Читать книгу "Собрание сочинений в десяти томах. Том девятый. Ave Maria"

– С меня и душа хватит, – отвечала Мария, – а ты накрывай на стол. Я обкупнусь и переоденусь мигом.

За обедом Анатолий хвалил тети Нюсин борщ, хвалил котлеты. Заметив при этом, что и его Аннет теперь хорошо готовит. Зная, что он ярый трезвенник, ни Мария, ни тетя Нюся даже не обмолвились о любимом Порто.

Вспомнили Тунизию: форт Джебель-Кебир, Бизерту, город Тунис, воздвигнутый на месте бывшего Карфагена.

– В прошлом году в Тунисе открыли православную церковь Воскресения Христова. Присылали мне приглашение на открытие. А Настя Манштейн[28]28
  Речь идет об Анастасии Александровне Ширинской, в девичестве Манштейн. Она прибыла в Бизерту на кораблях эскадры в пятилетнем возрасте и прожила в Тунизии до самой смерти в 2009 году.


[Закрыть] приглашала еще отдельно, она там у них в старостах бизертинского храма Александра Невского. Замечательный человек, работает в бизертинской гимназии, преподает математику. Да, приглашали меня, а Настю особенно, но я не поехала. Зря. Сейчас бы поехала, но в пустой след мы все горазды каяться.

– Большая церковь в Тунисе? – спросил Анатолий.

– Небольшая, но, писали, очень ладненькая, фактически копия знаменитой русской церкви XII века Покрова-на-Нерли. Когда я была маленькая, мы с мамой и папа́ в том незапамятном 1913 году гостили у маминой старшей сестры тетушки Полины в ее имении во Владимирской губернии. Это она, тетушка Полина, любила повторять: «Уныние, господа, тяжкий грех!» Когда приехали, остановились у самой речки, на низком левом берегу, там была и церковь Покрова-на-Нерли. Речка Нерль – отсюда название знаменитой церкви. Ой, какая милая была речка – берега песчаные, вода прозрачная – я с тети Полиными девчонками мальков пыталась ловить. Ни одного не поймали, но весело было так, что до сих пор помню. А на другом, высоком берегу паслись пятнистые коровы. И у входа в церковь, и внутри было разбросано много сорванной руками травы и полевых цветов, сладко пахло травяным соком. Была Троица, последняя в мирные годы России.

Спать легли рано – завтра ехать в Марсель ни свет ни заря. В постели Мария Александровна все вспоминала свой сон двухлетней давности: старый пирамидальный тополь в дальнем конце их Николаевской усадьбы. Двор в той стороне был почти голый с редкими островками белесого бурьяна на песчаной почве. Перед закатом знойного дня старый тополь отбрасывал особенно длинную отрадную тень, она проходила через всю графскую усадьбу, словно отдаляя настоящее от минувшего, от того, что уже перешагнуло за эту тень и кануло в вечность. Тогда ей приснилось, как за эту самую тень-черту уходят смутно видимые ею толпы: женщины, мужчины, дети, старики, старухи и совсем крохотные младенцы в белых пелеринках безгрешия, словно уплывающие над толпой по воздуху. Тогда она не увидела среди ушедших за черту ни маму, ни сестру Александру.

Мария Александровна прокручивала в памяти давний сон, пока не уснула. Как она и молила Бога, сон приснился ей в эту ночь снова, практически тот же самый сон, только люди в уходящей за черту толпе были другие. Но мамы среди них не было. Наверное, не было и Александры, иначе это бы зацепило ее во сне. «Дай Бог, чтобы и насчет Александры известие Анатолия было ложным, дай Бог!»

Светало поздно, так что поднялись все до света. Тетя Нюся сварила отличный кофе, ранний завтрак был очень хорош.

Выехали своевременно.

– Красивый у вас дом, – сказал Анатолий, когда они отъезжали от виллы Ave Maria. – Сейчас еще темновато, а днем очень красивый – белый с голубым.

– С синим. Это цвета Средиземноморья: белый и синий. Точно так же и у нас в Севастополе. И в Тунизии, ты помнишь?

– По правде говоря, я про Тунизию, кроме форта Джебель-Кебир, ничего не помню. А то, что в городе Тунисе теперь наша православная церковь есть, очень хорошо. Я отцу Лавру, то есть Васе Шкурле, расскажу, он будет радый. Он как раз занимается православными приходами в разных странах.

– Интересуется? – ловко выворачивая руль, спросила Мария Александровна, выезжая с второстепенной на главную дорогу, ведущую в Марсель.

– Как сказать – интересуется? У него работа теперь такая, служение.

– Он что, вроде министра иностранных дел?

– Ну, это я не скажу, может, и министра. Не скажу. Но по миру он много ездит. В прошлом году, например, в Португалии был. Там есть наши приходы.

– Тогда он знает и про церковь Воскресения Христова в Тунисе, – уверенно сказала Мария Александровна, – должен знать.

– Ой, он, Вася, значит, отец Лавр, еще рассказывал, что в той Португалии встречался чи с графиней, чи с маркизой, которая хранительница родового дерева Кутузова, того, что Наполеона прогнал с России.

– Древа. Родового древа. А как ее звать, не помнишь? – глаза Марии загорелись, новость, услышанная ею сейчас от Анатоля, очень взволновала ее. Кто-кто, а уж князь Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов человек для России и русских незабвенный. – Так как ее звали?

– Кажись, Ольга, а фамилию не помню, но не Кутузова.

– Спасибо, тогда тем более имеет смысл… – Мария не договорила, что «имеет смысл», и надолго замолкла.

Мария доставила Анатолия к месту назначения вовремя. Поцеловала троекратно по русскому обычаю. Перекрестила в добрый путь да наказала при этом, чтоб он передавал приветы Аннет, детям, Васе Шкурле и особенно ее названой внучке Тонечке. Мария Александровна сняла из ушей золотые серьги с причудливо гранеными бриллиантами, с пальца левой руки – перстень из того же гарнитура и, протягивая их Анатолию, попросила:

– Пусть Аннет хранит их до шестнадцатилетия Антонины, а там подарит Тонечке от меня.

– Может, сами и подарите? – пытаясь отстранить ее руку с драгоценностями в ладони, сказал Анатолий.

– Нет, шестнадцать лет – это много. Бери. А там как Господь рассудит. Буду жива, найду, что еще добавить. Бери.

Обратный путь дался Марии Александровне легко и радостно. День стоял ясный. Дорога просматривалась далеко-далеко, встречные машины почти не попадались, так что можно было утопить педаль газа и мчаться на большой скорости. Она и сама не знала, куда спешит, но почему-то спешила очень и гнала мощную машину на пределе ее возможностей. Гнала так, как гоняла в молодости.

Следя за дорогой, Мария радовалась тому, что ночной сон с тенью от тополя и с толпой уходящих за черту подтвердил ее уверенность в том, что мама и, наверное, Сашенька живы, и думала обо всем понемножку – о том о сем, с пятое на десятое. Пришел ей на память и вкус Порто, она даже почувствовала во рту сладостное послевкусие. «Сегодня вечером посидим с Нюсей у камина, побалуемся Порто. А почему бы нам не поехать в Португалию? Вон, Вася Шкурла был. Действительно, почему бы и нет? Что я, что Нюся легкие на подъем – сели в машину и поехали, а там дорога покажет, что к чему. Давно пора освежить впечатления. Денек на сборы, и в путь!»

Когда подъезжала к своему бело-синему дому, в груди вдруг пробежал знакомый холодок. Она его слишком хорошо знала – этот вещий холодок опасности.

Открыла ворота, въехала во двор, оставила машину, не загоняя ее в гараж. Поспешила в дом.

– Нюся, мы едем в Португалию! – громко крикнула Мария с порога. – Нюся?! Ты где?!

Нет ответа.

Во дворе ее приветствовал от своего маленького домика смотритель виллы.

– Добрый день, мадам Мари!

– Поль, вы не видели мадам Нюси? – кивнув в ответ на его приветствие, громко спросила Мария.

– Нет, мадам. Наверно, она на берегу, как всегда, собирает водоросли после шторма.

Мария быстро пошла, почти побежала в сторону пляжа.

Тетя Нюся лежала на спине, внизу, у каменной лестницы. Руки ее были согнуты в локтях под прямым углом и почему-то подняты вверх. Плащ свисал с голубого днища их спасательной лодки, а тетя Нюся лежала на влажном темно-сером песке в одном платье.

– Жива?! – крикнула, сбегая вниз по ступенькам, Мария.

– Сломалася… – Голос у тети Нюси был совсем слабый, а лицо перекошено от боли.

Жизнь призывала Марию к немедленному действию. А действие всегда было ее стихией.

XXVIII

Она называла свою автомашину именем собственным – Ласточка и относилась к ней, будто к живому существу и фактическому члену семьи. С тех пор, как Иван подарил Александре бежевую «Победу» с брезентовым верхом, в ее жизнь вошла новая данность, с которой приходилось считаться. Ласточка требовала расходов и времени, но зато давала Александре новую степень свободы, прямо-таки невероятную: ездить в те времена по Москве было одно удовольствие, роскошь! Если сейчас кому сказать, что в конце пятидесятых годов в рабочее время двигалось по нынешней Тверской, например, от Центрального телеграфа и до площади Пушкина в обе стороны не больше двух-трех десятков автомобилей, то вряд ли кто поверит, сидя в нынешних пробках, когда легковые машины идут так плотно, как рыба на нерест, едва не обдирая бока друг другу.

Поезд приходил в начале девятого утра, так что Александра встала ото сна как обычно: под звуки гимна Советского Союза, раздавшиеся из репродуктора на кухне. Анна Карповна любила слушать радио, поэтому репродуктор и висел на кухне: в ее вотчине.

– Катька, вставай в школу! – крикнула Александра после душа и макияжа.

– Какая она тебе Катька? Александра, что за солдафонские манеры! – Этот разговор всегда происходил между Анной Карповной и Александрой, с него, как и с гимна Советского Союза, начиналось всякое будничное утро. По субботам и воскресеньям, чтобы поспать вволю, репродуктор выдергивали из розетки, и гимн не играл.

В тот день была среда, так что и гимн играл, и «Катька, вставай!» огласило не заставленную мягкой мебелью просторную, гулкую квартиру.

Дочь, на удивление, не огрызалась со сна, даже про «школянку» не высказалась в обычном своем духе наподобие того, что пропади она пропадом. Екатерина и позавтракала без фокусов – «это я не буду, это я не хочу». Но что-то крутилось у нее на уме, какая-то тайная мысль морщила ее чистый лобик, и в глаза матери она старалась не смотреть и с каждым бабушкиным предложением «еще налить», «еще намазать» была как-то автоматически согласна.

– Чего-то ты, Катенька, тихая сегодня такая, покладистая, наверное, сон хороший приснился? – спросила бабушка.

– Ага, приснился, – обрадовалась подсказке девочка. – Ежик приснился. Такой хорошенький! Папа держит его хворостиной на дорожке, а я говорю: «Ой, папочка, какой ежик хорошенький. Дай я его поцелую!» Я на коленки перед ежиком – бух, а в это время мама: «Катька, вставай!»

На просторной кухне было чисто и тепло, пахло кофе, который в турке варила для Александры Анна Карповна, хотя сама его не пила. Февральский день за окном набирал свет, с каждыми сутками его становилось все больше и больше. Зима затаилась, ночью было всего минус пять градусов, к утру еще на градус выше, но все понимали, что зима еще покажет свой норов, еще ударят из последних сил настоящие холода, не зря такое ясное небо – солнце на мороз.

– Интересный ты придумала сон и так быстро, – помолчав, сказала Анна Карповна.

– И ничего не придумала! Я про ежика часто вижу.

– Эй, ежик, хочешь, я тебя до школы довезу? – миролюбиво спросила дочь Александра, зная, как любит та прокатиться на автомобиле.

– Хочу! – обрадовалась девочка и побежала в свою комнату за портфелем.

Анна Карповна решительно подошла к Александре вплотную, чтобы сказать что-то заранее обдуманное, очень важное для нее, Анны Карповны, и, на ее взгляд, особенно для Александры. Она даже начала:

– Вот что должна тебе сказать, Александра…

Но тут в коридоре их большой квартиры появилась Катя с портфелем, и Анне Карповне пришлось замолчать.

– Не волнуйся, мамочка, все будет нормально. Я тебе позвоню к концу рабочего дня, – полуобняла мать Александра. – Пока!

– С Богом! – перекрестила выходивших за порог дочь и внучку Анна Карповна и скорбно поджала губы. Ее все-таки очень огорчило, что она не успела сказать дочери того, о чем думала и перед сном, и часов с четырех утра, и что, говоря по правде, в общем-то не укладывалось ни в нотации, ни в предостережения, вообще ни во что не укладывалось, а все выходило как-то боком: вроде правда и вроде не очень, вроде истина и вроде не совсем, если и не ложь, то во всяком случае и очень-очень не полная правда… такое бывает, когда каждый прав по-своему, а жизнь-то у всех одна…

Массивная двухэтажная немецкая[29]29
  В те времена в советских школах учили из иностранных языков только немецкий и французский. Английский едва-едва пробивал себе дорогу, вернее, ему, английскому языку, пробивали дорогу всей своей государственной мощью США и Англия, на правах младшего партнера. Подобно тому, как насаждался доллар, насаждался и английский язык – этим делом занимались не мелочные псевдопрагматики – «купи-продай, что отцы и деды нажили», а весьма умные люди, масштабные, смотрящие в корень, понимающие, что без английского языка и доллар не пойдет тотально, и товары останутся на складах; люди, отдающие себе отчет в том, что язык – великий проводник, распорядитель и созидатель, незаменимый ничем. Так что можно без преувеличения сказать, что самой большой победой США в результате Второй мировой войны явилось то, что немецкий и французский хотя и остались формально языками международного общения, но их почти повсеместно заменил английский язык.
  Только иностранных студентов в США принимали каждый год более 400 тысяч, в СССР их принимали почти в три раза меньше, и все-таки СССР был третьей в мире страной, после США и Франции, по количеству принимаемых иностранных студентов. Руководители СССР всегда придавали большое значение русскому языку как важнейшему политическому, экономическому, идеологическому инструменту, способному проникать в глубины сознания и удерживаться в них долгие годы. Сотни тысяч студентов и курсантов военных училищ выучились в СССР на русском языке, и жизнь показала, что во многих странах они заняли лидирующие позиции и только в XXI веке стали сходить с политической сцены мира.


[Закрыть] спецшкола с высокими венецианскими окнами, в которой когда-то располагалась женская гимназия, была не особенно далеко от их дома и по пути на Курский вокзал.

– Ма, а ты на работу или этого дядьку встречать? – неожиданно спросила молчавшая всю дорогу Катя, и в ее голосе явственно прозвучали враждебные нотки.

– Я на вокзал. И не дядьку, а Адама Сигизмундовича, ясно?! – с ожесточением застигнутого врасплох человека ответила Александра. Она как раз думала об Адаме, воображала поезд, перрон… – Давай, приехали, – остановила она машину, – вон школа.

– Это тебе он Сигимундович, а мне чужой дядька! Иди встречай, я все расскажу папе! – со злыми слезинками в эмалево-синих глазах яростно выкрикнула дочь и выскочила из машины, бросив дверцу полуоткрытой.

– Что ты болтаешь? Дура! – перегибаясь, чтобы закрыть правую дверцу, взвилась Александра.

– Сама такая! – вдруг ответила Катя и перепугалась так, что у нее затряслись губы и ее маленькое личико стало неестественно бледным, затравленным.

Александре некогда было разбираться, она в сердцах захлопнула дверцу и рванула машину с места, а дочь побежала к воротам школы; кажется, сегодня она явилась первой из учеников.

«Наверняка подслушала вчера вечером наши с мамою разговоры, – подумала Александра, направляя автомобиль в правый ряд, – времени у нее до поезда было еще много. – Хотя мы ведь ничего такого вроде и не говорили? Или что-то все же сболтнули? А может, сообразила по нашим заговорщицким интонациям, уловила что-то тайное. Дурочка, знала бы она, кто он ей, этот – Сигимундович!»

Дорога была почти пустая, но все-таки за ней нужно было следить, и Александра с взволнованных размышлений о дочери перешла на более спокойные размышления о том, что она обещала заехать к красивой Нине, а до сих пор так и не заехала и не рассказала ей того, что по телефону не расскажешь, а Нина ждет… Дело было в том, что муж Нины, старый генерал, которому шло к шестидесяти, бывший когда-то начальником Ивана Ивановича, а теперь ставший одним из его заместителей, очень боялся, что его уволят со службы по старости, отправят на пенсию, как многих тогда отправляли. Накануне отъезда Ивана в Севастополь Александра переговорила с ним, и тот пообещал: «Я все сделаю, чтобы его сохранить. Так и передай Нине, пусть не беспокоится. И вообще, шестьдесят лет не возраст для военачальника такого ранга. Михаил Илларионович Кутузов, например, провел Бородинское сражение, когда ему было шестьдесят шесть лет, а через неделю – 16 сентября 1812 года по новому стилю – ему исполнилось шестьдесят семь, и еще год он гнал француза с нашей земли и дальше». Александра часто удивлялась Ивану: вроде он и ничего не читает, и не афиширует никаких своих знаний, а иной раз как выскажется… с цифрами, с датами, с приведением по памяти целых отрывков из высказываний великих, притом в удивительном диапазоне: от злобы дня до древних греков, египетских фараонов и прочая в этом духе. Однажды даже прочел ей краткую лекцию насчет древнего Карфагена, с жизнеописаниями сошедшихся в схватке полководцев: Ганнибала со стороны карфагенян и Сципиона Младшего со стороны римлян.

Александра, конечно, сказала Нине по телефону, что «все будет в порядке», но та жаждала личной встречи, и ей было обещано, но тут навалилось на Александру столько работы, что она никак не могла выкроить время, чтобы заскочить к Нине.

«А ведь она столько для меня сделала! – проезжая по нынешней Тверской мимо величественного дома подруги, подумала Александра. – Даже управлять автомобилем и то научила меня Нина. Надо заскочить обязательно, во что бы то ни стало».

К Курскому вокзалу она подъехала вовремя, к приходу поезда успела выбежать на перрон. Она не знала, в каком вагоне приехал Адам, и поэтому встала у начала перрона, в самом узком месте, где миновать ее незамеченным было невозможно. Открылись двери вагонов, и потекли из них первые пассажиры с чемоданами, баулами, сумками; там же у вагонов уже суетились со своими железными тележками носильщики, но никто не спешил воспользоваться их услугами, народ сходил с поезда небогатый или во всяком случае не желающий разбрасываться деньгами. Только далеко впереди какой-то мужчина в шляпе поставил свой чемодан на тележку носильщика, тот быстро покатил ее вперед, и пассажир в шляпе был вынужден прибавить шагу.

Прицельно оглядывая приехавших, Александра не находила среди них Адама, и это пугало ее с каждой секундой все сильней и сильней.

Блеснуло солнце, стало совсем светло, темные стекла вагонов заиграли, бликуя, удачливый носильщик, на тележке которого стоял единственный чемодан, катил прямо на Александру, и тут она пристально взглянула на мужчину в шляпе и в сером пальто-реглан, увидела, как он быстро шагает вдогонку носильщику, размахивая только правой рукой, а левую держа прижатой вдоль тела, эта походка была ей очень знакома.

– Стой! – преградила Александра путь носильщику и ловко сняла с его тележки чемодан.

– Таньга кто давай? – растерянно спросил молодой носильщик, видимо, совсем недавно пополнивший ряды собратьев своего клана.

Александра быстро сунула в руку носильщика крупную купюру и, пропустив его с пустой тележкой вперед, остановилась лицом к лицу перед мужчиной в серой фетровой шляпе, заломленной с большим изяществом.

Она десятки раз представляла себе эту встречу. И сразу после звонка Ксении, и ночью, и утром за кофе, и даже после того, как «поцапалась» с Екатериной, и по дороге на вокзал, и сейчас, на вокзале. Но чтоб ей предстал такой импозантный красавец? Нет, этого она не ожидала и ожидать не могла. Она даже в кино таких не видела.

– Я расплатилась, – остановила она движение Адама вслед за носильщиком. – Адась, неужели это ты?!

– Вроде, – с растерянной усмешкой сказал Адам.

– Боже мой, ты стал даже выше ростом?!

– Сапожник Арам Гамлетович сшил мне туфли на больших каблуках, у нас такая мода. Да еще плюс шляпа – вот так и получился высокий.

Они одновременно сделали движения навстречу друг другу, но не обнялись, не расцеловались, а только прикоснулись кончиками пальцев к плечам друг друга, как прикасаются к очень дорогим и хрупким предметам.

– Главное – оправдать дорогу, – громко сказала своей спутнице проходившая мимо них пассажирка, навьюченная двумя сумками через плечо, от которых сильно пахло копченой рыбой, и, уже минуя Александру, нечаянно толкнула ее той сумкой, что была у нее со спины. Александра невольно уткнулась в грудь Адаму, а он придержал ее за плечи. Так они простояли секунд тридцать: он, прикасаясь губами к пряди ее волос на ее чистой, вымытой с вечера голове; она, обоняя запах драпа, из которого было сшито его пальто, запах галстука, хлопчатобумажной белой рубашки и едва-едва его тела, которое так дурманило ее в лучшие дни и ночи.

– Откуда ты узнала? – наконец отстраняясь от Александры и беря в правую руку чемодан, спросил Адам.

– По радио передавали.

– По московскому?

– По Голосу Америки.

– А-а, тогда все правильно. Ты не знаешь случайно, где курсы повышения врачей?

– Случайно знаю.

Так, пикируясь, они вышли на привокзальную площадь.

– Надо взять такси.

– Я за такси, – сказала Александра, подходя к своей машине и открывая заднюю дверцу. – Садись вперед, а чемодан брось на заднее сиденье.

– Ловко ты крутишь баранку, – сказал Адам, когда они выехали с привокзальной площади.

Александра ничего не ответила, а потом разговор пошел как-то так тупо, будто у малознакомых людей.

– Как Ксения, дети?

– Нормально. А как твой муж, дочь, мать?

– Нормально.

По полупустому Садовому кольцу они быстро докатили до места. Александра по-хозяйски заехала в открытые ворота длинного массивного здания на спуске от Садового кольца вниз по Баррикадной улице.

– Выходи, приехали, – скомандовала она Адаму.

– А чемодан?

– А чемодан спусти с сиденья вниз, чтоб в глаза не бросался. Ага, вот так, за спинку переднего сиденья.

– Дядя Вася, во-первых, с добрым утром, а во-вторых, пригляди за машиной, – сказала она сторожу, одетому в высокие серые валенки с калошами и в овчинный полушубок.

– А как же, Александра Александровна, для вас всегда рады стараться! – бодро отвечал ей краснолицый сторож неопределенного возраста и даже взял под козырек растопыренной пятерней, отчего чуть не сбил у себя с головы ушанку.

– Вольно! – засмеялась Александра, и сторож заулыбался ей в ответ, сощуривая и без того заплывшие глазки и очень довольный своей шуткой.

– Ты тут своя? – поспевая за Александрой, спросил Адам.

– Своя. Сейчас отведу тебя в деканат, сдам с рук на руки. Потом у меня две пары лекций, а там посмотрим.

– Где-то у них общежитие? У меня есть адрес.

– Разберемся, и с общежитием, и со всем на свете. Если освободишься раньше, жди меня здесь, на втором этаже. Тут и тепло, и буфет днем откроется. Ты ел?

– Да.

– Тогда вперед!

Чтобы упредить расспросы и недоумения, Александра представила в деканате Адама как своего двоюродного брата: фамилия-то у них была одна и не слишком распространенная в России, это тебе не Сандомирско-Домбровский плацдарм.

– Девочки, так что прошу любить и жаловать, – сказала она по поводу Адама девчонкам в деканате. – Хотя любить, пожалуй, лишнее – у него жена очень строгая!

– Волков бояться – в лес не ходить, – ответила за всех смешливая, хорошенькая лаборантка Зоя, сияя ореховыми глазками, которые обычно «пробивали мужиков» с первого взгляда. Прежде Зоя нравилась Александре и веселостью, и плутовскими глазками, и нежным цветом белокожего лица, в особенности высокой шеи, прежде всегда нравилась, а сейчас вдруг показалась развязной и наглой.

Адам все это время смущенно молчал. Он привык к повышенному вниманию прекрасного пола, но здесь что-то его смутило, то ли то, что девушек и молоденьких женщин было в деканате так много, то ли то, что Александра представила его двоюродным братом.

Первую лекцию Александра прочла из рук вон плохо. Запиналась, путалась, забывала то, что прежде у нее от зубов отскакивало.

– Вторая пара отменяется, – неожиданно для самой себя сказала она слушателям после звонка на перемену. – Свободны! – Решение отменить лекцию пришло к ней внезапно, а значит, было верным, она всегда следовала подобным порывам души. Как говаривала в таких случаях сама Александра: «Значит, судьба ведет. Взяла за шкирку и повела».

– Какой у вас брат красивый! – встретила ее в деканате Зоя, которую она уже почти ненавидела. – И фронтовик, и трое детей, и жена молодая. Мы тут анкетку глянули.

– Да-да, все при нем, – как бы рассеянно и глядя в пол, отвечала Александра. – Во сколько он заканчивает?

– В три! – хором ответили ей из глубины большой полутемной комнаты сразу несколько лаборанток разных кафедр.

«Видно, он взволновал весь курятник», – с ехидцей подумала Александра.

– Передай, пусть меня ждет, я успею к трем, – обратилась она к Зое, с которой прежде, как и с другими девчонками-лаборантками, у нее были самые дружеские, свойские отношения. Они знали, что она блестящий детский хирург, фронтовичка, что муж у нее большой генерал, они восхищались ею и в глаза и за глаза, и она, Александра, любила поболтать с ними, посмеяться, а в случае чего, бывало, и заступалась за девочек, хоть перед начальством, хоть перед посторонним обидчиком. – Так передайте – к трем! – повторила Александра, уходя за дверь.

– Передадим. Он за направлением в общагу еще зайдет.

– Что за жаргон, что за общага?! – громко и зло крикнула Александра из-за порога, но не вернулась, а пошла по своим делам.

– Что это, девочки, на нее наехало?! – удивленно спросила за всех маленькая, сутулая лаборантка в круглых очках с толстыми стеклами. – Она же такая хорошая, наша Саша…

Дальше обсуждать Александру Александровну никто не решился. Все молча склонились над бумажками, изображая упорный труд.

– А двоюродные брат и сестра могут быть любовниками? – наконец спросила все та же девочка в очках, которую звали Лидой, видно, интуицией ее Бог не обидел.

Девочки-лаборантки учились кто на старших курсах мединститута, кто в ординатуре, а на курсах подрабатывали.

– Ты, Лидок, чем латынь зубрить день и ночь, лучше бы книжки про любовь читала. Кузен плюс кузина равняется любовь – половина французской литературы из этого сделана, – со знанием предмета сказала Зоя, которая была не только хорошенькая, но еще и начитанная.

Выйдя из здания Всесоюзных курсов повышения квалификации врачей, Александра села в свою машину и поехала к Нине.

Нина встретила ее с распростертыми объятиями и в прямом, и в переносном смысле этих слов.

– А я как раз кофе сварила большую турку – как знала, что ты заявишься.

За кофе на большой генеральской кухне с окном во внутренний двор Александра первым делом рассказала Нине о своем разговоре с Иваном, о его обещании «сохранить» мужа Нины, вспомнила даже про Кутузова, в том смысле, что «шестьдесят лет не возраст» для увольнения опытного и много знающего генерала.

– Как твои сыновья? – спросила Александра.

– Большие, у старшего уже усы растут, скоро окончит школу. Младший тоже вымахал на голову выше меня. Послушай, а чего это ты такая перевернутая? – вдруг внимательно взглянув в лицо подруги, спросила Нина.

– Приехал, – чуть слышно ответила Александра.

– Да ты что! Неужели? Поздравляю!

Нине ничего не нужно было объяснять: ни кто приехал, ни откуда.

– Где он сейчас?

– На курсах повышения. К трем я должна заехать за ним.

Подруги замолчали, и не потому, что говорить им было нечего, а потому, что хотелось сказать слишком многое. А нужно ли? Вот вопрос. Наверное, все-таки говорить не о чем, и так все понятно.

– Ты дашь мне ключи от своей дачи? – не глядя Нине в лицо, кося глазами, спросила Александра.

– Саша, что за вопрос? Айн момент! Скоро Нина вернулась с ключами и положила их на стол перед подругой.

– Большой ключ от дома, маленький от сарайчика – там дрова, топор. Дом вымерз за зиму. Ты когда-нибудь управлялась с печкой?

– На фронте. А так, нет. Даже в «дворницкой» у нас с мамой было паровое отопление.

– Ничего, управишься. А он рукастый?

– Какой же хирург не рукастый?

– А-а, наверное. Время есть, сиди, я тебе все соберу честь честью – вроде приданого, – засмеялась Нина, уходя в глубину квартиры. Провожая ее взглядом, Александра не могла не обратить внимания, как красиво ступает Нина, как величественно несет свое прогибающееся в такт шагам, чуть-чуть располневшее и такое ухоженное тело. «Ей к сорока, как и мне, – подумала Александра, – она в расцвете зрелой женственности. Она завидует мне белой завистью – это правда…»

Александра прошла в коридор к телефону, позвонить маме. В те времена почти у всех телефон почему-то стоял в коридоре, люди, видимо, еще не были приучены к комфорту, а телефонные звонки раздавались очень редко – и телефонов было мало, и звонили, как правило, только по делу.

– Ма, привет! У меня? Все в порядке. Да, встретила и сдала его на курсы. Да, общежитие есть. Ма, я звоню сказать, что сегодня у меня ночное дежурство. Все, пока! – и Александра бросила трубку, как раскаленную.

XXIX

Узкая, непривычно гладкая и чистая от снега асфальтированная дорога, разделенная посередине свежей белой полосой, замысловато петляла среди соснового леса.

– Чего она так петляет? Прямо не могли проложить, – досадливо сказал Адам.

– Я слышала, нарочно так проложили, чтоб хуже простреливалась.

– Зачем ее простреливать? Теодолитом, что ли? – с нажимом спросил Адам.

– Винтовкой. В этой местности живет много всяких шишек. О безопасности начальства всегда кто-то заботится. Да и испокон веков это была царская дорога на Звенигород.

– И повороты крутые, а ты гонишь!

– Гнать здесь полагается.

– Ну, ты, я вижу, все знаешь, – усмехнулся Адам. Ему было непривычно видеть Александру за рулем. И вообще он еще не освоился ни с Москвой, ни с Александрой, поэтому и разговор у них шел такой пустой, а ведь не виделись почти десять лет, и вроде было, о чем поговорить… Но оба пока не спешили раскрываться навстречу друг другу. Присматривались. Сказать: принюхивались – было бы и слишком грубо, и не по существу, поскольку весь салон автомобиля благоухал «Шанелью № 5». У Нины всегда были в запасе эти духи, она и помазала Александре чуть-чуть за ушами, чуть-чуть волосы, чуть-чуть шею, но в закрытом пространстве автомобиля этого вполне хватало, чтобы подавлять все другие запахи. Стойкий запах духов угнетал Адама и вызывал в нем подспудное раздражение, у него даже голова начала болеть, чего с ним давно не случалось.

– Можно, я приоткрою окошко? – спросил Адам.

– Конечно, приоткрой. Жарко тебе?

– Ну-у, как сказать… душновато.

Сама Александра, во-первых, любила запах «Шанели № 5», а во-вторых, что называется, принюхалась к себе – свое на то и свое, что его не чувствуешь как бремя, а чаще всего просто вообще не замечаешь.

Скоро с правой стороны показались заснеженные поля, а за искрящимися под солнцем белыми с синевой полями Александра повернула направо, на проселочную дорогу, на удивление вполне проезжую, видно, совсем недавно чищенную, еще рифленую свежими следами гусениц, наверное, тракторист жил где-то в одном из бревенчатых домов, проплывающих с левой стороны.

– И какие это шишкари живут в таких хибарах? – насмешливо спросил Адам.

– Не-е, шишкари там, в глубине леса, а это деревенька Жуковка, ну и по ее имени все окрестности так называются.

– В честь маршала Жукова?

– Нет. В честь лесного урочища – Жуковка. Нина у меня от скуки краевед, она все про эту деревеньку знает. Я тебя познакомлю. Будет интересно – расспросишь.

– Зачем мне чужая деревенька, а ваши шишкари – тем более, – равнодушно сказал Адам, которому полегчало с приоткрытым окошком. – Будь они трижды великолепны!

Машина катила к правому берегу Москвы-реки, туда, где на фоне ярко-голубого высокого неба стояли черной стеной высокие деревья. Александра знала, что эти деревья – аллея вековых лип, милостью Божией благополучно пережившая пока все напасти XX века, до конца которого было не далеко и все еще могло случиться с этими замечательными липами, которые способны жить-поживать и двести, и триста лет. И с домишками деревни, и с аллеею вековых лип, и со всей округой было у Александры связано много радостного, пронзительного, такого, что не забывается женщинами никогда.

Наконец подъехали к старенькому, обшитому обрезной доской внахлест, когда-то голубому, а теперь облезлому дому Нины. Строго говоря, это был не дом Нины, а дом ее мужа, который достался ему от матери, к дому прилегал, на правах собственности, даже не огороженный участок в четверть гектара, на котором рос бурьян, и все это торжественно именовалось: «дача в Жуковке».