Читать книгу "Собрание сочинений в десяти томах. Том девятый. Ave Maria"

– Она с ним фронт прошла, а потом и Китай. От Черного до Желтого моря. В двух местах пулями пробита и в двух осколками прорвана. Он ее хранит.

– Ты болтай меньше, – оборвала ее Надя, – губы прыгают.

– Я от страха болтаю.

– Не боись!

– Ой, записку Ване, – остановилась, вышагнувшая за порог комнаты Александра.

– Не возвращайся, ты что?! Я сама напишу, – велела Надя.

И написала: «Ваничка мы рожаем Граурмана[15]15
  Речь идет о роддоме № 7, расположившемся в особняке на улице Большая Молчановка, дом № 5 (ныне Новый Арбат). Роддом носил имя Григория Грауэрмана (1861–1921), известного в Москве врача и деятеля медицины.


[Закрыть] Саша, Надя».

Прошедшая огни и воды фронтовая плащ-палатка надежно укрывала их от дождя.

– Тяжеленная какая, жуть! – заметила про плащ-палатку Надя.

– Я не дойду, – сказала Александра.

– Еще чего? Дойдешь, как миленькая!

– Надя, я рожу на улице.

– Терпи. Родишь, где положено.

Не зря была у Нади кличка «неотложка». Трудно сказать, как бы обошлась без подруги Александра. Остаться в коммуналке один на один с глухой старухой Валерой? Вряд ли осталась бы. Да и дойти до роддома под проливным дождем тоже вряд ли удалось бы. А там кто его знает…

– Дождь – это к большой удаче, – подбадривала по дороге Надя, – держись за мою шею крепче.

– Крепче не могу.

– А ты через не могу. Самого умного, самого красивого, самого веселого мальчика родишь!

– Д-девочку, – стуча зубами, не согласилась Александра.

– Значит, девочку. Тем лучше. Будет моему Артемке невеста.

Приемный покой роддома был полон. Надя прислонила Александру в плащ-палатке, с которой стекала вода, к стене и, не слушая возмущенного ропота ожидающих своей очереди женщин, ринулась куда-то в глубь темного коридора с тускло-желтыми электрическими лампочками, свисающими с потолка. Александра слышала, как Надя громко козыряла именем Папикова, упоминала замминистра Ивана Ивановича, называла ее женой генерала; ей было нестерпимо стыдно, и она невольно зажмурилась, чтобы не видеть лиц окружающих ее женщин. Но стыдно было недолго. Надя притащила за руку дежурного врача, санитарку и, оторвав Александру от стенки, втолкнула ее в их объятия.

– В родовую ее! Воды отошли! – скомандовала Надя, а убедившись, что ее команда исполняется, подняла с пола тяжелую плащ-палатку и вышла из приемного покоя.

Дождь стал гораздо мельче, но было сумрачно, как поздним вечером, хотя до захода солнца оставалось еще далеко.

«Григорий Федотов врывается в штрафную площадку минчан. Удар! Гол!» – донесся до Нади откуда-то из уличного репродуктора крик футбольного комментатора Вадима Синявского.

Вскоре Александра родила. Оказалось, что нахрапистые действия Нади были единственно верные.

– Девочка, три сто, – объявили Наде.

На выходе из роддома, когда было уже почти темно, она столкнулась с запыхавшимся Иваном в генеральской плащ-палатке.

– Поздравляю! – сказала ему Надя.

– Ага, наши выиграли: четыре – один!

– С дочкой поздравляю: три сто!

Выписавшаяся из роддома Александра, впервые представляя дочь своей матери и мужу, сказала:

– Голубоглазая девочка родилась, но, говорят, глаза у нее обязательно потемнеют.

– И у моей мамы Екатерины Ивановны глаза были голубые, – сказал Иван.

– А у еи прабабки Катэрыны очи булы сыни-сыни, – торопливо вставила Анна Карповна по-украински.

– Значит, и у нашей Екатерины Ивановны глаза будут голубые или синие, – согласилась Александра.

– Спасибо, – улыбнулся покрасневший Иван. Ему очень польстило, что вот так, сразу, жена нарекла их дочь в честь его матери и его отца.

– Мам, а у прабабушки Екатерины действительно были синие глаза? Я что-то раньше об этом не слышала, – спросила Александра, когда они с матерью остались наедине.

– У нее глаза были карие.

– А зачем же ты сказала синие?

– На всякий случай.

– Ма, на какой такой случай?

– Поживем – увидим.

В пятом часу утра Александра, наконец, заснула. А на 9 часов был намечен ее доклад в Центральном институте усовершенствования врачей, в большом длинном здании на спуске от Садового кольца по Баррикадной улице.

XIX

К Новому году Иван Иванович вернулся с Дальнего Востока, а в феврале ему предстояла очередная командировка. В феврале была запланирована поездка на Черноморский флот в Севастополь. Ровно за год до Дня Победы – 9 мая 1944-го они с Александрой брали Севастополь штурмом, на смазанных солидолом немецких гробах форсировали перед восходом солнца Северную бухту. А теперь страна не праздновала День Победы и, что совсем обидно, писала эти слова с маленькой буквы.

Собирались встретить 1958 год своей «фронтовой» компанией, созванивались, обсуждали, а получилось так, что полночный бой новогодних курантов встретили в кругу семьи: Иван, Александра, Анна Карповна, Екатерина Ивановна. Приглашенные не пришли по разным причинам: Папиковым подвернулась путевка в очень хороший санаторий Кисловодска, и они не смогли ею пренебречь. Ираклий Соломонович уехал в Могилев к младшей сестре на пятидесятилетие, а бывший начальник госпиталя на Сандомирском плацдарме Иван Иванович с женой должен был идти в свою министерскую компанию, он так и сказал: «Я должен». Нина, муж которой лежал дома простуженный, не могла его оставить; давно примкнувшие к компании Надя и Карен также сказались больными, хотя на самом деле остались дома потому, что вечером, когда их сборы были в разгаре, сын Артем заявил, что не пойдет с ними, а отправится к своим сверстникам: «Чего мне с предками сидеть?!» – «А Катя?» – возразила Надежда. «А что мне с Катей делать? В классики играть?» – лукаво сощурив прекрасные черные глаза, спросил подросток, выглядевший гораздо старше своих пятнадцати лет. «А мама Аня?» – как последний аргумент выкрикнула Надежда. «А маме Ане я позвоню. Всем остальным – привет!» С тем он и улизнул из дома. Мать пыталась остановить его, схватив за полы пальто, но он вырвался и побежал к двери. Надя в ярости бросила в сына сапожную щетку, парнишка ловко отскочил. Она промахнулась, зато попала в большую напольную фарфоровую вазу и разбила ее вдребезги. Потом Надя так кричала на мужа: «Ты все молчишь, молчишь!», так рыдала, что у нее распухло лицо, и это окончательно решило исход дела: «Куда я с такой мордой? В какие гости?!»

Провожая старый год, сначала посетовали, что нет гостей, а столько наготовлено закуски, а потом решили, что и самим хорошо.

– Когда еще так посидим?! – радостно спросил Иван с любовью, обнимая взглядом дочь, жену, тещу, которую звал мамой, да и относился к ней как к родной матери, которая погибла вместе со всеми близкими в Смоленске.

– Папочка, а ты у меня какой красивый! – с восторгом сказала ему в ответ Катя.

– Мундир тебе, Ваня, чудо как идет, – подхватила Анна Карповна.

– Действительно, неплохо, – довольно нейтральным тоном согласилась Александра.

Это по просьбе дочери вырядился Иван Иванович встречать Новый год в летнем парадном мундире при трех больших звездах генерал-полковника на золотых погонах, при всех своих орденах, так что весь он поблескивал и золотился. В последние годы Иван раздался в плечах, но не утратил общей стройности и подтянутости фигуры; его простецкое, но очень чистое лицо перестало быть мальчишеским, погрубело, черты его стали жестче и выразительнее, отчего в лучистых карих глазах как бы даже прибавилось света, но это, видимо, оттого, что семья была для него и радостью, и надеждой, и верой, и любовью.

«В нашей семье еще не было такого высокого чина. Были контр-адмиралы, были вице, а такого еще не было», – с горделивой нежностью глядя на обожаемого зятя, подумала Анна Карповна. Подумать-то подумала, а сказать ничего не сказала. Нет, не могла она переступить эту черту даже притом, что твердо верила: Ванечка не предаст и не проболтается.

В ту новогоднюю ночь Иван подарил дочери фотоаппарат со штативом и с автоматическим спуском. Поэтому с того новогоднего празднества и осталась в семейном альбоме фотография всей семьи в полном составе: Иван, Александра, Анна Карповна, Екатерина Ивановна. Чтобы всем попасть в кадр, они сели по одну сторону стола: муж обнял жену и дочь, к которой прислонилась бабушка. Все четверо перед столом с яствами и бутылкой Советского шампанского: Иван в генеральском мундире, Александра в приталенном по моде тех лет платье с длинными облегающими рукавами, Катя в подаренной Артемом белой фестивальной майке с голубем Пабло Пикассо на груди, Анна Карповна в еще той, стародавней, привезенной дочерью из Праги светло-серой ангоровой кофте с шалевым воротником, окаймленным темно-фиолетовой полосой, в белой блузке. Конечно, на черно-белой фотографии не было видно цветовых оттенков, но зато бросалось в глаза главное: какими молодыми были тогда Иван и Александра. Каждому не исполнилось и сорока лет, а они казались сами себе очень немолодыми людьми. Александра уже была доцентом и признанным авторитетом в своей уникальной профессии – детской хирургии. Анна Карповна гордилась дочерью, но все-таки иногда вздыхала: «Доцент, оно не плохо, но мне бы до твоего профессорства дожить». – «Доживешь, мамочка, как говорит Надя, “не боись”, – шутливо отвечала Александра, но в голосе ее проскальзывало легкое раздражение. – Далось вам это профессорство – и тебе, и Папикову, и Карену! Ираклий Соломонович и тот требует от меня профессорства. Придется стать профессором, – куда мне от вас деваться?! Даже Ксения мне написала, что учится в аспирантуре, намекнула, что идет по моим стопам». – «Чего же тут плохого, – миролюбиво вздохнула Анна Карповна, – Ксения девочка славная, и ты для нее пример».

Что касается Ивана, то он к неполным сорока годам достиг почти потолка в своей карьере. Генерал-полковник – очень высокий чин, дальше только генерал Армии, маршал рода войск, Маршал Советского Союза. На эту высоту для своего зятя не замахивалась даже Анна Карповна. Случилось так, что на закате дней с лихвою сбылись самые честолюбивые мечты графини Анны Карповны Мерзловской, бывшей все эти годы даже и не говорящей по-русски и, вроде бы, совсем безликой уборщицей Нюрой Галушко. Дочь без пяти минут профессор, да еще замужем за генералом… Нет, всего десять лет тому назад такого она, Анна Карповна, и вообразить себе не могла. Конечно, здесь сошлись десятки, если не сотни, обстоятельств, конечно, фортуна повернулась лицом. «Так карта легла, – с удовольствием думала по этому поводу Анна Карповна, – так легла карта – вот и все объяснение всему».

Сама Анна Карповна сильно переменилась в последние годы. Вдруг выбившись из, казалось, навечно предопределенной нужды, поселившись в роскошной по тем временам квартире, она и говорить, и двигаться, и думать стала по-новому. Якобы выучившись под руководством своего воспитанника Артема русскому языку, она теперь почти всегда говорила по-русски. Сбросив личину дворничихи тети Нюры, она вернула свою прежнюю походку уверенного в себе человека, вернула стать и свободу движений. И если раньше она отдыхала душой только в воспоминаниях о прошлом, то теперь ее все больше и больше заботило настоящее не только ее семьи, но и ее страны, в жизни которой действительно кое-что менялось и возбуждало среди населения еще большие надежды на перемены к лучшему. Какое оно должно быть, это лучшее, никто толком не говорил, но надежды день ото дня росли. Недаром то время в жизни страны было названо «оттепелью»[16]16
  Период в жизни СССР с середины 50-х до начала 60-х годов XX века, отмеченный ослаблением идеологического пресса партийной пропаганды, курсом на «мирное сосуществование» с капиталистическими странами, освобождением многих политзаключенных и их реабилитацией, возвращением к прежним местам проживания ранее депортированных народов, освобождением и отправкой на родину десятков тысяч военнопленных немцев и японцев. Эти годы были также отмечены многими стихийными бунтами, прокатившимися по стране и жестоко подавленными. Важную роль в те времена играла литература, имевшая тогда большое влияние на умонастроение в обществе. Даже слово «оттепель» пошло от одноименной повести Ильи Эренбурга, по поводу чего Н. С. Хрущев заметил: «А само слово “оттепель” подбросил нам этот жулик Эренбург».


[Закрыть]. Шла большая перетасовка руководящих кадров, в том числе и военных. Всякие изменения в жизни страны или намерения что-то изменить всегда начинаются с попыток реорганизации армии. Так было и тогда. Нет сомнений, что эти новые веяния и вознесли Ивана. Вознесли так стремительно, что за два года он получил три повышения по службе и чин на вырост, на который даже и не посягал по простоте душевной. К чести Ивана будь сказано, он не «обалдел от собственного великолепия», а остался самим собой, хоть и очень немногословным, но очень приветливым человеком, без тени фанфаронства. Конечно, его на первых порах смущало, что теперь не генерал – муж Нины – его начальник, а они поменялись местами. Служба есть служба, и все утряслось без обид.

Изменения коснулись и Анны Карповны. Если в прежние годы загнанная в угол графиня смотрела на начальство всех мастей, вплоть до верховного, с тяжелым презрением, то теперь волею судеб, пусть косвенно, через зятя, но и она попала в это самое начальство, в так называемый верхний слой. Удивительно, но теперь Анна Карповна стала замечать прежде всего не плохое, а хорошее в жизни своей Родины. Нет, она и раньше никогда не злопыхательствовала, не красила все вокруг только в один черный цвет, но в душе ее, если можно так сказать, властвовала социальная обреченность. А теперь эта обреченность вдруг отошла на второй план, в глубины сознания и уступила место неясным надеждам и уверенности в том, что «все образуется». Наверное, благодаря этой вековечной смутной надежде на светлые дали и жив наш народ. Не зря сказано: «уныние тяжкий грех». И то правда.

Большая нарядная елка в углу гостиной вкусно пахла хвоей.

– Со стрельбой? Без стрельбы? – спросил сидящих за праздничным столом Иван, приготавливаясь открыть бутылку Советского шампанского с черно-золотой этикеткой.

– Со стрельбой, папочка! Со стрельбой! – звонко выкрикнула восьмилетняя Катя, восторженно сияя эмалево-синими, чуть раскосыми глазками.

Анна Карповна благожелательно улыбнулась, но промолчала.

– Ладно, со стрельбой, только мимо люстры! – дала добро Александра.

И показалось, в ту же секунду раздался хлопок, в потолок полетела пробка, едва заметный глазу дымок поднялся над горлышком бутылки. С виртуозной легкостью налил генерал шампанское в каждый из четырех бокалов, наполнив их до половины, чтобы пена не пошла через край.

Вылетевшая из бутылки пробка едва не попала в хрустальную люстру, и это всех рассмешило: испугало, что чуть не попала, и обрадовало, что все-таки не попала. И от этого невольного общего смеха всем четверым стало как-то раздольно на душе, и у каждого возникло общее чувство единства, чувство нерушимой семьи и родственности друг другу.

– С Новым годом!

– Ура!

– Ура!

– Ура!

Стоя содвинули они бокалы и пригубили шампанское. И маленькая Катя тоже – чуть-чуть, но наравне со всеми.

– Уй, какое колкое! – засмеялась девочка, впервые попробовавшая шампанское.

Потом выпили за общее здоровье, за благополучие, за удачу, за «фронтовую» компанию, которая не собралась. И как-то само собой начали петь: все четверо знали толк в песнях.

 
– Имел бы я златые горы
И реки полные вина,
Я все б отдал за ласки, взоры,
Чтоб ты владела мной одна! —
 

открытым сильным голосом пел Иван, с нежностью глядя на Александру, и ей было радостно, что он так откровенно на нее смотрит и так хорошо для нее поет. И тут она вспомнила Северную бухту Севастополя с чернеющими гробами, медленно, но верно дрейфующими к выходу в открытое море. Вспомнила, как стояла она тогда на балконе гостиницы, в которой останавливался Чехов, вспомнила Черного монаха, вихрем пролетевшего над бухтой, каменистый дворик, в котором толпились ее батальонные товарищи и начпрод играл на трофейном аккордеоне, поблескивающем в лунном свете перламутровой отделкой. Вспомнила, как, превозмогая головную боль, подумала она тогда о своем поющем комбате: «А мы бы с ним спелись!» Да, 9 мая 1944 года она так подумала о нем, а сейчас, ободряюще улыбнувшись ему, сказала:

– Хорошо поешь, Ваня, главное, с чувством. Еще в Севастополе, во дворике гостиницы, когда ты пел эту песню, я подумала: «А мы бы с ним спелись!»

– Тогда подумала, а только через двенадцать лет сказала, – засмеялся Иван, – не спешишь с комплиментами.

– Я очень хорошо помню тот вечер, хотя после двух бессонных суток и двух боев голова у меня болела адски, – сказала Александра и, посмотрев прямо перед собой, как бы в прошлое, добавила: – Помню, как вытягивало в открытое море немецкие гробы, на которых мы приплыли.

– На гробах не плавают, мама, – поправила ее Катя, – на гробах хоронят. Правда, бабушка?

– Да-да, – смутилась Александра, – в гробах хоронят.

Возникла неловкая пауза, наверное, оттого, что упоминание о гробах прозвучало так некстати здесь, «там, где стол был яств», где все дышало беззаботным праздником и освежающей душу надеждой.

Александра заметила, как по лицу ее старой матери скользнула легкая тень. Иван сделал вид, что все в полном порядке, – он умел казаться толстокожим, хотя никогда им не был. Тут в прихожей зазвонил телефон, и, конечно же, к нему кинулась расторопная Катя.

– Артемка, привет! С Новым годом! Я в твоей майке фестивальной. Ба, тебя к телефону!

Анна Карповна не спеша прошла в прихожую.

– Мама Аня, я тебя поздравляю! – донесся до оставшихся за столом Ивана и Александры звонкий голос Артема. – И всех поздравь!

– Спасибо, деточка, я тебя тоже поздравляю! Целую! Пока. Молодец какой, не забыл, – возвращаясь к столу, очень довольная поздравлением своего воспитанника, сказала Анна Карповна.

– Да, он хотя и хулиганистый, но очень цепкий и сообразительный парнишка, – сказала Александра. – Но Надя с ним не ладит. А вы представляете, она, оказывается, тоже будет диссертацию защищать, по гигиене. Не дают ей покоя мои лавры, – закончила она, натянуто усмехнувшись.

– Дочка, а что тебе Дед Мороз под елкой оставил? А ну пошли-ка глянем! – поднялся из-за стола Иван. Но Катя успела под елку первая.

Оказалось, что Дед Мороз оставил под елкой новенький фотоаппарат и треногий штатив.

– Давайте фотографироваться, – предложил Иван.

– Но это же целое дело, папа, – остановила его Александра, – надо пленку зарядить!

– Ничего подобного, – сейчас Деды Морозы дарят фотоаппараты с заряженной пленкой и с автоспуском, – лукаво улыбаясь, сказал Иван. – Сейчас я штатив налажу.

– А давайте за тех, кто в море! – неожиданно предложила тост Анна Карповна, и все радостно согласились и пригубили из своих бокалов. – Вот, а теперь можно и фотографироваться.

– Да, мамочка, спасибо тебе за этот тост, – ободряюще глядя на Анну Карповну, сказала Александра. – Спасибо! – И обе они в этот момент, конечно же, все еще думали о Марии.

Семейная фотография с того Нового года сохранилась у Александры Александровны до глубокой старости, а потом перешла в семью ее дочери Екатерины и далее к внучке Анне, названной так в честь прабабушки Анны Карповны. И эта горизонтальная фотография, увеличенная до размеров 40×60 сантиметров, переведенная на металл и с немецкой аккуратностью оправленная в изящную строгую рамку, висела потом в квартире Анны в городе Кельне.

– Meine Familie. Dieses Mädchen – das ist meine Mutter vor fünfzig Jaren, mein Grofivater – der General, meine Mutter – Chirurgie Professorin, meine Urgrofimutter in ihren Mädchenjahren Gräfin Lange[17]17
  Моя семья. Эта девочка моя мама пятьдесят лет назад, мой дедушка генерал, моя бабушка – профессор-хирург, моя прабабушка, в девичестве графиня Ланге (нем.).


[Закрыть], – указывая на фотографию, поясняла всякий раз Анна своим новым немецким гостям.

XX

В этом прикаспийском городе, краеугольный камень при основании которого заложил лично Петр Великий[18]18
  Порт-Петровск (ныне Махачкала) был основан Петром Великим во время второго персидского похода в 1722 году. Пятидесятилетний самодержец России был в то время в полном ореоле величия властелина громадной территории, так что принимавший его на северо-западном берегу Каспия местный шамхал (князь) был очень доволен, что в его дворце «Петр Великий с супругою своею имел обеденный стол».
  Через три дня после прибытия на эту полоску земли, зажатую между горами и морем и известную миру еще со времен Александра Македонского, войска которого проходили этим коридором на Индию, в походной церкви Преображенского полка Петр Великий отстоял литургию. А выйдя из церкви, возложил тут же на морском берегу краеугольный камень. Возложил и сказал: «Вот вам еще один морской порт – ворота в Персию».


[Закрыть], господствовали два ветра: Иван и Магомет. Северный ветер Иван дул с моря, а южный ветер Магомет – со стороны гор.

Новый, 1958 год Адам, Александра и их младшая сестра Глафира встречали за одним столом со своими родителями: Ксенией Алексеевной Половинкиной и Адамом Сигизмундовичем Домбровским.

Ксения оказалась на редкость распорядительной, энергичной и решительной женщиной. В июле 1957 года она поехала в свой степной поселок, очень быстро уладила там все формальности, выправила все документы и привезла, наконец, двойняшек к их родному отцу, которого они до того ни разу не видели даже на фотографии.

С тех пор как Ксения вновь обрела мужа, она получила возможность говорить детям о том, что у них есть отец, но пока он работает в Китае. Почему в Китае? Откуда пришло ей в голову насчет Китая, непонятно. Может быть, оттого, что Ксения слышала краем уха о том, что Ванечка-генерал работал в Китае, а может быть, потому, что Китай в те времена у всех был на слуху. Из каждого репродуктора, считай, каждый день разносилась по городам и весям СССР бравурная песня дружбы:

 
Москва – Пекин, Москва – Пекин,
Идут, идут вперед народы…
 

Ксения призналась и своей бабушке, и своей матери, что Адам нашелся, но в подробности не вдавалась.

– Может быть, придет время – расскажу.

И вот в поселок пришла справка о посмертной реабилитации Алексея Петровича Половинкина, а значит, пришло время рассказать маме и бабушке об Адаме Домбровском. И Ксения рассказала: коротко, туманно, опять же без многих подробностей, но рассказала. А рассказав, попросила их забыть о рассказанном.

– Забудем. Постараемся, – усмехнулась бабушка Татьяна Борисовна. – К чему к чему, а к беспамятству мы все приучены. Главное, чтоб тебе было хорошо.

– Мне хорошо.

– Ну и славно, – подытожила бабушка.

Мать Ксении Валентина Александровна не проронила ни слова. Только на другой день, оставшись наедине с дочерью, вдруг сказала, не глядя ей в глаза:

– Странная женщина эта его первая жена Александра. Я бы не отдала, – добавила она ожесточенно и с этими словами торопливо вышла за дверь, видно, чтобы не продолжать беседы.

В первые секунды Ксения обиделась на мать, а потом с удивлением подумала: «Господи, она же ровесница моего Адама»… Через открытое настежь окошко их кособокого домика было хорошо видно, как идет мать по выжженному степным зноем и суховеем дворику, какая она миниатюрная, женственная. «Ладненькая ты у нас, Валя. Ой, какая ладненькая!» – говорила про нее когда-то покойная Глафира Петровна. С тех пор Валентина почти не изменилась, она словно застыла в своей невостребованной женственности и прелести. Когда мать выходила из калитки и повернулась вполоборота к их домику и перегнулась, чтобы закрыть деревянную вертушку, Ксения будто впервые увидела, какая тонкая талия у ее матери и высокая грудь, как плавны движения ее рук. «Боже мой, я же ничего о ней не знаю, – оторопело подумала Ксения, провожая мать взглядом. – В школу пошла к своим двоечникам, на консультацию для тех, что остались с переэкзаменовкой на осень». Ксения еще долго смотрела вслед матери, смотрела, как уменьшается на глазах ее фигурка на фоне нескончаемого забора комбикормового завода из белого силикатного кирпича, увитого по гребню проржавевшей колючей проволокой и утыканного стеклами, сверкающими под лучами еще не жгучего утреннего солнца. Пустынного, бессмысленного забора, так похожего на женскую долю солдатской вдовы Валентины Александровны Половинкиной.

Приехав в этот приморский южный город хотя и матерью двоих детей, но все-таки очень юной женщиной, Ксения легко приспособилась к здешней жизни. Во-первых, она сумела понравиться матери Адама Анне Ивановне, что определило главное: ее приняли как родную и притом без всяких скидок на молодость. Найти общий язык с матерью Адама Ксении было легко потому, что, как и Ксенины мама и бабушка, Анна Ивановна тоже была учительницей русского языка и литературы. Во-вторых, сказался благодатный Ксенин характер, в основе которого лежали, с одной стороны, открытость и полная благожелательность к людям, а с другой – сдержанность и даже строгость. Притом эти качества никак не противоречили друг другу. Ксения умела пройти в житейском потоке между Сциллой и Харибдой так ловко, как это вообще мало кому удавалось даже из людей, умудренных житейским опытом. Была в ней заложена от природы какая-то инстинктивная мудрость. Да, она нередко шла на компромисс, но при этом не поступалась своим достоинством. Как ей такое удавалось, даже Адам не понимал, а только удивлялся молодой жене: «Ну, ты и дипломат, Ксень, прямо китайский царедворец! Как ловко ты умеешь никого не обидеть, а сделать все равно по-своему».

Еще до первого сентября 1957 года Ксения успела правильно оформить все документы, и Адам усыновил своего сына и удочерил свою дочь. В школу они пошли под фамилией Домбровские: Александра Адамовна Домбровская и Адам Адамович Домбровский. Сама Ксения осталась Половинкиной.

– Мы еще с первым мужем договорились, что я останусь Половинкина, – лукаво взглянув на Адама, объявила Ксения.

– Оставайся, – засмеялся Адам, – по-моему, твой первый муж был вполне приличный человек.

– Да, я его очень любила, – горячо сказала Ксения и дурашливо продолжила: – Но у меня и второй муж попался хороший. Ты хороший?!

– Ну, это тебе видней. Или еще не разглядела?

– Ночью присмотрюсь! – едва слышно бросила Ксения и покраснела.

В тот Новый год в Москве пощипывал носы и щеки прохожих легкий морозец, а снег лежал только по скверам и клумбам, да и то с проплешинами. А здесь, на Каспии, ни морозом, ни снегом даже не пахло, зато с моря дул пронизывающий влажный ветер Иван, такой промозглый, что и дети не хотели выходить из дому. Благо квартира у Адама и Ксении была теплая, со всеми удобствами; подобным по тем временам мало кто мог похвастать. Крупнопанельное домостроительство, так называемы «хрущобы», только-только входило в обиход. Квартира Адаму досталась родительская, в четырехэтажном кирпичном доме, с высокими потолками, толстыми стенами, на крутой горке метрах в трехстах от берега моря.

С августа месяца, когда Ксения привезла из поселка Адама и Александру, они привыкли к своей младшей сестре Глафире, привыкли к отцу. Да и в школе двойняшки чувствовали себя свободно. Они часто вздорили между собой и даже обменивались тумаками, но против любого покусившегося на их честь и достоинство третьего лица немедленно выступали таким дружным фронтом, что и в школе, и на улице к ним скоро перестали цепляться – себе дороже. В первой же потасовке с дворовыми старожилами к Адаму и Александре примкнула их младшая пятилетняя сестрица Глаша. В самый опасный, переломный момент она укусила за ягодицу переростка Витьку-рыжего, тот взвыл от боли, а все так захохотали, что сражение исчерпало себя. И с тех пор Витька-рыжий стал для всех во дворе Витька-укушенный, а потом просто – Укушенный. Глаша и от природы была не робкого десятка, но теперь, при наличии старшей сестры и старшего брата, стала явно забирать власть среди своих сверстников во дворе их большого дома на горке. «Где ты живешь?» – «На горке». – «Откуда эти пацаны?» – «С горки».

Глафире Адамовне шел шестой год, и за праздничным столом само собой возник разговор, что в наступающем году в школу ей рановато. Вспомнили и бабушку Анну Ивановну, которую еще застала Глаша, хотя и не помнила. Большая фотография молодой бабушки Ани с голым малышом на руках висела среди еще нескольких фотографий на стене в гостиной или, как ее называли, большой комнаты. В который раз посмеялись, что малыш на руках бабушки – это и есть их отец семейства Адам.

– Ты такой большой, а был такой маленький. Неужели так бывает? – недоуменно спросила старшая дочь.

– Только так и бывает, Саша.

– Я понимаю, но все равно как-то не верится.

– Так и со всеми вами будет, – с улыбкой, оглядывая своих детей, продолжал Адам.

– Дай бог! – с чувством сказала Ксения. – И моя бабушка Татьяна Борисовна, и моя мама, а ваша бабушка Валя тоже когда-то были маленькими.

– А вот и китайцы, – обрадованно сказал маленький Адам, разглядывая большую фотографию из Ашхабада, где рядом с их отцом Адамом в белом халате стояли другие люди в халатах, военные с орденами и медалями на груди и несколько местных туркменских деятелей, которых он принял за китайцев.

Отец не стал поправлять сына, ему была известна эта странная версия о том, якобы он все эти годы работал в Китае.

– Жаль, у моих в поселке телефона нет, а то бы сейчас позвонили, поздравили, – сказала Ксения, – но я открытку бросила. И в поселок, и в Москву…

При упоминании Москвы муж переменился в лице, и Ксения не стала развивать эту тему. «Конечно, вспомнил, и кто меня за язык тянул? Тем более вон она, Александра, на ашхабадской фотографии рядом с генералом и недалеко от Адама…»

Но Адам переменился в лице не потому, что вспомнил свою первую жену Александру, а оттого, что во внутреннем кармане его пиджака лежала бумага с решением республиканского Министерства здравоохранения «…направить хирурга 1-й категории Домбровского А. С., с отрывом от производства, на одномесячные курсы повышения квалификации с 1 февраля по 1 марта 1958 года в Центральный институт усовершенствования врачей в г. Москва».

Из репродуктора раздался бой кремлевских курантов.

– С Новым годом! – встал с бокалом в руке Адам.

И вся семья последовала его примеру.

Оконные рамы в квартире стояли двойные, но железная дорога проходила слишком близко, берегом моря, и едва ли не каждую четверть часа то слева, то справа наплывал стук колес очередного товарняка. Пассажирские поезда проходили очень редко, их можно было сосчитать по пальцам. Окна большой комнаты смотрели в сторону моря, и в хорошую погоду были видны на горизонте маленькие силуэты кораблей, как правило, рыболовецких сейнеров. Если грохот наплывал слева, то, значит, это надвигался состав со стороны Ростова-на-Дону, а если справа, то со стороны Баку. Слева гнали платформы с круглым лесом, с металлом, с техникой, вагоны с цементом, просто запломбированные вагоны с каким-то добром, пустые цистерны, а справа гнали все больше полные цистерны с тем, что принято называть нефтепродуктами. Полотно внизу было двухколейное, и когда два поезда сближались на встречных курсах, грохот стоял порядочный. Первое время после приезда из своего тихого поселка Адам и Александра даже вздрагивали во сне, а потом привыкли.

С празднования того Нового года осталась в семейном альбоме фотография: все пятеро сидят на одной стороне стола, уставленного закусками и с непременной бутылкой Советского шампанского посередине. У их фотоаппарата не было автоматического спуска, и штатива у них тоже не было, так что пришлось звать на помощь соседку тетю Раю, чтобы она «щелкнула». Фотография получилась отличная, главное – все пятеро в кадре: Адам, Ксения, маленькая Александра, Глаша, а справа опять Адам, только маленький, и, если не считать Ксению, все на одно лицо. Дети были удивительно похожи на Адама, не только эмалево-синими, чуть раскосыми глазами, но и лепкой всего лица: лба, носа, скул.

– Ничего, – смеялась по этому поводу Ксения, – зато вам всем, мои дорогие детки, я дам свой ангельский характер! Согласны?

– Согласны! – хором отвечали обе дочки и сын. С чувством юмора у них все было в порядке. Они-то знали, в какой строгости держит их мать, знали, что ни хороший шлепок под горячую руку, ни подзатыльник никогда за ней не залежатся.

XXI

Адам никогда не кричал на детей, не топал ногами, не бил их, даже шлепка никому не дал, в том числе и своей любимице Глаше, заслуги которой по части шкоды бывали ой как велики. Из отца Глаша могла веревки вить, мать опасалась, но умеренно, брата не слушалась, частенько пыталась им командовать или, во всяком случае, управлять. Единственным беспрекословным авторитетом была для нее сестра Александра, которая и сама отличалась взбалмошным, своевольным характером. Наверное, потому, что сестрички были одного поля ягоды, старшая всегда упреждала очередную выходку младшей. И если вдруг, как бы ни с того ни с сего для окружающих, раздавалось негромкое, но внушительное: «Глашка, смотри, получишь!», а в ответ слышалось невинное бормотание: «А че я? А че я? Сразу – Глашка», – то дело было ясное: Александра опять пресекла в зародыше какую-то тайную шкоду младшей сестрицы Глафиры Адамовны.