Читать книгу "Собрание сочинений в десяти томах. Том девятый. Ave Maria"

Вскоре пришло от Аннет и авиаписьмо со всеми подробностями ее счастья, с приглашением Марии и тете Нюсе приехать в гости и «чем раньше, тем лучше». Так что к трем сыновьям Аннет и Анатолия прибавилась еще и долгожданная дочь.

«Пусть моя доченька будет Вашей внученькой, дорогая Мария, – писала Аннет по-русски, – все чудесное в моей жизни связано с Вами. Вы были посаженой матерью на нашей с Толиком свадьбе, так что сам бог велел теперь быть бабушкой для нашей Тонечки. Очень прошу Вас не отказать».

Мария Александровна была так удивлена, что письмо от Аннет написано по-русски, притом грамотно, что тут же написала ей ответ и не поленилась отвезти его в соседний городишко на почту, чтобы отправить «авиа». Поздравив Аннет от себя и от Нюси, согласившись быть бабушкой Тонечки, пообещав, что, возможно, они и приедут в Америку погостить, Мария Александровна не забыла выразить свое восхищение русским языком Аннет и удивление тем, как она смогла овладеть грамотой, – «ведь это очень трудно».

Вскоре пришла от Аннет телеграмма, очень короткая, но все объясняющая: «Kogda lubish ne trudno». В телеграмме русские слова были написаны латиницей. Через много лет, когда вошли в моду мобильные телефоны, говорящие по-русски эмигранты стали писать подобным образом сообщения друг другу – с телефона на телефон.

В конце января мсье Мишель наконец привез на виллу Ave Maria свою Лулу. Мария Александровна давно просила его об этом, но всякий раз он приезжал один, отговариваясь то тем, что Лулу простудилась, то тем, что она стесняется, то, наконец, тем, что дорога от Парижа до Лазурного Берега не такая уж близкая, а Лулу сильно укачивает в машине.

– Здравствуйте, Луиза! – протягивая гостье обе руки, с радостной и вполне искренней улыбкой приветствовала ее Мария и тут же спросила: Вас сильно укачивает в машине? Как жаль!

– Меня укачивает?! – Лулу даже отступила на полшага назад. – С чего вы взяли, мадам Мари?! Меня никогда, ни разу в жизни, ничуточки не укачивало. И сейчас мы с Мишелем добрались отлично. И ради бога, зовите меня Лулу, я терпеть не могу своего полного имени. Меня с детства все звали Лулу.

– Хорошо, Лулу, – ласково прикоснувшись к плечу гостьи, сказала Мария. – А насчет укачивания, – это я вас с кем-то перепутала, простите великодушно, – при этих словах она перевела взгляд на Мишеля, но он смущенно потупился, и она ничего не смогла прочитать в его глазах. – Познакомьтесь с моей названой сестрой, – Мария подвела Лулу к тете Нюсе.

Та приветствовала гостью на ломаном французском и окинула с головы до ног таким неожиданно дерзким, прицельным взглядом, как будто свою соперницу. На несколько мгновений обе женщины вдруг помолодели несказанно. Словно коснулись друг друга два оголенных электрических провода, произошло короткое замыкание, и в его вспышке на лица обеих вернулась юная свежесть, и непреклонная гордыня, и полудетская спесь.

«Господи, что с ней? Как ревнивая пятнадцатилетняя девчонка!» – удивилась своей старшей подруге Мария.

Лулу покраснела, ее фиалковые глаза сузились, в них мелькнул звероватый огонек готовой постоять за себя невинности.

«Неужели Мишель рассказал Лулу, что он сватался к нашей Нюсе? Не может быть… но как они почуяли друг друга? Сквозь какую толщу времени… О, женщины!»

Конечно же, Мария решила правильно: Мишель никогда и ничего не говорил своей Лулу о тете Нюсе. Если бы Лулу знала, что когда-то ее Мишель официально сватался к тете Нюсе, то она бы точно не поехала на Лазурный Берег. Это было уж слишком, оказаться между двух огней: ей вполне хватало и того страха, который она испытывала перед Марией в молодости и который она с трудом сумела подавить в себе накануне поездки.

Мария отвела приехавших на ту половину дома, где еще недавно гостил новообращенный в ислам доктор Франсуа и откуда особенно отчетливо в предрассветной тишине слышался его гортанный молитвенный шепот.

– Яка гарнэсенька та Лулу, – как ни в чем не бывало встретила Марию тетя Нюся. – Я таки очи, ну, фьялковы очи! Токи раз бачила на Херсонщине!

– А какая тебя муха укусила? Чего ты вызверилась на эту гарнэсеньку?! Она что, у тебя жениха отняла?

– Я вызверилась? Да ты шо, Маруся?! – попробовала изобразить оскорбленную невинность тетя Нюся, при этом, правда, не глядя в глаза Марии.

– Нюся, не крути! – с улыбкой пригрозила ей та пальцем.

– Ой, крутю! – засмеялась тетя Нюся. – Крутю – то правда. А яка муха? Та бис ея знае? Сама не пойму.

– Ладно, – примирительно сказала Мария, – хоть теперь веди себя прилично.

– Буду, – радостно пообещала тетя Нюся.

– Да, глаза у нее бесподобные, и кожа на лице, на шее еще очень живая. И где эту Лулу откопал наш тихий Мишель? Он всегда говорил о ней как-то вскользь, явно чего-то недоговаривая. Но, кажется, Лулу такой открытый человек, что сама все выложит без расспросов.

За окнами стемнело. Через полчаса Мишель и Лулу вышли из своей половины дома в общую гостиную к Марии и тете Нюсе.

– Пойду накрою на стол, – сказала тетя Нюся, удаляясь на кухню. – Камин разжечь? – крикнула она, проходя через столовую.

– Обязательно! – крикнула ей в ответ Мария и тут же обратилась к гостям: – Мадам Нюси говорит, что Лулу прекрасна, я горячо ее поддерживаю. – Лулу замешкалась в дальнем конце гостиной, у рояля, а Мишель подошел к Марии, и она его тут же спросила шепотом: – А что же вы мне сказки рассказывали про то, как укачивает Лулу в машине?

– Виноват, – вполголоса отвечал Мишель, – были тому причины. Но вы с Лулу сами разберетесь между собой.

Лулу в этот момент, как бы между прочим, провела мизинцем по черной лакированной глади рояля – нет, пыли на нем не было, ни пылинки!

– Я первый раз в жизни вижу вашу жену, какая между нами связь? – негромко спросила Мария. – Между нами нет никакой связи.

– Есть. Но я умолкаю, это только ваше личное дело. Сугубо.

– А вы интриган, хотите оживить мои скучные будни?

– Хочу. И я привез целый ящик прекрасного винтажного Порто, вам на всю зиму хватит.

– Сегодня и начнем, – при виде подходившей к ним Лулу громко сказала Мария. – Поужинаем, посидим у камина, понежимся сладостным Порто – я так полюбила это вино!

– Нам лучше не ужинать, – сказала Лулу, – часа два назад мы так плотно пообедали в придорожной таверне, что вы ужинайте, а мы посидим за компанию, да, Мишель?

– Хорошо бы, – согласился мсье Мишель, – от Парижа и до Лиона лупил такой дождь, что мы еле-еле плелись.

– По правде говоря, и нам хорошо бы обойтись без ужина, – неожиданно поддержала супругов Мария, – тем более что уже такая темень, что и не погуляешь перед сном. Нюся у меня вообще никогда не ужинает.

– Замечательно! – обрадовалась Лулу. – Тогда давайте сразу пьянствовать у камина! Наконец-то я попробую это португальское вино.

И ужинать не ужинали, и «пьянствовать» тоже как-то не получилось, хотя Порто и был очень хорош. После первых же глотков ароматного вина Мария заметила, что хорошенькая Лулу давит в кулачке сладкий зевок.

– А может, дорогие Лулу и Мишель, вы пойдете отдыхать, а завтра попьянствуем со свежими силами? – предложила Мария.

Гости с удовольствием согласились и отправились на свою половину.

Мария и Нюся еще посидели часок перед камином, потянули Порто из красивых бокалов, поговорили о том о сем, что называется, с пятое на десятое, как могут говорить без напряжения только очень близкие люди.

– Славная женщина Лулу, – печально сказала Мария, – как жаль, что даже такие красивые стареют.

– А шо значить той ислам? – вдруг спросила тетя Нюся, видимо, этот вопрос давно засел у нее в голове.

– Ислам в переводе с арабского – смиренный.

– Затурканный чи шо?

– Нет, не затурканный, а смиренный – с миром согласный, достигший смирения как духовной гармонии. Это тебе понятно, Нюся?

– Понятно-то понятно, Мария, да чего-то не все понятно.

– Тебе непонятно, а вот Франсуа стало понятно.

– Дай ему Бог, кто ж против, но я свою веру не поменяю, – твердо сказала тетя Нюся.

– И я не поменяю, но нас никто не заставляет. Вера в Бога – дело настолько личное, что, кроме самого человека, тут никто ничего решить не в силах. Ты писателя Чехова знаешь? Помнишь, я тебе «Каштанку» вслух читала и ты плакала?

– Помню.

– Писатель Чехов примерно так сказал, привожу по памяти: «Между понятиями “нет Бога” и “есть Бог” лежит огромное поле, и пройти его каждому человеку нужно одному». А еще мне нравится, как сказала наша императрица Елизавета Петровна: «Я не прорубаю окна в чужие души». Императрица и та понимала, что даже ей это не по чину. А многие любят лезть в чужие души, как к себе за пазуху…

– Мы с тобой не лезем, – помолчав, сказала тетя Нюся.

– Не лезем, поэтому и любим друг друга.

– Поэтому тоже, – после долгой паузы согласилась тетя Нюся. – Слухай, а шож получается, теперь его не рядом с Клодин, а на другом кладбище заховают?

– Конечно, у православных христиан свои кладбища, у католиков свои, у мусульман свои, у иудеев свои. А чего это тебя беспокоит?

– Да так, к слову пришлось, – отворачиваясь от Марии, на чистом русском языке и даже с какими-то не свойственными ей интонациями в голосе сказала тетя Нюся. Мария знала, что эти интонации появляются в голосе ее компаньонки всегда, когда она хочет замять разговор.

«Видно, о многом успели переговорить они с Франсуа за картами, – подумала Мария, – “как туман на рассвете чужая душа”. Что ж, это в конце концов право каждого иметь свою тайну и оберегать ее даже от близких».

– А ты представляешь, Нюся, пошла бы ты за Мишеля и не послал бы ему Бог Лулу? – нарочито переменила тему Мария.

– Плохо было бы всем, кабы я согласилась: и тебе, и мне, и ему, и Лулу, а так всем хорошо! – с облегчением засмеялась тетя Нюся, довольная тем, что разговор переменил русло и Мария не допытывается про доктора Франсуа. Поняла и не допытывается, а что-то она поняла – это точно. – Вот что, Маруся, когда помру, ты отвези меня к моим на это Сен-Сен…

– Сен-Женевьев-де-Буа. Но что-то ты рано погребальную песню заводишь?

– Может, и рано, но ты обещай?

– Обещаю, – сказала Мария бесстрастно, и разговор погас.

Пахучие яблоневые сучья в камине прогорели, подернулись пеплом, сквозь который кое-где еще просвечивали красные угольки, но их становилось все меньше, а топка камина делалась все темней и темней, хотя тепло еще шло из нее. В первый раз в жизни Мария Александровна подумала о месте, где ее захоронят. «В Париже и под Парижем не хотелось бы. В Россию путь закрыт. Поехать в Америку к Аннет, Анатолию, Лавру? Нет, там все чужое. Может, в Тунизию…»

– Пийшли, Маня, спати, – прервала ее размышления тетя Нюся, которая сама же на них и натолкнула.

– Спать, говоришь? Пожалуй.

Спали все сладко и долго, а когда проснулись, то порадовались полосам солнечного света, гуляющего по комнатам вместе с раздувающимися под свежим утренним ветерком легкими кружевными занавесями, порадовались теплу и свету нового дня. Такое утро было особенно приятным оттого, что последние две недели часто лил дождь и солнце едва проблескивало, как правило, на закате, как в тот день, когда доктор Франсуа и Мария увидели между небом и морем зеленую полосу.

С той половины дома, что предназначалась гостям, послышался звонкий, хотя и негромкий, голосок Лулу, напевающей какую-то французскую песенку – что-то про ручеек на опушке леса.

– Миша с ней помолодеет, – без зависти сказала тетя Нюся.

– Живой человек, радостный, – согласилась Мария.

После совместного с гостями завтрака отправились прогуляться. Тетя Нюся повела мсье Мишеля к своим грядкам, а Лулу и Мария спустились по каменной лестнице к берегу моря.

На море стоял полный штиль, солнечный свет лежал на ровной глади полосами и лоскутами разных оттенков серого цвета, оттенков серого было не два, не три, а гораздо больше, и это радовало Марию и почему-то вселяло в душу какую-то неясную надежду.

Песок на берегу был хотя и мокрый, но плотный, и ступать по нему было очень приятно. Лулу шла впереди Марии, то и дело подбирала плоские камешки галечника и швыряла их в море, стараясь зашвырнуть так, чтобы камень хоть раз подпрыгнул, оттолкнувшись от воды. Чаще камешки, брошенные Лулу, сразу уходили под воду, и только дважды ей удалось бросить так, чтобы галечник отскочил от воды и пролетел по воздуху.

Бросание камешков в воду было знакомо Марии с детства, и она не хотела соревноваться с Лулу, но как-то само собой получилось, что подняла легкий плоский камешек, размахнулась и бросила на глазах гостьи. Камешек пропрыгал и пролетел, оттолкнувшись от воды три раза.

Лулу захлопала в ладоши и закричала:

– Браво! Браво! Не зря я вас в молодости боялась, – добавила Лулу, когда Мария поравнялась с нею.

– Меня боялись? Да мы с вами знакомы второй день!

– Это вы знакомы со мной со вчерашнего дня, а я-то вас с молодости знала. И бо-я-алась, уй, как боялась!

– Как это может быть?!

– Да очень просто, Жак только о вас и говорил.

– Жак…

– Ну, конечно, вы ведь работали в банке у Жака.

– Господи, вот вы кого имеете в виду?!

– Да, я говорю о моем Жаке. Для вас он был начальник, а для меня приходящий муж. С тех пор как вы появились в банке, он только о вас и говорил. Кроме меня, ему не с кем было поделиться, вот он и вываливал все свои восторги по вашему поводу на мою бедную голову. Как я вас ненавидела и боялась! Бывало, Жак уйдет, а я всю неделю мучаюсь ревностью. Он ко мне раз в неделю приезжал с ночевкой. Сам за рулем, он терпеть не мог лакеев-соглядатаев. Жак был мировой дядька, щедрый, веселый, очень сильный физически до старости. Все у нас было хорошо и радостно, только меня не принимал всерьез, хотя всегда был ласков со мной и всегда говорил: «Лулу, ты такая прелесть, я тебя обожаю!» Он, правда, не врал, он меня обожал, как можно обожать котенка или собачку. Вам это понятно?

Мария вспомнила Фунтика и ответила:

– Мне понятно. У вас такая чистая речь, вы, наверное, учились в университете?

– Нигде не училась, только гимназию успела окончить, как родители умерли, и я осталась один на один с их долгами. Что такое нужда, вы не знаете, так что не буду рассказывать.

– Вы ошибаетесь, дорогая Лулу, я знаю цену куску хлеба не понаслышке.

– Тогда тем более нечего рассказывать. Вам любопытно про Жака?

Мария промолчала, что можно было истолковать как знак согласия.

– Он на меня наехал.

– На автомобиле?

– Да. В тот день меня выставили за неуплату с одной жалкой мансарды. Я брела по Парижу со своим ободранным чемоданчиком. Ничего не видела перед собой, ни о чем не думала. Вдруг все полетело вверх тормашками – и я, и мой чемоданчик. Скрип тормозов, скрежет, я на брусчатке. Если я и потеряла сознание, то на несколько секунд. Помню, стою уже на ногах, а какой-то дядька собирает с мостовой мои жалкие пожитки и складывает их в мой чемоданчик. Потом он предложил мне сесть в авто. Я сказала, что все в порядке, я пойду. А он сказал, что так всем кажется в горячке и нужно ехать в клинику. Ушибов и ссадин на мне оказалось полно, и он положил меня в эту шикарную клинику, в отдельную палату. Мне было там здорово. Жак приезжал каждый день к вечеру и был у меня часа по два. Тогда ему было под пятьдесят, он был еще черноволос, скор в движениях, крепок. Я и тогда не понимала, да и сейчас не понимаю в возрасте мужчин. Постепенно мы подружились, он был очень веселый и задаривал меня сладостями, он не лез ко мне нахрапом, все получилось как-то почти нечаянно и неожиданно для нас обоих, во всяком случае мне так показалось. К концу второй недели, в четверг, он вдруг приехал утром и сказал, что я выписываюсь из клиники. Я огорчилась ужасно, он засмеялся при виде моей рожицы и сказал: «Ничего, что-нибудь придумаем». Выйдя из клиники, мы сели в его машину и поехали. «Куда мы едем?» – спросила я по дороге. «К тебе домой», – был ответ. «У меня нет дома, нашу квартиру давно продали за долги». – «Одну продали, другую не продали», – буркнул Жак. Я так все рассказываю, Мари, потому что помню тот день по секундам. Короче, он привез меня в двухэтажный дом с небольшим двориком. В мой дом, купленный на мое имя. Он и сейчас мой. Правда, я живу теперь у Мишеля. Ну, историю с Мишелем вы знаете?

– В общих чертах.

– А про каблук?

– Вы сломали каблук?

– Нет, я не про то, я про сейчас. Сейчас Мишель поместил эту туфельку и этот каблук под стеклянный колпак и поставил на самое видное место в гостиной. Говорит: «Каждый подкаблучник должен знать свою родословную». Мишель такой же веселый, как и Жак, а как поет!

– Поет?!

– Поет. У него чудный баритон, хоть в оперу.

– Вот не знала! – удивилась Мария, и ее словно пронзила мысль о том, как мало она знает даже о тех людях, что рядом… И о тете Нюсе, и о Мишеле. И оказывается, бывает так, что ты ничего не знаешь ни сном ни духом, а какой-то человек навсегда вплетает тебя в свою судьбу, как эта хорошенькая Лулу. И про банкира Жака она ничего не знала… какой, оказывается, был удалец! «По приезде в Париж надо сходить к Жаку на кладбище. А сейчас надо переговорить с Мишелем о делах, от которых она фактически давно отошла и заниматься которыми у нее нет охоты даже сейчас, когда она вроде бы втянулась в жизнь без особой надежды. Без какой такой особой надежды? Да без той, которая ведет всякую нормальную женщину: надежды на материнство или хотя бы на любовь».

– Вы часто бываете у Жака? – спросила Мария, когда они повернули к дому.

– Часто! Ой, сколько он о вас говорил! Любил повторять одно и то же: «Ты представляешь, Лу, если бы вместо моей нынешней жены мне встретилась Мари, да я бы горы с такой женой своротил! Настоящему мужчине без настоящей жены гораздо хуже, чем обалдую или лентяю. Успех всех великих мужчин всегда зависел от их жен».

– Прямо-таки неловко вас слушать, Лулу.

– Слушайте, Мари, слушайте! Я сколько терпела, сколько слушала! – засмеялась Лулу, и Мария в который раз отметила ее прекрасные фиалковые глаза.

Солнце скользнуло за облачко, и море сделалось однотонно серым.

XXVII

В феврале на Лазурный Берег Франции пришла настоящая весна, все ожило и похорошело. Вечнозеленые деревья и кустарники стали еще зеленей, налились новыми соками, а кроны тех деревьев, что осенью сбрасывали листву, подернулись нежной зеленой дымкой. С детских лет, еще со времен города Николаева, любила Мария этот первый нежно-зеленый пушок на ветвях деревьев – в нем всегда было столько радости и надежды, столько чистоты и веры в то, что теперь уйдут все невзгоды и исполнятся сокровенные желания. В детстве, юности, да и в молодости, как все суеверные люди, Мария любила загадывать желания, все морские всегда загадывают… Только в последние годы она ничего не загадывала.

В конце февраля на виллу Ave Maria прибыл нежданный гость – доктор из Америки Анатоль Макитра. Если бы Мария встретила его где-нибудь в уличной толчее, то наверняка бы не узнала. Бывший ее «подранок» военфельдшер Анатоль Макитра, когда-то худенький – в чем душа держится, стал за девять лет широкоплечим плотным господином, с большими залысинами светло-русых волос на лбу, намечающимся животиком и в золотом пенсне. Особенно поразило Марию Александровну пенсне.

– Толик, ты что, плохо видишь? – первое, что она спросила после их с тетей Нюсей охов и ахов при виде старого знакомого.

– Не-е, вижу я нормально. Это так, для солидности. Там вставлены простые стекла, без диоптрий. Пациенты уважают, когда врач в очках.

– Тогда снимай свои очки, мы с Нюсей и так будем тебя уважать, по старой памяти.

Солидный господин послушно снял пенсне, слово его спасительницы до сих пор было для него больше, чем закон.

Оказалось, что неделю назад Анатолий прилетел в Париж на международный симпозиум санитарных врачей и геронтологов. Обратный билет был у него из Марселя – он так еще в Америке заказал, имея в виду свой заезд к Марии Александровне и тете Нюсе.

– Значит, заделался санитарным врачом или геронтологом? – спросила гостя Мария Александровна за обедом.

– А как же! Дело продления жизни homo sapiens – важнейшее у нас в Америке. Сейчас есть тенденция сближать санитарную гигиену и геронтологию, связывать в единое целое. Для фармацевтических компаний это очень важно – кремы, мази, пилюли и прочее, пользуйся и живи сто лет!

– Ишь ты, как широко мыслишь! – засмеялась Мария Александровна. – Но думаю, что ты прав. Хочешь заработать рубль – потрать полтинник. Понятно, почему они устраивают всякие ваши симпозиумы. А ты в курсе, что симпозиум в переводе с латинского – дружеская попойка?

– Не-а, – обрадовался Анатолий, – спасибо, теперь буду знать. Сангигиена и геронтология сегодня в Америке – большая наука. Да и Европа стала чесаться. Даже из СССР была делегация, – добавил Анатолий и при этом почему-то покраснел и смутился.

– Кушай, Толя, кушай, да про деток рассказывай, а не про работу, – вступила в разговор тетя Нюся. – Как они, деточки? Наша Тонечка как?

– Мальчишки хорошо, а Тонечка просто чудо! Меня за палец ухватит и держит! Вам от Васи Шкурлы большой привет, то есть от отца Лавра.

– Какой он нам отец? – улыбнулась Мария Александровна.

– Отец, отец, не сомневайтесь. Думаю, что сбудутся ваши слова насчет того, что его ждет великое поприще. Все к этому идет. Очень быстро идет, прямо катится.

– А я и не знала, что из Марселя летает в Америку самолет, – оставляя без внимания судьбу Васи Шкурлы, сказала Мария Александровна.

– Самолет-амфибия Сикорского, – подтвердил Анатолий, – а деточек я сейчас фотографии покажу.

– Сиди ешь, – остановила его тетя Нюся, – успеешь распаковать чемодан.

– Мне не надо в чемодан лезть, они у меня под сердцем, в бумажнике.

Анатолий достал из красивого кожаного бумажника пять фотографий размером 6×9. На первых трех фотографиях были сыновья, каждый в отдельности: Александр, Алексей, Василий. На четвертой – распеленутая Тонечка на белоснежной простынке. На пятой – все семейство: Анатолий в пенсне, Аннет с доченькой на руках и три сына, мал мала меньше.

– Анечка наша, яка худюща! – воскликнула тетя Нюся.

– Зато глаза как горят! – не поддержала ее Мария. – Сияют прямо глаза! Богатый ты у нас, Толя, поздравляю!

– Еще хотим, – бодро сказал молодой отец. – Я у своей мамы одиннадцатый, и мы с Аней загадали одиннадцать детей.

– Дай Бог! – перекрестилась тетя Нюся. Мария Александровна перекрестилась следом за ней.

– А ты, Толя, ведь был терапевт? – спросила Мария.

– Я и есть терапевт, а в науку пошел по санитарной гигиене и геронтологии, диссертацию защитил. Одно другому не мешает.

– Молодец! – похвалила Мария Александровна, хотела еще что-то сказать, но тут протяжными, сильными гудками зазвонил телефон в дальней комнате, в спальне хозяйки виллы. – Междугородняя, – сказала Мария Александровна, направляясь в глубину дома.

– Толя, а холодно в той Америке? – спросила оставшаяся с гостем тетя Нюся.

– Не-а, тепло.

– А жарко?

– Бывает.

– Маня иногда говорит: полетим в Америку. А я боюсь.

– Морем плывите, – посоветовал Анатолий.

– Что ты, Толик, моря я еще сильней боюсь!

– Тогда сидите дома, – усмехнулся Анатолий, напяливая пенсне. – Ничего, я в очках побуду, пока Марии Александровны нету?

– Побудь, пока нашей командирши нет, – добродушно усмехнулась тетя Нюся. – Побудь, тебе идет в очочках.

– Тогда дома сидите, раз летать боитесь, плыть боитесь. Хотя в народе не зря говорится: знал бы, где упадешь, соломки подстелил. В собственных ваннах людей тонет больше, чем в мировом океане.

Мария Александровна говорила по телефону долго, минут пятнадцать-двадцать, наконец, она вернулась в столовую.

– Из Тунизии звонили, мой воспитанник Сулейман, младший сын банкира Хаджибека, с которым мы были партнерами. Пошел по стопам отца, тоже банкир. А его старший брат Муса врач-гинеколог, они погодки, оба мои воспитанники. Хорошие мальчишки. Но ты их не знаешь, Толя. Нюся знает, в позапрошлом году они приезжали к нам сюда проведать меня вместе со своей матерью Фатимой. А старшая жена Хаджибека Хадижа умерла – пусть земля будет ей пухом!

Когда Мария Александровна только подходила к столовой, Анатолий проворно снял пенсне, и теперь оно болталось у него на груди на тонкой кожаной тесемке.

– Хочет Сулейман, чтоб я его познакомила кое с кем из банковских в Париже. Пообещала. Хотя тащиться в этот Париж нет никакой охоты.

Ни в первый, ни во второй, ни в третий день своего пребывания на вилле Ave Maria Анатолий так и не рассказал Марии Александровне самого главного, того, что жгло и томило его душу.

Мария Александровна чувствовала, что Анатолий что-то недоговаривает, что какая-то тайна, которую он все время держит в уме, иногда заставляет его говорить невпопад, замолкать на полуслове, путаться.

Накануне отъезда Анатолия в Марсель, когда тетя Нюся пошла к своим грядкам «надергать зеленушки к обеду», а Анатолий и Мария Александровна остались в доме одни, она спросила его в лоб:

– Выкладывай, чем мучаешься?

– Мучаюсь, – сознался Анатолий, – сказать сил нет…

– Говори, не томи.

– В общем, так: на том симпозиуме в Париже встретил я свою однокурсницу по московскому медучилищу, подружку Александры Надю-булку. Она у них в Москве теперь там тоже чи санврач, чи герантолог. Бегала от меня. Токо я до ней, а вона раз и шмыганула мимо, – когда Анатолий Макитра волновался, в его речи возникали знакомые с младых ногтей украинизмы. Потом он вдруг снова переходил на чистый русский язык. – Наконец, прижал в темном углу, под лестницей. «Здравствуй, Надька, я Толик Макитра». А она: «Извините, вы меня перепутали. Я вас не знаю». – «Надька, – говорю, – не дури! Хоть ты и расфуфыренная, а как была Надька-булка, так и осталась». – «А, это ты, моль на аркане? – говорит. – Чего тебе? По-быстрому». Меня так дразнили: «моль на аркане». Моль – за то, что белобрысый. А почему «на аркане», понятия не имею. Так, ляпнул кто-то и прилипло. Я говорю: «Где Александра? Где Анна Карповна?» Она молчит. Я говорю: «У Александры есть старшая сестра Мария…» Тут звонок в зал прозвенел. «На том свете они, – вдруг говорит, – Александру на фронте убило, а ее мама с горя умерла! Пусти!» – толканула меня в грудь, вырвалась на светлое место и убежала в зал. Думал я ее на другой день прижать, расспросить, а они уехали, ихняя советская делегация. Должны были быть с утра, а уехали. Вот так.

– А ты видел ее лицо?

– Я же сказал, в темный уголок загнал, там даже хлоркой воняло. Какое лицо? Морда злая, растерянная. Они, советские, боятся нас, эмигрантов, как черт ладана.

Возникла долгая пауза.

– Я за Сашу сильно плакал, – наконец нарушил молчание Анатолий, – ушел с зала и плакал под дождем, на улице.

Свежий ветер с моря колыхал кружевные занавеси на высоких окнах, чисто вымытых тетей Нюсей. Тихо было в гостиной, тихо во дворе.

– Не верю, – Мария сказала это негромко, но с такой убежденной силой, что Анатолий невольно вздрогнул. Он удивился, что Мария Александровна приняла его известие без слез, без крика, вернее, даже и не приняла, а отвергла.

– Зачем Надьке врать? – растерянно спросил Анатолий.

– Не знаю. Если бы умерла моя мама, я бы почувствовала. О сестре Александре не скажу, я ее помню совсем крохотную, и у нас почти не было связи. Об Александре не знаю, а мама не умерла, я бы знала. Ты уезжаешь утром?

– Самолет после полудня, но отсюда надо выехать рано утром. Здесь можно заказать такси?

– Можно, но я отвезу тебя сама. Ладно, утро вечера мудренее, пойду пройдусь берегом моря.

Анатолий не решился сопровождать Марию Александровну.

Пришла от своих грядок тетя Нюся с пучком зелени к обеду.

– А куда Маня? – спросила Анатолия тетя Нюся.

– Погулять, к морю.

– Тай ты пийди, а я поколотюсь на кухне полчасика.

– Колотитесь. Я дома посижу, чемодан посмотрю – что чего.

– Ну-ну, – доброжелательно сказала тетя Нюся, отправляясь на кухню.

«Какая выдержка, какое самообладание!» – подумал о Марии Александровне Анатолий.

А она спустилась тем временем по каменной лестнице на берег и пошла вблизи набегающих волн по плотному серому от воды песку.

Анатоль Макитра ошибался – дело было вовсе не в выдержке Марии Александровны, а в том, что она ни на мгновение не усомнилась: известие о смерти матери ложное.

Почему такое бывает между близкими? Наука, которая уверена, что все в этом мире можно разложить по полочкам, пока по этому поводу молчит. Хотя она, эта самая наука, и признает: подобные прозрения между близкими людьми случаются независимо ни от времени их разлуки, ни от расстояния, которое их разделяет.

Выйдя на берег моря, Мария Александровна пошла не направо, куда простирались ее владения, а налево, на восток, то есть в сторону родины, своей России. Конечно, это было очень условное движение и очень наивное, но оно шло от сердца и получилось само собой, как бы независимо от ее воли.

По всему морю, насколько хватало глаз, вскипали пенящиеся буруны, дело шло к шторму, уже сейчас на берег было выброшено много водорослей, а к утру их будет гораздо больше. Ветер высекал из глаз слезы, Мария иногда стирала их с лица тыльными сторонами ладоней и шла дальше. Можно было подумать, что она плачет, но она не плакала, просто лились слезы.

Она уже давно шла по пляжам чужих вилл. Удивительно, но на пляжах не было никаких загородок, и казалось: так и до России можно дотопать и встретить маму…

«Мамочка, как ты там?! Я знаю – ты жива и здорова. Мамочка, как хорошо, что приехал Толя из Америки и выложил мне эту неправду про тебя. Я ни на секунду не поверила, но его известие как будто вывело меня из летаргического сна. Я каждый день буду теперь думать о тебе, мамочка, буду молиться за тебя и за Сашеньку во здравие! Я ведь всегда жила памятью о тебе, о папа, о Сашеньке, а в последние годы эта память ослабла. Да, были события, которые вышибли меня из седла, но теперь все станет иначе… Пока мы помним – мир нетленен. Дай Бог, чтобы моя сестренка Александра была жива и здорова и мы встретились еще на этом свете. Господи, мамочка, спаси и сохрани всех нас! Помнишь, ты говорила: “Маруся, не нюнь!” А я разнюнилась. Господи, мамочка, спаси и сохрани!»

Наконец, Мария уткнулась в невысокий забор, перегораживающий узкую полоску пляжа. Она не стала перелезать через забор, а повернула назад. Наверное, она прошла до забора, плетенного из стеблей сорго, километра два, не меньше. Значит, ходу назад ее размашистым шагом было минут двадцать-двадцать пять. Когда до дому оставалось метров пятьсот, ударили крупные капли дождя – холодного, зимнего, но Мария даже не поежилась. С каждым шагом ей становилось все свободнее, все вольнее, и душа ее как бы наливалась свежими силами. Когда она подошла к своей вилле, дождь кончился.

– Маня, да ты вся мокра! – всплеснула руками тетя Нюся. – А ну, гэть в ванну, в горяченьку!