигизмундовича часто приглашали на консилиумы в другие больницы, которых в городе, считая ведомственные, было больше десятка. Сведения о том, что он работал ассистентом самого Папикова, дошли до всех в его профессии, и это имело свое влияние.

Как врач Адам был человек безотказный, эту науку ему еще родной отец преподал, но, конечно, у него были свои предпочтения. Например, с особым интересом он откликался на приглашения профессора Центральной клинической больницы Николая Артемовича. И потому, что тот сам был классный хирург, и потому, что на обширной усадьбе больницы росло много деревьев и кустарников, все аллеи и аллейки парка радовали глаз чистотой, и бывать там, особенно в жару, было приятно.

Однажды летом, когда они с Николаем Артемовичем шли по тенистой центральной аллее к главному корпусу, им навстречу попался старик на деревянной култышке и с ним орава мальчишек примерно от семи до двенадцати лет.

Сняв с головы фуражку с надорванным лакированным козырьком, старик поклонился Николаю Артемовичу.

– Да, да, привет! На рыбалку? – походя, спросил старика Николай Артемович.

Старик утвердительно кивнул, с тем они и разошлись, едва приостановившись.

– Между прочим, ваш тезка, тоже Адам – ночной больничный сторож. – Николай Артемович не знал фамилию сторожа Адама, ее помнили разве что в больничной бухгалтерии.

– Да? Мой тезка? – Адам Сигизмундович обернулся. Но увидел только сивый затылок сторожа и пожалел, что даже мельком не взглянул в его лицо. – Надо как-нибудь познакомиться.

– Познакомиться – это пожалуйста, – сказал Николай Артемович, – старик только на вид простоват, а что-то в нем есть. Не зря его обожают мальчишки соседних улиц, так и толкутся около него.

– Дети народ чуткий, – сказал Адам Сигизмундович и еще раз обернулся, надеясь на свою дальнозоркость, но теперь не увидел и сивого затылка. Старик надел фуражку, и на виду осталась только узкая полоска седых волос. Полоска была очень ровная, видно, старик совсем недавно посетил парикмахерскую или исхитрился постричься сам и выбрить по-стариковски тонкую, загорелую шею. Сторож был весьма опрятный, и хотя Адам Сигизмундович и не обратил на него пристального внимания, но эту его опрятность как-то отметил, может быть, потому, что она соответствовала общей чистоте и ухоженности больничной усадьбы.

Имя Адам в здешних краях никому не резало слух. Так называли своих сыновей и коренные жители мусульмане, и католики, появившиеся тут в первой четверти XIX века. До советской власти были в этом совсем небольшом тогда городе и мечеть, и православная церковь, и синагога, и костел.

XXII

У них в Николаеве, в дальнем от дома конце большого двора, рос старый пирамидальный тополь. Он был не просто старый, а, можно сказать, доживающий свой век в привычном одиночестве. В некоторых местах его мощного высокого ствола мертвенно-серая кора вспучилась, а кое-где даже облетела, и эти гладкие, чуть потемневшие от дождей проплешины поблескивали на солнце, как костяные. На многих ветках перестали расти листья, и они сиротливо торчали вверх голыми прутьями.

Двор в той стороне был пустынный, с островками невысокого белесого бурьяна на песчаной почве, и во второй половине знойного дня, а особенно ближе к закату, старый тополь отбрасывал такую отрадную, такую молодую тень, как будто хотел напомнить о тех временах, когда крона его была сплошь покрыта листьями, а ствол напоен жизненной силою. Тень проходила через всю графскую усадьбу, словно отделяя настоящее от того, что уже свершилось и перешагнуло за эту самую тень куда-то в вечность. Когда дула моряна, пока еще живые листья тополя трепетали на ветру, и тень как бы струилась и жила вместе с деревом.

На шестом десятке лет на Лазурном Берегу Франции Марии Александровне в первый, но не в последний раз в жизни приснился сон с этим знакомым ей с детства усыхающим тополем, со струящейся тенью от него, с чертой, за которую уходили смутно видимые ею толпы: женщины, мужчины, дети, старики, старухи и совсем крохотные младенцы в белых пелеринках безгрешия, как бы уплывающие над толпой по воздуху. Все они уходили за тень медленно-медленно, как это только и бывает во сне, медленно, но неумолимо.

Сон был неясный, не в фокусе, но она различила среди уходящих и свою няню бабу Клаву, и своего отца с его бритым затылком, и своего крестного, адмирала Герасимова, и его жену, а ее крестную мать Глафиру Петровну, на похоронах которой простудился маленький синеглазый кадет, кажется Алеша… Он лежал в гробу такой маленький, такой худенький, с прозрачным личиком… Перед смертью звал маму… если она была жива там, в России, то не могла не слышать его предсмертный шепот. Его хоронили в погожий день африканской зимы, а ночью безумствовали ливень и ветер, крыша над их бараком грохотала полуоторванными досками и кусками железа. Доски и жесть, казалось, будут вечно греметь над головой, и ей, Марии, было так страшно лежать в отгородке на своем узком топчанчике, и она казалась себе такой жалкой, такой одинокой, что хотелось плакать, а слез не было, только ком в горле и саднящая боль в груди.

И еще она увидела в толпе уходящих за черту своего благодетеля банкира Жака, своего мужа Антуана, Улю и многих других, в том числе почему-то господина Хаджибека. Она искала себя в этой толпе, так похожей на ту, что унесла ее когда-то за море с пирса Севастопольской бухты. Она искала себя в толпе уходящих напряженно, очень внимательно, но не нашла. Не увидела она там ни своей матери Анны Карповны, ни своей сестры Александры, что ее очень порадовало и во сне, и после того, как она проснулась.

Но все-таки Мария Александровна пробудилась ото сна с тяжелым чувством опасности. «Зря говорят: уходит время, – подумала она, нашаривая ногами прикроватные шлепанцы. – Не время уходит. Уходим мы. А время – величина постоянная, похожая в чем-то на старый тополь, который, отбрасывая тень, лишь обозначает черту, за которую уходят все и вся».

В тот же день пришло из Тунизии письмо от доктора Франсуа, который поехал туда ненадолго проведать своих друзей туарегов и повстречаться с арабистами из знаменитого тунисского университета Зейтуна[19]19
  Олива (араб.).


[Закрыть].

Доктор Франсуа передавал Марии Александровне приветы от общих знакомых, писал, что церковь Воскресения Христова, на строительство которой внесла свою лепту и Мария Александровна, чудо как хороша, писал, что улица, на которой стоит православная церковь, носит имя президента Бургиба, что на этой же улице помещаются также мечеть, синагога и католический храм. В конце письма доктор сообщал, что умер банкир Хаджибек, в подробности по этому поводу он не вдавался.

В тот же день Мария Александровна поехала на автомобиле в ближайший город и дала четыре телеграммы соболезнования: Хадиже, Фатиме и ее сыновьям Мусе и Сулейману.

XXIII

Он любил эти пристанционные запахи угольной гари и пропитанных мазутом шпал, обоняя их, сразу думалось о дальней дороге, о попутчиках, о нечаянных встречах и, как ни странно, о вечном. Маленькие надежды на скоротечные житейские радости были прямо связаны с предстоящим движением из одной реальности в другую и никак не перечеркивали большую неясную мысль о вечном, то есть о жизни, любви и смерти. Эта ускользающая в суете мысль как бы всплывала в сознании сама по себе и снова уходила на дно, наверное, в те глубины, что принято у людей называть подсознанием.

Ни Ксении, ни детям Адам Сигизмундович не разрешил проводить себя на вокзал. Поезд в Москву уходил поздним вечером, и возвращаться по едва освещенным январским улицам было небезопасно. Но все равно они его чуть-чуть проводили, до болтающейся на одной петле единственной створки железных ворот, обозначающих выход со двора их четырехэтажного кирпичного, оштукатуренного дома на горе. Как же было не проводить отца семейства, все-таки он уезжал от них четверых в первый раз. А усадил Адама Сигизмундовича на поезд его ассистент – молодой талантливый хирург, красивый, голубоглазый, светло-русый парень одной из местных национальностей, чьи прапредки восходили еще к половцам.

Звучно лязгая буферными тарелками, поезд несколько раз дернулся и, наконец, тронулся в путь. Проводница, – не скупясь напудренная и напомаженная, черноглазая крашеная блондинка в белой капроновой рубашке с длинными рукавами, в темно-синих юбке и форменной жилетке, грудастая, веселая, пышущая еще нерастраченным здоровьем, – намеревалась закрыть площадку над ступеньками в тамбур, но в это время вагон догнал молодой мужчина в съехавшей набок кепке-аэродроме и с потертым фибровым чемоданом, перевязанным толстой бечевкой.

– Эй, нэт закиривай! Нэт закиривай! – отчаянно закричал он проводнице.

– Подумаешь, прынцесс какой, и так запрыгнешь! – насмешливо прокричала ему в ответ проводница, но все-таки не только не закрыла площадку, но даже помогла пассажиру влезть в тамбур.

Ставший свидетелем этой сценки Адам Сигизмундович с улыбкой подумал о том, как по-женски повела себя проводница: сказала одно, а сделала прямо противоположное. Стоя в глубине тамбура и слегка покачивая ладошкой над головой, он ждал, пока поезд войдет в знакомую ему еще со студенческих лет небольшую дугу в конце перрона и вежливо и энергично машущий ему в знак прощания ассистент, наконец, выпадет из поля зрения. Поезд вошел в дугу, ассистент исчез, остались только подслеповатые желтые огни пакгаузов. Адам с облегчением шагнул из тамбура в вагон и пошел к своему купе. Он с уважением и симпатией относился к врачам коренных национальностей Дагестана. Как правило, это были люди упорные, умные, цепкие, нередко талантливые, стремящиеся к познанию, как говорил про таких коллег Папиков: «способные к обучению». В его устах это была высокая похвала. Он и Адаму сказал еще в Ашхабаде: «А вы, Домбровский, способны к обучению». Если бы эти слова исходили не от Папикова, а от человека и мастера меньшего масштаба, то они могли показаться и надменными, и грубыми, и еще бог весть какими. Но когда такое говорил сам Папиков – это воспринималось как безоговорочная похвала. Конечно, в свои слова о способности к обучению он вкладывал, прежде всего, способность к постижению тончайших и сложнейших приемов и навыков в хирургии – странной профессии, где живой человек призван резать других живых людей ради того, чтобы они остались живы и, по возможности, здоровы.

Купе пустовало, но Адам все равно решил расположиться на верхней полке. Так было ему привычней еще со студенческих лет, когда он два, а то и три и четыре раза в год ездил в свой институт в Ростов-на-Дону и возвращался домой. А пока, присев на нижнюю полку по ходу поезда и глядя в летящую в окошке мглу, он все еще думал о пристанционном перроне, о запахе угольной гари и мазутных шпал, о тусклых огнях пакгаузов, оставшихся позади, об отчаянно накрашенной, напудренной, надушенной духами «Красная Москва»[20]20
  Первоначально духи «Красная Москва» назывались «Букет императрицы», и создал их российский парфюмер Генрих Брокар к трехсотлетию Дома Романовых в 1913 году, за что и был пожалован званием поставщика Высочайшего двора Его Императорского Величества. Как известно, попользоваться этим почетным и выгодным званием парфюмер как следует не успел.


[Закрыть] и полной сил проводнице, о своем молодом и красивом ассистенте.

«Как он смотрел на Ксению?! Прямо ел ее глазами. Но она сделала вид, что не только не замечает этого жадного его взгляда, но вообще не видит ассистента в упор. Талантливая женщина, иначе не скажешь…»

Адам знал, что про таких, как его жена, в народе говорят – «манкая», то есть невольно приманивающая, манящая. А люди образованные называют это качество шармом. В школе Адам учил французский и помнил, что одно из значений понятия шарм – колдовство, околдовывание.

О Ксении Адам подумал с удовольствием. Как выражался когда-то на войне начальник его ППГ третьей линии К. К. Грищук: «Я об этой женщине всегда говорю с аппетитом». Кстати, где сейчас этот К. К. Грищук – врач ухо-горло-нос, на том или на этом свете? Да, о Ксении он подумал с удовольствием, а об ассистенте без удовольствия, хотя и без опаски.

Ассистент и Ксения стояли тогда в ярко освещенном коридоре, а Адам – в глубине темной комнаты, и они не видели тогда, что он их видит, иначе Адаму пришлось бы кое-что сказать аспиранту, а так можно было считать, что ничего не было. Адам хорошо знал, что Ксения не позволяет за собой ухаживать. Как она говорит: «Я сразу ставлю мужчинку на место, чтоб у него не было сомнений и тягостных раздумий». И, что забавно, эти самые мужчинки не только не обижаются на нее, но даже почитают. К двадцати восьми годам Ксения расцвела дивно. Сохранив изящество фигуры, она чуть-чуть пополнела и при этом в ее походке и в каждом движении, откуда ни возьмись, появилась прямо-таки царственная стать, так что Адам глазам своим не верил. Наверное, на нее так сильно повлияло рождение Глаши и тот факт, что все трое детей были при ней. Три ребенка в семье – это всегда убедительно. При этом Ксения и за словом в карман не лезла, а отбривала ухажеров и комплиментщиков так ловко, что им ничего не оставалось делать, как посмеяться вместе с нею.

Они с Адамом были красивая пара, и оба пользовались тотальным успехом. Те, кто видел их вместе, да еще с тремя детьми, обычно только цокали языком или говорили печально и едва слышно: «М-да!» Красота всегда будит в душе печаль, не жалость, не зависть, не злобу, а именно печаль какого-то высшего свойства, ту, что не выразить словами, да и зачем здесь слова, когда и так все совершенно непостижимо и в то же время так понятно всякому человеку, независимо от того, бедный он или богатый, умный или не очень, красивый или нет, молодой или совсем старый.

От той худенькой испуганной девочки-женщины в плюшевом салопе с материнского плеча, в нитяных чулках в резинку и юбке от школьной формы давно и следа не осталось. Ксения выросла уверенной в себе, крепкой женщиной-матерью, женщиной-хозяйкой, женщиной-возлюбленной, к редкому счастью, своего собственного мужа. А царственную стать и поступь ей подарила Александра Первая, как звала ее про себя Ксения, ведь была еще ее дочь – Александра Вторая. Однажды, когда Ксения только что поступила в Московский университет, еще задолго до появления Адама, Александра вдруг разразилась целым монологом в адрес Ксении.

– Запомни и заруби себе на своем хорошеньком носу: нет некрасивых женщин, бывают только женщины с плохой кожей и плохой походкой. Так говорила, царство ей небесное, мой тренер по акробатике Матильда Ивановна. А она была из потомственных цирковых акробаток, она знала, что говорила. Кожей тебя бог не обидел, пожаловал прямо-таки лилейную. Такая кожа, как у тебя, называется «королевской»; это я так, для сведения. Шея у тебя высокая, красивая, гладкая, без единого намека на складки. Плечи узкие, покатые, как с портретов женщин XIX века, а при твоей высокой груди это очень хорошо смотрится. И ноги вполне приличные, и бедра развитые, и улыбаться можешь хоть до ушей при твоих жемчужных зубах. Но как ты ходишь?! Это же умора! Кто тебя научил семенить? Зачем? Ты что ходишь, как спутанная? Да еще при этом сутулишься, кошмар! А руки? Почему ты держишь руки по швам? Ты что, солдат на параде или красивая, свободная женщина?!

Ксения даже расплакалась от обрисованной Александрой картины.

– Не распускай нюни, – полуобняла ее Александра. – Мы с Матильдой Ивановной и не таких выучивали ходить. Я дам тебе несколько уроков, и если ты будешь держаться моих правил неукоснительно, то через год пойдешь прилично, еще через два-три года совсем хорошо, а если у тебя хватит упорства и желания, то отлично. Так что любой мужчинка посмотрит на тебя и скажет: «Вот это идет женщина!»

– Я буду ходить, как ты, что ли? – сквозь слезы недоверчиво спросила Ксения.

– Обязательно. А может, и лучше. Объективно у тебя лучше данные, чем у меня, и ты моложе на десять лет. Будешь учиться?

– Б-б-буду, – всхлипывая, согласилась Ксения, – а тебе не жалко меня учить?

– Не жалко, – засмеялась Александра, – наверное, потому что я дура.

– Мне стыдно, но я бы тебя, наверное, не учила, – тихо сказала Ксения.

– А может, и не потому, что дура, а потому, что слишком многим закрыла глаза.

– Зачем ты им глаза закрывала? – удивилась Ксения.

– Порядок такой. Когда человек умирает, полагается закрыть ему глаза. И на фронте, и после войны, я ведь хирург…

– А-а, извини, это я дура, сразу не поняла.

– Да, лучше этого и не знать, я так, сболтнула лишнее, – сказала Александра. – Это мне по документам еще нет тридцати, а на самом деле лет триста, а может, четыреста.

В эту минуту в «дворницкую» вошла Анна Карповна, и разговор сам собою перетек в другое русло.

А словцо «мужчинка» Ксения переняла у Александры. Она вообще жадно перенимала у нее все, что могла. А когда узнала, что Александра собирается защищать диссертацию, то тут же решила последовать ее примеру и вообще не отставать от нее ни на шаг. Так что в том, что Ксения Алексеевна Половинкина стала профессором биологии, была прямая заслуга профессора медицины Александры Александровны Домбровской. Но до этих времен им еще нужно было работать и работать, что, впрочем, обе они умели делать самым наилучшим образом.

Миновав море с правой стороны и горы – с левой, поезд набрал ход и вышел в открытую черную степь без единого огонька. Пришла благоухающая «Красной Москвой» и пудрой «Сирень» проводница, взяла у Адама билет и сунула его в дерматиновую перекидную сумочку со многими ячейками. Потом проводница принесла чуть влажную постель за рубль и спросила у Адама о том, чего вечером, при отходе поезда, пассажирам не полагалось:

– Чаю будете? А то могу вскипятить? С мармалатом. И печенюшки есть.

– Спасибо, не хочется, – вежливо, но достаточно сухо ответил Адам, понимая, что он явно приглянулся проводнице в боевой раскраске.

Когда она ушла, Адам задвинул дверь купе и открыл свой чемодан, чтобы переодеться в классический по тем временам наряд пассажира спального вагона – в темно-синий тренировочный хлопчатобумажный костюм за три рубля и в прикроватные шлепанцы.

Копаясь в чемодане, он с удовольствием отметил, как аккуратно уложила все Ксения, вспомнил, как возник их разговор о поездке. Возник, потому что он не хотел ей об этом говорить, надеясь, что пойдет в республиканское Министерство здравоохранения и откажется о поездки под тем предлогом, что слишком много работы.

– Нет, – сказали ему в министерстве, – вам давно полагается высшая категория, а вы до сих пор врач первой категории. Сам министр сказал, что такой хирург, как вы, не может не иметь высшей категории. А без курсов повышения квалификации ее нельзя присвоить. Извините, но придется ехать.

И в тот же вечер Адам, наконец, вынул из внутреннего кармана пиджака направление, пролежавшее там с конца декабря, и показал его жене.

Он знал, что Ксения бывает непредсказуема, но все-таки не думал, что до такой степени.

– Класс! – восторженно закричала Ксения, чмокнула Адама в щеку и тут же обратилась к детям, бывшим в соседней комнате: – Дети! Дети! Папа едет в Москву! Дети, думайте о гостинцах!

Александра, Адам и Глафира тут же облепили отца.

– Папа, ура!

– Ура!

– Замечательно! – не умолкала Ксения. – Как я рада! Давно пора!

– Я не хотел, – смущенно сказал Адам, – но только так можно получить высшую категорию. Они настояли.

– И правильно сделали, молодцы! – восторженно глядя Адаму глаза в глаза, продолжала Ксения, потихоньку отлепляя Глафиру Адамовну от колена отца. – Давно пора. И обязательно сходи в институт к Папикову, он снова в силе.

– Да, да, наверное, – пробормотал Адам, невольно отводя глаза. Хоть чувства у него были и не такие тонкие, какие бывают у женщин, но все же он сознавал, что за шелухой всех этих Ксениных восторгов стоит Александра. Говоря языком фронтовых сводок, едва получив информацию, Ксения смогла мгновенно переформировать свои силы и перешла не к обороне, а к контрнаступлению. И самое поразительное, что ни в голосе, ни в сиянии ее глаз, ни в едином движении не было и намека на фальшь. Как сказал бы Ираклий Соломонович: «Все было на чистом сливочном масле». Нет, она была не великая артистка, а женщина – мать троих детей, любящая, полная сил и возможностей, женщина быстрого ума и решительных действий. Ей было что защищать.

Дети ушли в свою комнату обсудить новую данность.

– Может, разыщу Семечкина.

– Скорей всего. Но ты и Александру не забудь навестить, большой привет и ей, и ее маме Анне Карповне. Они такие хорошие люди. И приодеть тебя надо, а то в гости пригласят, а у нее муж генерал.

К поездке в Москву Адаму сшили темно-серый бостоновый костюм. Так называлась шерсть высшего качества – «бостон», наверное, по имени американского города Бостон. Нужно сказать, что жили Адам и Ксения не бедно. Во-первых, на всем готовом, оставшемся от родителей Адама, а во-вторых, потому что его профессия была очень животрепещущей для тех, кто с ним сталкивался по делу, и слава его в республике была велика сама по себе, да еще коллеги не забывали о том, что он работал с самим Папиковым. Нет, речь не о взятках, он их, конечно же, не брал, в те времена лечить за деньги считалось оскорбительным, прежде всего для тех, кто лечит. И с благодарственными подношениями никто к Адаму не приближался на пушечный выстрел. Зато приближались к Ксении. Что-то благодарные родственники больных навязывали ей по так называемым «твердым ценам», которые были ниже реальных в несколько раз, а что-то оставляли инкогнито у дверей квартиры: то ящик, то мешок с фруктами, овощами, балыком, то трехлитровые баллоны черной икры. Нужно заметить, что люди коренных национальностей ни черную икру, ни балык сами не ели, и не потому, что это было не по карману, а потому, что есть икру или рыбу было среди них просто не принято, особенно это касалось людей простых, не удрученных образованностью или должностями. Все эти дары Ксения в основном раздавала соседям, чему те бывали очень рады; командовала раздачей обычно соседка из квартиры напротив тетя Рая.