Читать книгу "Собрание сочинений в десяти томах. Том девятый. Ave Maria"

– А ты почему Анну Карповну зовешь мамой? – негромко спросила Артема Александра.

– А потому, что она меня вырастила. Не те отец и мать, кто родили, а те, кто воспитали, – назидательно произнес Артем, – свою родившую мать я с детства зову Надя.

– Тетя Надя, которая к Маркизу ветеринара прислала? – спросил Адам. – Очень хорошая тетя.

– Ты проявишь и напечатаешь фотки или моего папу ждать? – спросила Артема Катя.

– Конечно, напечатаю, у меня дома настоящая лаборатория. Хочешь, поедем к нам, посмотришь? – спросил Артем Александру, желая оторвать ее от коллектива, который был ему совсем не интересен.

– Когда папа выздоровеет, – обнадежила Александра.

– Ничего, подождем, – самоуверенно согласился Артем, и его большие яркие глаза при этом блеснули как-то особенно.

Это для московских девочек того времени большие черные глаза Артема и вся его жгучая брюнетистость были радостью, а в тех местах, откуда приехала Александра, из десяти парней восемь были такие.

Младшие пошли смотреть телевизор, а Александра двинулась в полутемный коридор, чтобы закрыть дверь за Артемом.

Тут он вдруг притянул ее к себе, она вывернулась, а он, теряя равновесие, нечаянно схватил ее за маленькую, твердую грудь, и в ту же секунду получил такого здоровенного леща, что в голове у него зазвенело.

С горящей щекой Артем выскочил за дверь. Оказалось, что ладонь Александры, соскочив с щеки ухажера, еще и разбила ему нос. Нос у Артема был слабый, это он хорошо знал и без Александры. Вытирая кровь ладонью, он задрал голову кверху и постоял так несколько минут под дверями квартиры. Потом нашел в карманах носовой платок, спустился на лифте вниз, вышел во двор, а там уже приложил к носу комок снега – кровь остановилась.

Это была первая и последняя пощечина, полученная Артемом Кареновичем от лица противоположного пола. Она многому его научила. С тех пор он, выражаясь близким ему языком футбольных болельщиков, никогда не лез нахрапом, а «действовал только во вратарской площадке», то есть наверняка.

Стычки между Александрой и Артемом никто не видел, да и они сами никогда ее не вспоминали.

На другой день, как ни в чем не бывало, Артем принес отпечатанные фотографии. Наиболее удачной из них все, в том числе и Анна Карповна, признали ту, где стояли плечом к плечу Александра, Екатерина, Глафира. Притом эту фотографию Артем принес сразу вправленную в изящную деревянную рамочку и паспорту, на белом фоне которого снизу было подписано черной тушью, очень красиво: «Три сестры».

– Три сестры, правда, мама Аня? – обратился Артем к Анне Карповне.

– Похоже, – как-то неуверенно, смущенно согласилась та и тут же ушла на кухню.

Фотографий каждого в отдельности, размером 6×9, Артем сделал четыре и раздал каждому его фотографию, что очень обрадовало детей.

«Боже, да они все на одно лицо! – думала на кухне Анна Карповна. – И повесил фотографию Артем на самом видном месте – у входа в гостиную, на самом светлом месте… Господи, а скоро приедет Ваня, увидит и все поймет. Нет, надо ее все-таки снять…»

На четвертый день после операции Папикову и Александре стало ясно: кажется, Адам должен выжить.

– Молодцы, девчонки, вытащили, – сказал Папиков на пятый день Ксении и Александре, позвав их к себе в кабинет. – Молодцы!

Обе стояли, глупо улыбаясь, радость от слов великого Папикова переполняла их.

– Теперь нечего торчать здесь обеим, – сказал Папиков, – можете со спокойной душой сменять одна другую. При таком уходе у нас в больнице была бы самая большая выживаемость в мире. Наталья, – обратился он к жене-лаборантке, – завари девчонкам настоящего китайского чая из того, что привезли мне китайцы. Девочки заслужили.

Скоро Адаму разрешили ненадолго садиться в кровати, потом свешивать ноги, затем позволили чуть-чуть привставать, а там он начал и ходить вокруг кровати. Затем стали выводить его в коридор.

На двадцать первый день пребывания в больнице его выписали, и Ксения и Александра отвезли Адама домой к Александре.

А тем временем Ивана чуть раньше срока вызвали в Москву, и он возвращался домой тем же поездом «Москва – Севастополь» и в том же мягком вагоне, только в другом купе.

– Спасибо, ничего не хочется, – сказал Иван заглянувшей в купе немолодой официантке. – А где ваша Маня, не скажете?

– У Мани батька помер, – сказала официантка, – рассчиталась Маня.

Лейтенант Полустанкин взглянул на своего генерала так, как будто очень хотел спросить у него что-то личное, но не спросил, постеснялся. Иван Иванович догадался, о чем хотел спросить его адъютант, но, сам того не понимая почему, сделал вид, что не догадывается.

Из Севастополя Иван несколько раз звонил домой, но не заставал Александру, а всегда с ним разговаривала Анна Карповна, притом как-то невпопад, путаясь, как-то странно. Обычно она говорила, что дочь на дежурстве, внучка во дворе, а в последний раз из своей комнаты вдруг выскочила Катя и поломала всю картину:

– Бабушка, вот она я! Папочка, вот она я! – крикнула Катя, выхватывая у бабушки трубку, – я уже пришла со двора – она не видела. Мама? Она все время дежурит у дяди Адама с его женой тетей Ксенией, а вчера начала ходить на работу.

Больше Иван не звонил из Севастополя, ему все было неясно, но тревога в душе нарастала день ото дня. А тут и вызвали в Москву раньше времени по личному указанию министра обороны.

Папиков развил бурную деятельность по переводу Адама в Москву. Деятельность эта имела все перспективы на успех: и потому, что знаменитый хирург, в войну – начальник их госпиталя на Сандомирском плацдарме, все еще был заместителем министра, и потому, что в Министерстве здравоохранения работала теперь их Надя-неотложка. Именно ей поручил заместитель министра перевод Адама в Москву, сдачу государству его квартиры по месту жительства и получение взамен нее из резерва квартиры в Москве. Надя взялась за дело со всей ответственностью и, в кратчайшие сроки подготовив все документы, выехала в Махачкалу. Энергии у нее было на десятерых, а тот факт, что она исполняет волю самого Ивана Ивановича, многократно умножал ее силы и ее апломб, так что она была готова смести на своем пути любые преграды, ей было чем козырять, и Надя умела делать это блистательно.

Младшую Александру, младшего Адама и Глашу временно определили в ту же школу, где училась Екатерина. Это была ошибка, потому что дети сразу же стали говорить Кате: «А вон твои сестры! А вон твой брат!»

Ксения и Александра привезли Адама в дом к Александре во второй половине дня, они задержались в больнице, потому что Папиков захотел поговорить с Адамом об их будущей совместной работе, ему хотелось приободрить Адама таким образом, но от их разговора тот только устал и стал совсем бледный, еще бледнее обычного.

Александра решила пока поместить Адама в кабинете Ивана на светло-коричневом кожаном диване, на котором, бывало, так любили «валяться» Иван и маленькая Катя. Обычно они так и говорили друг другу: «пойдем поваляемся». Желтый диван становился у них то необитаемым островом в открытом море, то землянкой военной поры, где они пели песни у печки-буржуйки, то самолетом, на котором они летали в дальние страны, то чем-то еще, в зависимости от того, во что играли отец и дочь.

– Диван удобный, пока положим его здесь, а завтра-послезавтра сообразим, как вас всех разместить получше, так, чтобы и детям было хорошо, и вам с Адамом. Сегодня тебе здесь же раскладушку поставим – он еще очень слабый.

– Хорошо, – согласилась Ксения, хотя обосновываться в кабинете Ивана, пусть даже ненадолго, ей было явно не по душе.

На другой день Александра с утра пошла на работу, а часа в три позвонила домой и сказала маме, что сегодня она задержится: «Ты меня не жди, ложись спать. У меня очень тяжелый мальчик». Переговорив с Александрой, Анна Карповна обратила внимание на рамку с фотографией, под которой Артем написал: «Три сестры». Анна Карповна подумала, что хорошо бы снять фотографию, убрать с глаз долой, да ей было слишком высоко – не дотянуться. Анна Карповна принесла из кухни табуретку, но побоялась на нее влезать, в последнее время у нее кружилась голова. «Придет Тёма, я его попрошу снять, – решила Анна Карповна. – Господи, до чего же похожи?! А какие у девочек высокие красивые шеи, какие одинаковые глаза с легкой раскосинкой, как красиво очерчены губы – точь-в-точь как у оригинала». Сегодня она с ним познакомилась. Вошла в кабинет Ивана, поздоровалась с Адамом:

– Я Анна Карповна. Будем знакомы. – Она могла бы протянуть ему руку, но только кивнула в ответ на его радостную улыбку. Он был действительно очень красив и очень бледен, а глаза… «Господи, какие трагические у него глаза!» – Лежите, лежите, не вставайте, – приостановила Анна Карповна севшего в постели Адама. – Я только познакомиться, извините, – и с тем она вышла из кабинета Ивана. А Артем так и не пришел, а снять фотографию она просто забыла, могла бы и младшего Адама попросить, в конце концов… но она просто забыла.

В начале двенадцатого ночи, когда в квартире все уже спали, а Александра еще не приехала из больницы, в которой она работала, Иван открыл своим ключом входную дверь. Замок был хороший, так называемый английский, и открывался почти бесшумно.

Первое, что почувствовал Иван в своей квартире, были незнакомые ему прежде запахи. Нельзя сказать, что хорошие, нельзя сказать, что плохие, правильнее всего будет – чужие.

Снимая шинель, он увидел на вешалке детские курточки и незнакомое ему дамское пальто. Пальто Адама вместе со всеми его вещами лежало в мешке в кладовке, так что оно не могло попасться Ивану на глаза. Сняв сапоги, он тихонько вынул из своего легкого чемодана шлепанцы и, надев их, неслышным шагом старого разведчика пошел по своей собственной квартире. У Анны Карповны всегда был очень глубокий первый сон – до полуночи, поэтому она ничего не слышала.

Приоткрыв дверь в свой кабинет, Иван привычно нащупал правой рукой выключатель и включил свет.

– Ой! – вскрикнула Ксения, приподнимаясь с раскладушки.

– Простите! – пробормотал Иван, увидев молоденькую испуганную женщину в сползшей с левого плеча бретелькой комбинации, а потом перевел взгляд и встретился глаза в глаза с Адамом, лежавшим на его диване. – Простите, – Иван прикрыл за собой дверь, потом тут же приоткрыл ее, просунул руку и выключил свет.

Он принял душ еще в комфортабельном поезде. Анна Карповна все не просыпалась, Александры еще не было. Пошел на кухню, есть не хотелось, ничего не хотелось. Потом он прошел в гостиную, а когда выходил из нее, увидел над головой фотографию своей Кати, еще двух абсолютно похожих на нее и на Адама девочек, а внизу подпись – «Три сестры».

Пройдя в спальню, он разделся и лег на роскошную французскую кровать, подаренную когда-то им красивой Ниною.

Наверное, через час в спальню вошла Александра.

– С приездом.

– Спасибо.

Александра сняла халат и легла в постель рядом с Иваном.

Они лежали молча, не прикасаясь друг к другу, так, словно между ними был обоюдоострый меч.

– Да? – наконец спросил Иван с той интонацией, которая могла быть понятна только им обоим и в единственном сокровенном смысле.

– Да, – устало вздохнув, ответила Александра и смежила веки.

Иван смотрел в потолок и с каждой секундой все острее понимал, что он должен уйти. Очень редко за окном проносились машины, стремительно наплывал и удалялся их шум. Вдруг, взглянув на Александру, он увидел, что она спит глубоким сном. Свет уличных фонарей проникал сквозь легкие занавеси, и Ивану хорошо было видно, какая Александра красивая, как мерно поднимается ее высокая грудь, как дышит нежная ямка под шеей. Он так любил целовать ее в эту ямку.

В два часа ночи Иван позвонил дежурному и велел подать ему машину к подъезду. Оделся, взял свой легкий чемодан, положил ключ на тумбочку, приоткрыл дверь, и когда он почти вышагнул за порог, в конце полутемного коридора появилась простоволосая Анна Карповна в длинной светлой фланелевой ночной рубашке до пят.

– Ваня…

– Будьте здоровы, мама. – Иван осторожно закрыл за собою дверь, но при этом язычок английского замка все равно лязгнул в полной тишине как-то особенно звучно, словно обозначая черту, за которой начиналась совсем другая жизнь и для Ивана, и для Александры, и для Анны Карповны, а главное – для Кати.

Пошатываясь, Анна Карповна прошла на кухню выпить валокордина, в последний год она как-то сильно сдала.

Спавший на своей подстилке кутенок, затаившийся на время пребывания в квартире Ивана (все-таки он был опытный помоечный собачонок и понимал, что с неизвестными дядьками шутки плохи), сладко потянулся всем телом и тоже пошел на кухню. Он был уверен, что бабушка направляется кормить его – Маркиза, а что же ей еще делать среди ночи?

Выпив валокордина, Анна Карповна достала из холодильника маленький кусочек вареной колбасы, дала его собачонку и села на табурет передохнуть.

– Он больше никогда к нам не вернется. Никогда. – Слезы застили глаза Анны Карповны, она погладила кутенка по покатому лбу, почесала ему за обвислым черным ухом. – Никогда. Ты понимаешь…

Маркиз с благодарностью лизнул сухую старческую кисть в бурых накрапах, глаза его светились великой преданностью.

Эпилог

Мене, текел, фарес —

Отмерено, взвешено, сочтено.

Книга Пророка Даниила, глава 5, стих 26–28

I

Даже закрытое мглистыми облаками небо поздней осени стоит над Португалией очень высоко. Климат здесь мягкий, ветры буйные, но теплые, люди дружелюбные, неспешные, главное слово в житейском обиходе kalme (спокойно). Природные красоты вытянувшейся вдоль Атлантического океана слабогористой Португалии отличаются мягкостью линий и высокой простотой. Округлые горы похожи на наши южнорусские скифские курганы и покрыты по склонам оливковыми рощами или местными соснами-пиниями с широкими густыми кронами и довольно тонкими голыми стволами, гораздо более темными, чем у наших русских сосен. С дороги все это кажется словно написанным акварелью, особенно в тех местах, где прожившие сотни лет корявые оливковые деревья разбросаны довольно далеко друг от друга – метров на двадцать-тридцать. Земля в узких долинах и на склонах маленьких гор хорошо возделана и осенью имеет, как правило, слегка оранжевый оттенок. Одним словом, природные красоты здесь очень хороши, но не носят того эффектного характера театральных декораций, как в странах европейского, а особенно африканского Средиземноморья. Строй и мелодика португальской речи, ее интонации напоминают русскую речь, и это кажется удивительным и восхищает всякого русского. А еще восхищают ажурные мосты – над речками, над каньонами, между взгорками, которые укреплены от дороги подпорными бетонными стенами.

Хорошие дороги построил в Португалии некоронованный король Антониу ди Оливейра Салазар, сын деревенского трактирщика, правивший страной с 1928 года, когда он был призван военными вторично с кафедры Коимбрского университета в министры финансов и получил неограниченные, вначале финансовые, а затем и политические, полномочия[31]31
  Когда в 1926 году профессор политэкономии Антонио Салазар получил мандат депутата, то он просидел в парламенте всего один час, а затем, демонстративно сдав мандат и сказав, что не желает участвовать в пустой болтовне, удалился опять в свой Коимбрский университет к студентам и коллегам. Вскоре его снова призвали в правительство и наделили должностью министра финансов. В 1926 году на должности министра финансов Антонио Салазар пробыл всего три дня и ушел из кабинета министров, громко хлопнув дверью. Ему не понравился косой десяток советчиков, которые тут же кинулись его поучать и «ставить в колею». Он желал пробивать свою колею сам и остался верен этой позиции до конца дней. Когда в 1928 году военные призвали его во власть во второй раз, он потребовал «неограниченных финансовых полномочий» и получил их, так началась в Португалии эпоха Салазара.
  Любопытно, что сорок лет, из года в год, Салазар писал прошение ректору Коимбрского университета с просьбой «продлить мой академический отпуск еще на год, в связи с государственной необходимостью».
  Интересен и тот факт, что все долгие годы исполнения им высшей власти в государстве он жил в двухкомнатной квартире, за которую каждый месяц исправно платил аренду.
  Раньше других европейских стран в Португалии была отменена смертная казнь.
  После смерти Салазара в 1970 году нигде в мире не было обнаружено его банковских счетов, а в квартире и одежде не найдено ни одного эскудо, доллара, франка и т. д., и т. п.
  Антонио Салазар был красив, хорошо сложен, отличался тонким чувством юмора и даже едкой самоиронией. Это был человек исключительно закрытый в личной жизни, можно сказать, таинственный. Он никогда не был женат, а о его романах бытуют весьма смутные и противоречивые сведения.
  Его власть называли кафедрократией, имея в виду то, что главные роли в управлении страной играли выходцы из профессорско-преподавательской среды, особыми симпатиями Салазара пользовались гуманитарии. Во все сорок лет руководства Салазара страной его правительство всегда было самым образованным в мире и… что особенно удивительно, самым молодым правительством по исчислению среднего возраста членов кабинета министров.
  Благодаря точной экономической политике Салазара Португалия, в те времена третья мировая колониальная держава после Англии и Испании, практически без потерь прошла кризис тридцатых годов.
  До того как пришел к власти университетский профессор, губернаторы в колониях чувствовали себя царями и почти не заботились об обязательствах перед метрополией. Вполне штатский человек Салазар сумел навести в губернаторском корпусе такой жесткий порядок, который до него не удавалось сделать военным правителям страны. К началу тридцатых годов он взял всю полноту власти в свои руки. Он в равной степени преследовал коммунистов и фашистов. Он заключил с Франко испано-португальский пакт об иберийском нейтралитете во Второй мировой войне. Он не разрешил Гитлеру пройти через Португалию к Гибралтару и далее в Северную Африку. Вместе с маршалом Петеном он подвигнул к такой же линии поведения в отношении Германии и генералиссимуса Франко, которому помогал в его войне с республиканцами, – только португальских солдат и офицеров сражалось на стороне Франко 30 тысяч.
  В 1943 году Салазар предоставил США и Великобритании Азорские острова как военную базу, что значительно сократило подлетное время ВВС США и сыграло свою несомненную роль в деле скорейшей победы над гитлеровской Германией.
  В годы Второй мировой войны во всех европейских странах Португалия давала свои въездные визы евреям, которых спаслось через эту маленькую страну сотни тысяч. Более подробно и убедительно об этом можно прочитать в романе Эриха Марии Ремарка «Ночь в Лиссабоне» (1961).
  В 1949 году Португалия была принята в ООН.
  Салазар был свергнут местными демократами через четыре года после его смерти в результате так называемой «революции гвоздик» 25 апреля 1974 года. Наверное, это была первая цветочная или цветная революция, а прочие революции такого рода расцвели в конце XX – начале XXI века.


[Закрыть].

Мария Александровна любила менять автомашины, пожалуй, это была ее единственная причуда – каждый год покупать новое авто. И сейчас по Португалии, она ехала на самой последней и самой роскошной модели Reno-kabriolet, она вообще предпочитала кабриолеты – любила гонять с открытым верхом на белых, сверкающих лаком автомобилях.

Стояла поздняя осень 1964 года. В августе Мария похоронила тетю Нюсю, как и было ею завещано, на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа, рядом с мужем и сыном. Сейчас это кладбище под Парижем известно всем мало-мальски образованным русским людям, а в шестидесятые годы в СССР о нем мало кто слышал, хотя уже тогда там были похоронены многие великие русские люди.

Шесть лет билась Мария за жизнь и здоровье тети Нюси, которую так внезапно и беспощадно подкосила судьба на каменной лестнице к морю на их вилле Ave Maria. Шесть лет кочевали они по лучшим европейским клиникам; возила Мария ее и в Америку к Анатолию, и к отцу Лавру; по совету знаменитой в православном мире греческой геронтессы Гавриилии были они даже у целителей Индии и Тибета. Изо всех сил и изо всех своих денег старалась Мария Александровна поставить тетю Нюсю на ноги, но не удалось.

Когда они были в Америке, Анатолий вспоминал о том, как много дала ему работа с Альбертом Швейцером в Габоне, вспоминал знаменитое «Всемирное братство боли» великого врача и музыканта. Рассказывал о том, что Швейцер очень часто посещал деревни прокаженных, и прокаженные дети сидели у него на руках, и он рассказывал им сказки, и вопреки всяким представлениям о гигиенических нормах Альберт Швейцер так и не заразился проказой. «Вот что значит сила духа, – заключил рассказ своего друга отец Лавр, – сила духа все побеждает».

Конечно, отец Лавр был прав, но в случае с тетей Нюсей ее болезни преодолеть не удалось, хотя чего-чего, а силы духа и Марии, и тете Нюсе было не занимать.

В годы странствий с тетей Нюсей Мария видела вблизи столько страданий и боли, что стала теперь каждый день, каждый час своей жизни чувствовать как богоданную радость. Это чувство в ней было и духовное, и физическое одновременно, наверное, поэтому оно становилось еще сильней, еще ощутимее и почти никогда не пропадало.

В том же августе, 19-го числа, Марии Александровне приснился знакомый сон: старый пирамидальный тополь на их николаевской усадьбе, тень-черта через весь пустырь, и за эту черту уходят толпы людей. Одна из женщин в толпе обернулась, и Мария отчетливо увидела свою маму.

Проснувшись поутру, она сразу же вспомнила сон и поняла: мамы больше нет на этом свете. И теперь она, Мария, точно сирота. А что касается Александры, то с нею все неясно. Александру она не видела среди ушедших за черту, но так ли это? Кто его знает. Все-таки она, Мария, помнит Сашеньку совсем крохотной и у них слабая связь.

…И вот она в Португалии, свободная ото всех обязательств, и, кажется, одна-одинешенька на этом свете, кажется, так…

Слава богу, жив-здоров мсье Мишель и исправно ведет ее дела, закрыть которые Мария все еще не решается. Жива-здорова и очаровательная жена мсье Мишеля Лулу с ее невероятными фиалковыми глазами и нежной кожей.

Когда Мария Александровна приехала в Лиссабон и прожила три дня в отеле, а потом начала интересоваться жильем, то, видя ее авто, подчеркнутую простоту в ее одежде, ее повадки совершенно уверенного в себе человека, ей сразу же предложили купить или взять в аренду какой-нибудь замок в королевском пригороде Лиссабона Синтре с ее изумительными горами и видами на океан – месте, где от века клубилась португальская знать.

Зеленая Синтра с ее узенькими, крутыми улочками, с ее ухоженными парками при многочисленных усадьбах, с синим океаном недалеко внизу очень понравилась Марии Александровне. Синтра понравилась, но Мария Александровна выбрала для своего места жительства менее фешенебельный пригород Эшторил. Потом выяснилось, что в Эшториле жил Стефан Цвейг, жил и живет сам верховный правитель Португалии Салазар, жил и умер в 1946 году трехкратный чемпион мира по шахматам Александр Алехин.

Кстати, Салазар и Алехин играли в шахматы. По бытующей легенде, которую рассказал Марии Александровне Антониу Мучачу, владелец прекрасной гостиницы и знаменитого ныне ресторана на океанском берегу, на пляже Гиншу, когда Алехин и Салазар играли первую партию, между ними произошла занятная сценка.

В игре Алехин сдал Салазару одного за другим коня и офицера.

Не терпевший лести диктатор нахмурился и, взглянув в лицо партнера своими чуть прищуренными острыми глазами, в которых словно плавали льдинки, сказал с нескрываемым раздражением:

– Хоть я и премьер-министр Португалии, но играть со мной в поддавки не надо. Мне не нужны такие жертвы.

– А мне нужны, – с улыбкой выдерживая его взгляд, сказал Алехин и, подняв своего черного ферзя, объявил: – Мат!

– Ха-ха-ха! – от всей души расхохотался Салазар. – Какой же я самонадеянный болван! Как не увидел ловушку?! Теперь я буду играть только с вами, чтобы точнее понимать свое место в мире. Это освежает! – Льдинок в глазах Салазара как не бывало, теперь его глаза сияли от восторга – он умел ценить чужие таланты и отдавать им дань полной мерою.

Давным-давно мелькало в уме Марии Александровны: «Хорошо бы поехать а Португалию». Мелькало еще с тех времен, когда они с тетей Нюсей любили потягивать у камина порто. А непосредственным толчком для приезда в Португалию Марии Александровны послужила книга Эриха Марии Ремарка «Ночь в Лиссабоне», которую она прочла по-немецки совсем недавно. Действие этого романа Ремарка происходило в 1947 году сначала во Франции, где герои романа евреи дожидались визы в Португалию, а затем и в самой Португалии. Когда что-то из прочитанного ложилось Марии Александровне на душу, она невольно запоминала куски текста. Из «Ночи в Лиссабоне» ей запомнился этот:

«Побережье Португалии стало последним прибежищем беглецов, для которых справедливость, свобода и терпимость значили больше, чем родина и жизнь».

Были у Марии Александровны и сугубо личные воспоминания о тех временах. В 1942 году она нередко бывала во Франции, и, зная ее связи, знакомые евреи обращались к ней, и она помогала им с португальскими визами. За эти добрые дела Бог вознаградил ее неожиданной встречей с давно забытыми пражскими знакомыми юности Иржи и Идочкой, им она тоже помогла с португальской визой. Потом они прислали ей из Сан-Франциско большое благодарственное письмо.

Многие тысячи евреев из разных стран Европы уплыли от португальских берегов в США, Канаду, Бразилию, Австралию и другие теплые земли Нового Света.

Хорошие дороги построил в Португалии Салазар, а для Марии они оказались особенно хороши…

…Это случилось у ресторана Антонио Мучачу, что на пляже Гиншу. Мария Александровна иногда приезжала сюда пообедать, ей нравилась здешняя еда, а особенно пятиметровой высоты окна во всю стену ресторана с видом на океан, который был так близко, что, сидя за столиком, казалось, будто прибойная волна вот-вот перехлестнет через прибрежные камни и ворвется в зал.

Вместе с роскошной машиной Марии Александровны на пятачок к ресторану спустились еще две легковые автомашины, несравненно более скромные, чем автомобиль графини. Мария Александровна не обратила внимания ни на эти машины, ни на людей, которые из них вышли. Она была занята слишком важным делом: подкрашивала губы.

– Какая роскошная у вас машина, прямо-таки достойна хозяйки. Я еще не видел такой! – вдруг раздалось по-французски у самой дверцы. Голос показался Марии Александровне каким-то странно убедительным, и она подняла глаза от зеркальца. Рядом с ее машиной стоял сухощавый человек в темном костюме и белоснежной рубашке с галстуком светлых тонов, очень подходящим к его аккуратно причесанным прямым седым волосам, сохранившим молодую густоту и блеск. Взгляд его карих глаз был хотя и дружелюбный, но очень острый, пытливый, а сам мужчина далеко не молод, но назвать его стариком было невозможно.

– Да, машина ничего себе, – отвечала Мария и вдруг сказала то, чего еще секунду назад сама от себя не ожидала: – Если не боитесь, могу прокатить с ветерком!

Мужчина кивнул в знак согласия и тут же, открыв дверцу рядом с Марией, легко и ловко сел в машину.

– Держитесь! – сказала Мария, как и говорила все до этого, по-французски, и тут же, заведя мотор, резко подала назад и выскочила на дорогу к Лиссабону.

– А вы ас! – сказал мужчина. – Меня зовут Антонио.

– Меня – Мари, – улыбнувшись, ответила Мария и, сняв с руля правую руку, легко коснулась пальцами предплечья пассажира. – У вас в Лиссабоне не ошибешься – все мужчины Антонио.

– Святой Антонио Падуанский – покровитель Лиссабона.

– Понятно. – Мария взглянула мельком в зеркало заднего вида. – Чего эти две машины пытаются сесть нам на хвост?

– Работа у них такая, – приветливо и очень открыто улыбнулся пассажир. – Вы недавно из Франции?

– Недавно. А вы местный?

– Местный. Абориген, – засмеялся мужчина, и при этом его сухощавое лицо с крупным прямым носом римского легионера и большими ушами талантливого человека выразило детское удовольствие.

Машина у Марии была такая мощная и приемистая на скорость, что черным легковушкам было ее не догнать.

– Жалко, впадающая в океан река перерезает город напополам, – сказала Мария, – а объездной путь такой длинный.

Пассажир открыл было рот, чтобы известить Марию о том, что как раз сегодня он распорядился о строительстве почти трехкилометрового уникального моста с берега на берег реки Тежу, но ничего не сказал, быстро сообразив, что, судя по всему, Мария не догадывается, кто перед ней, а если он скажет то, что чуть не сказал, то она примет его за городского сумасшедшего.

– Мне кажется, что вы не француженка.

– Почему? Разве у меня акцент?

– Акцента нет. У вас отличный парижский выговор. Не знаю, но я уверен. Это со мной бывает.

– Интуиция – мать информации. Я русская.

– О-о, русская! – искренне восхитился пассажир. – Как я рад. Русские так хорошо воевали с Гитлером, мир во многом обязан русским. – Тут он хотел добавить, что во время войны категорически запретил всякую антисоветскую и антирусскую пропаганду, но ничего такого не добавил, вспомнив опять же про городского сумасшедшего, за которого вполне может принять его Мария.

– Я поворачиваю назад, а то вы останетесь без обеда, да и меня, наверное, ждут, – сказала Мария.

– Пожалуй, – согласился пассажир, – а вы с авантюрной жилкой!

– Как и вы, – открыто и радостно улыбнулась Мария, поймав себя на мысли о том, что ей как-то очень хорошо, очень по-свойски с этим пожилым мужчиной, как будто они знакомы давным-давно.

Примерно об этом же подумал и ее пассажир применительно к ней – эта женщина, которая его знать не знает, дала ему почувствовать себя мужчиной, ему было удивительно легко с ней.

– Вы думаете, я авантюрен?

– А чего тут думать? Без здорового авантюризма и каши не сваришь.

– Каши? – удивленно переспросил Антонио. – Хорошо сказано, я никогда не слышал.

– А я только сейчас это сказала, – засмеялась Мария, – так говорят русские.

– Пожалуй, я авантюрен, – пожевав тонкими губами, согласился Антонио, – пожалуй. Иначе каши не сваришь!

– Не сваришь, – засмеялась Мария, подкатывая на пятачок у ресторана.

– Мари, вы не будете настолько любезны, чтобы пообедать сейчас со мной, – открывая дверцу кабриолета, предложил благодарный пассажир.

– Сегодня меня ждет приятельница. В другой раз, – Мария взглянула в лицо Антонио светло-карими дымчатыми, все еще прекрасными глазами.

– Так берите и приятельницу.

– Нет, нет, это неудобно. У нас разговор. Будьте здоровы, Антонио!

– Спасибо, Мария, – с подчеркнутой значительностью в голосе сказал пассажир и, явно недовольный, вышел из машины.

Тут же подъехали две черные легковушки, выскочившие из них мужчины в штатском окружили Антонио и повели его в ресторан.

Верочка поджидала Марию за одним из столиков у самого окна с видом на океан. Только здесь, в Лиссабоне, городе с очень крутыми улочками, спускающимися с предгорий к берегу, только здесь Мария поняла, что море и океан две не сравнимые стихии. В океане, даже очень спокойном, дышит такая глубокая, такая неописуемая и несокрушимая мощь, что сразу чувствуется: океан – это тебе не море…

– Я еще не заказывала, – приветливо улыбаясь, сказала Верочка по-французски. Изумительно стройная и очень гибкая, с большими серыми глазами и густыми каштановыми волосами до плеч, эта тридцатипятилетняя женщина была владелицей и руководительницей знаменитой школы танцев последовательниц Айседоры Дункан «Verabela», а точнее, не школы танцев, а «школы движения», как было указано на вывеске массивной двери, выходящей прямо на улицу. Проезжая в этом квартале, Мария увидела вывеску и решила зайти узнать, что к чему. Так они и познакомились с Верочкой. Вообще-то ее звали Вероникой, по имени той женщины, что отерла пот со лба Христа, несущего свой крест на Голгофу. Обычно Вероник зовут Никами, а Мария звала ее Верочкой – так ей было приятнее, да и Верочка ничего не имела против. Ее отец был поляком, а мать еврейкой. Вместе с тринадцатилетней Вероникой родители прибыли в Лиссабон в 1942 году из Греции, мечтали уплыть за океан, но умерли, не дождавшись парохода, а девочка осталась одна в Португалии. История Верочки в какой-то степени повторяла историю Марии, так что они были понятны друг другу, как говорится, без подготовки, наверное, и подружились поэтому, а еще, конечно, потому, что Марию неожиданно увлекло занятие танцами, тем более что в «школе движения» было немало дам ее возраста и старше. А сейчас у них с Верочкой уже были общие планы по расширению школы.

– Я еще не заказывала, – повторила Верочка.

– Сейчас закажем. Я чуточку задержалась, потому что катала на своем авто одного господина.

– Господин ничего себе? – со шкодливыми искорками в глазах спросила Верочка.

– Вполне. Приглашал отобедать с ним, но я сказала, что меня ждет подруга.

– Спасибо, – улыбнулась польщенная Верочка.

– Кстати, вон он – за дальним столиком, у колонны, – Мария показала глазами.

Ужас, восторг и недоверие одновременно изобразились на миловидном лице Верочки.

– Чем он вам нехорош? – удивилась Мария.

Верочка сидела онемевшая.

Подошел официант. Мария стала делать заказы, но даже в этой процедуре Верочка все еще не могла участвовать словами, а только кивала головой.

– Верочка, что-то не так?

– Так, – наконец, вымолвила она первое слово. – Это Салазар…

– Здешний правитель? Ну и что?

– Эт-то Салазар…

– Так что тут плохого, Верочка? Вполне симпатичный мужчина с очень хорошей речью, и голос поставлен. Очень наполненный, убедительный голос. И галстук повязан на нем, как я люблю, – якобы чуть-чуть небрежно, а на самом деле весьма артистично.

II

А тогда, в феврале 1958 года, в начале третьего утра, выйдя из родного дома с тем же чемоданом, с которым он только что прибыл из Севастополя, Иван сел в машину, поданную к подъезду, и поехал в штаб. Там он поднялся со своим легким чемоданом на второй этаж, в свой кабинет и, сняв серую мерлушковую папаху, шинель и сапоги, прилег на черный кожаный диван в маленькой комнатке, примыкавшей к его кабинету. Такие смежные комнатки были при кабинетах всех больших начальников.

Спать не спалось.

Думать не думалось.

Сосущая пустота в душе нарастала с каждой минутой, делая его живую душу все более и более онемевшей. Как сказала бы ученый врач Александра: брала свое «охранительная доминанта», наступало «запредельное торможение нервной системы».

Иван уже входил в тот круг из двадцати-двадцати пяти человек, которые каждое утро собирались у министра на «пятиминутку», иногда затягивавшуюся и на час.