Читать книгу "Целитель. Новый путь"

– Ну, как всегда! – заулыбалась женщина успокоенно.

– Работа у вашего батюшки такая, – степенно вымолвил охранник. – Ответственная!

Помахивая сумочкой, Наталья заторопилась к дому по дорожке – выпавший ночью снежок Макарыч вымел до последней крупинки.

Одноэтажная дача не поражала архитектурными изысками – дом как дом, отягощенный временем и не обремененный «всеми удобствами». Зато воздух какой – не надышишься! И где тут осины, не ясно, сплошь елки да сосны. Летом дух хвойный до того крепок, что хоть в банки его закатывай. Откупоришь зимою – и вдыхай…

Из прохладных сеней Наталья шагнула в натопленную гостиную. Круглая голландская печь, выложенная изразцами, гудела как домна, испуская тепло. Размеренно отмахивал секунды маятник напольных часов. Старинный механизм вздохнул сипло, как будто привечая дочку хозяина, и поплыли медные, с оттяжечкой, удары. Дом-м… Дом-м… Дом-м‑м…

Молодая женщина не успела заскучать в тишине и покое – подъехал кортеж. Гаишная машина, покрякав напоследок, отъехала дальше по улице, пропуская в ворота громадный «ЗиЛ» с зеленоватыми пуленепробиваемыми стеклами и черную «Волгу» сопровождения. Шустрые ребята из кагэбэшной «девятки» мигом все проверили, и отец в расстегнутом пальто, поправляя шапку «пирожок», зашагал к дому.

Хлопнула дверь, и разнесся гулкий голос:

– Наташка, здорово!

– Привет ответственным работникам!

Романов хохотнул, скидывая пальто.

– Ты одна?

– Лёва завтра обещал подъехать, у них там опять аврал… – Натальины губы тронулись в изгиб: – Поздравляю, папочка, быть тебе дедушкой!

– Да ты что! – расцвел «хозяин Ленинграда». – Ну, молодцы какие! А кто – гаврик или гаврица?

– Вроде мальчик.

– Внук – это хорошо… Но я и на внучку согласен. Привык к девчонкам! Хе-хе…

– Ой, папочка, чуть не забыла… – Вскочив с кресла, Наталья порылась в сумочке и выудила письмо. – Это тебе!

– Мне? – Легкое замешательство собрало морщинки на челе первого секретаря обкома. – От кого?

– Ой! Вот балда, я даже не спросила, как его зовут!

Волнуясь, дочь передала отцу подробности утрешнего происшествия. Романов опасливо взял в руки пакет.

– Ла-адно, разберемся! – Улыбнувшись с натужной веселостью, он бодро поинтересовался: – Ужинать будешь?

– За себя и за того парня! – развеселилась Наталья.

В начале первого она покинула спальню, чтобы попить, и заметила полосу приглушенного света, тянувшуюся из кабинета. Приблизившись на цыпочках, женщина переступила порог, кутаясь в теплый халат.

Отец раскинулся в мякоти кресла, накинув плед. В руке он держал несколько листков желтоватой писчей бумаги с набитым текстом. Листки подрагивали.

– Ты чего не спишь? – громко зашептала Наталья.

– Разбираюсь, – хмыкнул Романов, откидываясь на спинку, и возбужденно тряхнул письмом. – Это как у моряков лоция! Я теперь обойду все рифы и мели, Наташка! А вражин-то у меня, а вражин… Целый список!

– И что теперь делать? – Голос у дочери заметно упадал.

– Расти, Наташка, расти! – молодо рассмеялся отец. – Как та улитка на склоне: «Вверх, вверх, до самых высот!»

Глава 7

Суббота 8 ноября 1975 года, поздно вечером

Рига, борт БПК «Сторожевой»

Валерий Саблин прерывисто вздохнул и рукою отер лицо. Пальцы ощутимо дрожали, но в темном кинозале не разглядишь слабину. Глядя на экран, где усатый боцман с броненосца «Потемкин» грозил «ахвицерам»[31]31
  Как утверждают очевидцы, в тот вечер демонстрировался вовсе не «Броненосец «Потемкин», но в данном случае автор придерживается официальной версии.


[Закрыть], Валерий неслышно выдохнул:

– Пора!

Оставив за спиной тихо стрекочущую черноту, пронизанную лучом киноустановки и матросским говором, он выскользнул за дверь.

Увалень вахтенный потянулся во фрунт и гаркнул:

– Товарищ капитан третьего ранга!..

– Тише ты! – цыкнул на него Саблин. – Ну и глотка у тебя, Сивков.

Матрос гордо улыбнулся, загудев:

– Так точно!

Замполит не особо углублялся в стальные недра корабля, соратник скучал рядом – старший матрос Шеин, библиотекарь, художник-оформитель и киномеханик в одном лице.

– Саня, привет, – бросил Валерий, пригибаясь под гудящей трубой.

– Здравия желаю! – живо отозвался Шеин. Оставаясь в душе человеком глубоко штатским, он находил особое очарование в уставных фразочках.

– Сегодня, Саня! – выговорил Саблин непослушными губами. – Сегодня! Промедление смерти подобно. И день, день какой!

«Очень удачно наметилось докование в Лиепае, – запульсировала юркая мыслишка, – половина офицеров в отпуске! Ни старпома нету, ни парторга…»

– Ну-у… да, прям «Аврора» в октябре, – согласился киномеханик, нервно барабаня по жестяной банке с пленкой. Одно дело – болтать о революции, и совсем другое – быть революционером. – С‑слушайте… Я только с‑сейчас понял… Так вы специально, что ли, из командиров в замполиты подались?

– Что ли, – кивнул Валерий. Глаза его возбужденно блестели, а кончики губ то и дело вздрагивали, словно не решаясь улыбнуться. – Надо было кончать с теорией и становиться практиком. А лучше корабля, думаю, трибуны не найдешь! Да и Балтийское самое подходящее из морей – оно же в центре Европы… Ты готов?

– Так точно! – с удовольствием отчеканил Шеин.

– Тогда ступай на пост гидроакустиков. План действий: идем на Кронштадт, а потом в Ленинград – город трех революций. Пора нам, Саня, четвертую затеять!

Печатая шаг, лишь бы сбить противную дрожь, Саблин промаршировал к каюте командира корабля и постучался. Глухо донеслось приглашение войти.

– Товарищ капитан второго ранга! – четко обратился замполит, переступив высокий комингс. – Разрешите доложить!

Анатолий Потульный посмотрел на него с легким удивлением.

– Отчего вдруг такая армейщина, Валерий Михалыч? – добродушно проворчал он, накидывая китель. – Ладно, докладывай.

– В помещении поста гидроакустиков мною замечены страшные беспорядки!

– Что именно? – зарычал кавторанг.

– Я прошу вас пройти и посмотреть. Словами это не передать!

– Ч‑черт бы их… – Командир корабля, на ходу застегивая китель, ринулся вон, на нижнюю палубу, к носовой выгородке.

Не замечая бледного Шеина, Потульный ссыпался по трапу на пост, и библиотекарь тут же захлопнул дверь.

– Молодец! – Замполит протянул Сане пистолет. – Держи. Никого не впускать, никого не выпускать.

– Есть!

Разгоряченный первым успехом, Саблин взлетел по трапу на верхнюю палубу. Ночь опустилась глухая и беззвездная, придавливая Ригу и Балтику ватным одеялом туч. Тусклые россыпи городских огней двоились, отражаясь в мутном зеркале Даугавы. Мелкие речные волнишки бессильно плескали о борт корабля, тужась раскачать его, но «Сторожевой» чернел недвижной твердыней, как скалистый остров.

Рядом с БПК грузно качалась швартовая бочка, а чуть дальше вытягивалась длиннотелая подлодка Б‑49. И будто еще что-то застит блеклые искры на гребешках волн… Рыбачий баркас?

Валерий коротко засмеялся. Какие только глупости не лезут в голову! «Это все от нервов!» – любимый диагноз женушки.

– Все будет хорошо, Ниночка, – прошептал замполит.

Недаром же Ленин одно время носил псевдоним «Саблин». Это ли не провозвестие удачи?

Торопливо поднявшись на ходовой мостик, словно обгоняя тревоги и сомнения, Валерий врубил внутрикорабельную трансляцию. Через секунду по отсекам разнесся его голос, порченный помехами:

– Офицерскому и мичманскому составу собраться в кают-компании!

Взбудораженные срочным сбором, офицеры гомонили, делясь сомнениями и догадками. Саблин вошел, и все стихли, будто ученики при виде строгого учителя.

– А где командир? – поднял брови старлей Фирсов, недавно избранный комсоргом.

– Командир приболел, лежит в своей каюте, и… Он нас поддерживает! Вот, поручил выступить перед вами. – Внешне замполит сохранял спокойствие, лишь голос подрагивал, грозя сорваться в крик: – Я собрал вас, чтобы сообщить: наш корабль поднимет сегодня флаг грядущей коммунистической революции! Мы пойдем в Кронштадт, где выступим по Центральному телевидению. Нас должна услышать вся страна! Я тут набросал… – он развернул исчерканный листок и зачитал в позванивавшей тишине: – «Руководство партии и советского правительства изменило принципам революции. Нет свободы и справедливости. Единственный выход – новая коммунистическая революция. Какой класс будет гегемоном коммунистической революции? Это будет класс трудовой рабоче-крестьянской интеллигенции…»

Ошеломленные, совершенно сбитые с толку офицеры и мичманы молчали, слушая и не веря. Первым выступил лейтенант Дудник.

– Правильно! – вылетело из него, брызжа восторгом. – На свалку истории ихний госаппарат! И выборы на помойку!

– Горячо поддерживаю и одобряю, – ухмыльнулся лейтенант Вавилкин.

Фирсов мрачно покосился на лейтенантскую фронду и выговорил, цедя слова:

– Это не наш метод, товарищ замполит. Я тоже вижу казнокрадство, ложь и лицемерие, но… бунт на корабле?! До вас хоть доходит, на что обрекаете экипаж? Весь штатный боекомплект сдан на берег!

– Мы не собираемся ни с кем воевать, комсорг! – резко ответил Саблин.

– Так с вами соберутся! – перекосился в запале старлей. – Или вы думаете, что «Сторожевой» действительно оставят в покое? Да разбомбят к чертовой бабушке, стоит только в море выйти!

– Кто-то еще желает высказаться? – Замполит чуточку надменно вскинул подбородок.

– Толковали о коммунизме, каптри, а сами идете на измену, как Власов? – враждебно загнул командир БЧ‑1 Банев, в упор глядя на Валерия. – Никакая это не революция, а обыкновенная измена Родине!

– Наше выступление не есть предательство, – экспрессивно затараторил Саблин, – а чисто политическое, прогрессивное выступление! Родину предадут те, кто будет против нас!

– Бей власовца! – вынесся крик из толпы, и несколько офицеров качнулись в сторону замполита.

– Стоять! – Валерий проворно отступил, выхватывая табельный «макаров» и паля в подволок. Сухой хлопок выстрела откачнул людей. – Назад! Все матросы – со мной, а кто из вас готов послужить делу революции? Проголосуем! Нас тут двадцать шесть человек. Вон шашки на столе! – мотнул он стволом. – Выбравший белую – пойдет с нами до кронштадтского рейда. Тех, кто с черной, запрем. Голосуйте!

Момент истины испортил Саня Шеин. Он ворвался в кают-компанию, размахивая «стечкиным», и завопил:

– Товарищ замполит! Там…

– Что? – каркнул Саблин.

– Старшина Поспелов и матрос Нобиев…

– Ну?!

– Они командира выпускают! – заблажил библиотекарь.

Два выстрела в пол задержали порыв офицеров с черными шашками.

– Ты зачем ему пистолет дал? – заорал Банев, отступая. – Это же преступление!

– Он без патронов! – отрезал Саблин, и на битом лице Шеина, поверх зреющих синяков, проступила обида. – Товарищи, да поймите же! На кронштадтском рейде мы будем не одни, выступление поддержат простые ленинградцы и моряки военно-морской базы! А за Ленинградом – и вся страна!

– Размечтался! – Насмешливый женский голос ударил хлесткой плетью.

Замполит резко обернулся. В паре шагов от него стояла высокая, стройная девушка, затянутая в черный комбинезон. Ее смуглое лицо выглядело бесстрастным, как у индейского воина. Иссиня-черные волосы, стянутые в пышный «хвост», усиливали это впечатление, а бесшумный пистолет, который девушка держала двумя руками, выглядел заключительным штрихом к портрету воительницы.

– Кто? – хрипло вскрикнул Саблин, чуя подступающую бездну.

– Капитан Исаева, – холодно представилась девушка. – Ка-Гэ-Бэ. Вы арестованы, товарищ Саблин.

Общий вздох дважды потрясенных людей пронесся затхлым ветерком. Неприметные парни в черных комбезах бесшумно шагнули в кают-компанию.

– Руки!

Замполит потерянно, с детским огорчением глянул на щелкнувшие наручники, сковавшие его запястья, и качнул головой. За какой-то час он вознесся в немыслимую высь… И сверзился на жестокие камни.

«Судьба…»

Мощно загудел трап, и за молчаливыми оперативниками замаячил командир корабля. Дергая губами от ярости, он перешагнул комингс – и сразу успокоился. Сгорбился устало, оглядел Саблина с кротким недоумением в глазах.

– Советский офицер… – протянул кавторанг надтреснуто, с больным дребезгом в голосе. – Тебя на Северном флоте в командиры корабля прочили. Нет, ты подал рапорт на поступление… Выучился на замполита, молодец. Зачем? Чтобы сегодня флот опозорить? Ну, не понимаю я! – застонал Потульный. – Что, что тебе в голову ударило, что толкнуло на это? Объясни! Не трибуналу, нам! Своим товарищам!

– Что меня толкнуло на это? – На губах Саблина загуляла мечтательная улыбка, словно за переборками и палубами ему одному мерещились прекрасные дали. – Любовь к жизни. Я имею в виду не жизнь сытого мещанина, а жизнь светлую, честную, которая вызывает искреннюю радость… – Замполит сжал кулачки. – Мною руководило только одно желание – сделать, что в моих силах, чтобы народ наш, хороший, могучий народ Родины нашей, разбудить от политической спячки![32]32
  Подлинные слова В. Саблина.


[Закрыть]

– Да?! – восстал Шеин. – А почему ж вы тогда так хитро фильмы подбирали, чтоб только недостатки показывать? А?! В кубрике об одном и том же терендели: все у нас плохо, сплошная брехня, справедливости никакой! Вот и зас… загадили мозги братишкам! Уже до того дошло, что на боевых постах брагу варят!

– Прозрел! – хохотнул Фирсов.

– Последнее слово, Валерий Михалыч. – Ровный голос Потульного нагонял холод.

– Я продолжаю верить в то, – мягко улыбнулся Саблин, глядя поверх голов, – что революция всегда побеждает…

– Я тоже верю в это, – перебила его Исаева. – Но не вам, отчаявшемуся идеалисту, будить народ. На выход!

Валерий послушно шагнул к дверям. Уже поставив ногу на комингс, он обернулся:

– Прощайте, ребята! Не поминайте лихом!

Экипаж безмолствовал.

Понедельник 10 ноября 1975 года, вечер

Первомайск, улица Карла Либкнехта

– Да не очень-то он и тяжелый, – прокряхтел Ромуальдыч, перехватываясь. – Вона, телик у меня, тот да – весит, как чугуняка! Куда ставить?

– Сюда давайте, – засуетился я, задвигая стул между толстых тумб стола. – Системнику на полу самое место.

Вайткус присел, осторожно опуская ящик. «Персональная микроЭВМ «Коминтерн‑1» – было намалевано на картоне синим по белому. А ниже: «Курский завод «Счётмаш».

– Гордись! – торжественно изрёк Арсений Ромуальдович.

– Гордюсь, – поковеркал я родную речь, любовно оглаживая белый пластмассовый корпус монитора.

– Будешь… как етто ты выразился… Линковать?

– Потом, – махнул я рукой. – У меня вон, второй модем еще не собран, а надо срочно программу дописывать.

Директор Центра закивал понимающе, сказав вполголоса:

– Етто хорошо, когда часов в сутках не хватает.

– Хорошо-то хорошо, – вздохнул я обреченно, – а только опять мне придется до вечера куковать…

– Ну, давай, кукуй! – хохотнул Ромуальдыч. – А я пока станок до ума доведу. Смотри, не закрой меня!

– Ладно!

Дослушав, как Вайткус бодро печатает шаг, я задумчиво поцокал ногтями по панели модема. Шмыгнув носом в манере Брюса Ли, воззрился на стол. Писать? Или паять?

– Ваять, – буркнул я и включил паяльник в розетку.

В десятом часу я погасил свет и закрыл кабинет, глянув за раздернутые шторы, будто на прощанье. В окошке Наташиной квартиры теплел уютный свет, размалевывая занавески в розовые тона. Зайти бы в гости, вздохнул я, да уж больно порывиста хозяйка – и усадит, и уложит…

Прислушавшись, я спустился вниз, в мастерскую. Там попахивало бензином, а на высоком потолке злобно гудела неоновая лампа, мигая пробоем.

В углу пластался наш единственный станок, старичок токарный. Его облупленная станина седела зачищенным металлом.

– Вроде отцентровал, – неспешно осветил Ромуальдыч, обстоятельно утирая руки ветошью. – Етта… План-шайбу проточил и… на шпинделе тож. Жить будет! – Он метко зашвырнул ветошь в ящик. – Чайку?

– Да нет, наверное.

– А с пирожочками? – проявил Вайткус коварство.

– Сдаюсь, – вздохнул я, присаживаясь к верстаку.

Хохотнув, директор плеснул крепкий чай в алюминиевые кружки. В их мятые ручки кто-то заботливый вставил бутылочные пробки – армейская традиция.

– Слухал вчера Би-Би-Си. – Ромуальдыч развернул газетку, выставляя пирожки с румяной корочкой. – Какой-то лишенец из перебежчиков полчаса нудил о свободе и правах человека… Слухал, нет?

– Как можно? Комсомольцы не слухают вражеские «голоса»!

– Да иди ты… – добродушно отмахнулся Вайткус. – Нет, они, конечно, враги, но вопросы задают… – Он покрутил рукой. – С подвыповывертом!

– Это для мещан вопросы. – Я храбро кусанул пирожок. – М‑м… С яблочком! – Отпив чайку, развил тему: – А мещане по определению не умеют хорошо мыслить.

– Во‑она как… – потянул Ромуальдыч. – Ну а ты сам как мыслишь? Согласись, Мишаня, – свободы у нас слишком мало, а у них там – слишком много. Дисбаланс, однако!

– Согласен, – важно кивнул «Мишаня». – А, по Марксу говоря, для чего и от чего она – там? Ведь фигня же получается! Освобождают пипл от долга, от обязанностей, от химеры совести… Зато все права – нате! И в сумме получается огромная толпа индивидуалистов, одиночек с раздутым «эго». Вопрос: для чего? А чтоб было проще массами рулить! По-моему, так. Зря они, что ли, со своей демократией носятся, как дурак с писаной торбой? В толпе инстинкт превыше всего! Чабан с парой овчарок легко справляется со стадом, уводя баранов, куда ему надо – хоть на пастбище, хоть на убой…

– Етта… – Вайткус шибко почесал в затылке. – Интересно рассуждаешь. Но мы-то другие, у нас без буржуинства! А демократия в дефиците, как туалетная бумага. Ходил на выборы? И каково оно – избирать одного кандидата из одного?

– Да я разве спорю… – Рука сама потянулась за вторым пирожком. – Нам не хватает демократии и свободы, надо бы их прибавить. Вот только… – Я задумчиво поглощал выпечку, а Вайткус внимательно следил за мной. – Вот только не вычтем ли мы тогда братство? Мы все – товарищи, пока не обдышимся свободой. «Демократии нам! – заблеем. – Правов человека, да побольше!» Сами не заметим, как общество разлезется по лоскуткам, по ниточкам, а индивидуям товарищество ни к чему. Да они и словей таких не знают, всё «господами» обзываются… Хм. Чуть не забыл одно отягчающее обстоятельство – деньги. Когда все продается и покупается, не до равенства и братства… – я фыркнул. – Выступаю, как политинформатор! Так ведь правда…

– Етта… – глубокомысленно заявил Ромуальдыч. – Зерно есть. Всё хорошо в меру – и по уму. Я как считаю? Хочешь за бугор свалить? Уматывай! Только сначала выплати государству за обучение в вузе. Всё, до копейки! В заднице свербит от свободы слова? А ну-ка, сдай свою эпохалку в Главлит, пущай проверят! Правду накропал? Молодец, возьми с полки пирожок с котятами! Набрехал, как Солженицын? Так засунь свой шедевр… сам знаешь куда! Баланс нужен. И дисциплина.

– О! – поднял я палец. – Золотые слова. Пошли, товарищ директор? А то мама будет ворчать.

– А на меня – Ирмочка! – засмеялся Вайткус. – Пошли!

Щелкнул выключатель, впуская тьму. С податливым лязгом прижалась дверь. Я обернулся, глядя на окна верхнего этажа, отразившие неживой свет фонарей. А еще выше вкатилась луна, небесный колобок.

– Я от Моссада ушел, – забормотал тихонько, – я от ЦРУ ушел, а от тебя, КГБ, и подавно уйду…

Среда 12 ноября 1975 года, утро

Первомайск, улица Чкалова

– Сетка! – Изин вопль заметался по гулкому спортзалу, пуская перепуганные эхо.

– Очко! – запрыгали болельщики. – Очко!

Словно разбуженное криками, выглянуло солнце. Тусклый рассеянный свет, сочившийся в огромные окна, забранные частой решеткой, плавно усилил накал, проявился квадратами сияния – шведская стенка заиграла желтым лаком.

Тиныч дунул в свисток и указал на нашу команду:

– Подача!

Я возбужденно подсигивал на носочках, как боксер на ринге, перейдя на место нападающего. Возбужденное топтание игроков пересыпалось короткими взвизгами кедов по площадке.

– Алка, подавай!

Алла, наш кудрявый комсорг, мощно «пробила до пола» – мяч, крутясь ядром, ударился кожаным боком. Аут! Защитники по ту сторону сетки дернулись, да поздно.

– Гаси! – взлетел одинокий голос.

– Да чё гасить?! Всё…

Свисток просверлил воздух за мгновенье до звонка. Команды, медленно остывая, смешались. Слышались возгласы:

– Алка, ну ты вообще! Как из пушки!

– Бац-бац, и мимо!

– Да это Паха зевнул.

– А чё сразу Паха?

– А чё, нет, что ли?

– Ой, да перестаньте вы! Как бы он достал? Ты с места на два метра подпрыгнешь?

– А чё я‑то?

– Ви-и а зэ чэмпионс, май фре-ендс!

Тиныч хмыкнул, принимая мяч.

– Шевелись, чемпионы, обед стынет!

Я первым шмыгнул к выходу, в миллиметре разойдясь с Инной. Всей кожей уловив живое тепло, поймал, как брошенный цветок, нежный взгляд. Воистину, есть моменты, ради которых стоит жить!

Пока разгоряченная толпа мальчишек, галдя и гогоча, ломилась в высокие двери раздевалки, я, голый и босый, прошлепал в душевую. Журчащие струи хлестнули по плечам, окатили теплой влагой, и я выцепил скользкий обмылок со ржавой жестяной полочки. Решетка вентиляции под потолком донесла девичье ойканье – слышимость была хорошая.

– Вот кто постоянно коврики убирает! – слетело глухое Ритино ворчанье. – Убила бы. И так скользко, а они еще…

– Девчонки, девчонки! Давайте в темпе! – воскликнула Маша. – А то опять поесть не успеем!

– Житие мое… – вздохнула Светланка.

Свистящее шипение струй перечеркнуло высокие звонкие голоса.

На пороге душевой нарисовался распаренный Паша Почтарь – замер в позе сутулого Давида, только рукой придерживал не пращу, а полотенце.

– Миха, так нечестно! – поднял он крик с неподдельным возмущением. – Это мое место!

– Ваша лошадь тихо ходит, – фыркнул я, торопливо намыливаясь.

– Мон шер Поль, – манерно выговорил Зенков, щелкая самодельными шлепанцами, – наверное, вандалы спёрли мемориальную доску с вашей персональной кабинки!

– Да я там всегда мылся… – затрепыхался Пашка.

– Всё-всё, – миролюбиво сказал я, прикручивая оба крана, – ухожу!

Запнувшись о порожек, чуть не выстелился хилый Изя.

– Обожаю голых мужчин! – ухмыльнулся он, совершив пируэт на мокром кафельном полу. – Голых греков!

– Ой, Изя, не преувеличивай! – опал озорной голосок Альбины, теряясь за веселым шумством.

Динавицер смешно приосанился, выпячивая ребра, и крикнул:

– Спинку потереть?

Что мелкому нахалу ответили девушки, я не расслышал – обтершись цветастым китайским полотенцем с аляповатыми розами, спешно облачался. Даже большая перемена коротка, если длинна очередь в столовую, – гласит школьная мудрость.

Мне повезло – передо мной стояло всего трое шестиклассников, жадно принюхавшихся к упоительным парным запахам. Очередники подозрительно косились на меня, но им тоже подфартило – я против дедовщины. К тому же с Тасей-Харей не забалуешь – у нашей поварихи не только внешность, но и нрав, как у фрекен Бок.

– Здрасьте, Таисия Харитоновна, – сказал я бархатным голосом. – Мне, пожалуйста, пюре с котлетой и чай с рогаликом… Нет, давайте лучше с рожком!

– Не хватает, што ли? – прогудела «домомучительница» сочувственно, пока ее толстые красные руки ловко накладывали и наливали.

– Похудеть боюсь, – мило улыбнулся я, вызывая у Таси-Хари положительную реакцию.

Десять минут до звонка! Порядок…

Устроившись за столом у окошка, я умолотил толчонку с поджаристой котлетой и развел чайную церемонию.

Внезапно пахнуло знакомыми духами, махнуло восхитительно коротким подолом школьного платья, и напротив устроилась Рита.

– Приятного аппетита! – улыбнулась она обворожительно, помешивая ложечкой горячее какао.

– Дать половинку? – сказал я, разламывая рожок с повидлом.

– Кушай, кушай! – Девушка отхлебнула из стакана. – А мне не хочется. Инка вообще не придет – ей сказали, что у нее толстая талия!

– Балда мелкая, – вынес я вердикт.

Сулима хихикнула, отпила какао, и на ее лицо легло задумчивое выражение.

– Миша… – негромко начала она. – А ты Инку… любишь по-настоящему?

Я внимательно посмотрел на девушку – черные глаза отразили мой взгляд.

– Знать бы еще, что это за зверь такой – настоящая любовь… – Слова из меня выдавливались медленно, осторожно, чтобы и Риту не задеть, и не солгать. – «Влюбленный болен, он неисцелим!»

Сулима опустила глаза, перебирая пальцами стакан, словно обжигаясь остывшим шоколадом.

– Знаешь, что мне нравится? – невесело улыбнулась она. – Ты только со мной бываешь откровенным. Это приятно. А ты… рассказывал Инке… Ну, что тебя ищут?

– Нет, – мотнул я головой, испытывая тоскливые жимы и оттого раздражаясь. – Ни Инне, ни Насте, ни маме. Хватит и того, что я тебя впутал во все эти жмурки с догонялками!

– Я сама впуталась! – блеснула зубками Рита и оглянулась на соседний столик, за которым Изя давился котлетой.

– Жуй, жуй хорошо! – наставляла его Альбина. – Не глотай, как удав!

Динавицер смешливо хрюкнул. Дюха, шествуя мимо, хлопнул его по узкому плечу:

– Счастливой охоты, мудрый Каа!

– А ты куда это собрался, а? – затянула Зиночка, встряхивая влажными волосами.

– Домой! – вытаращился Андрей и добавил поспешно, полыхнув румянцем: – С тобой!

– Какое – домой? Нам на «Автодело» еще!

Лицо у Жукова малость вытянулось.

– Да?.. – промямлил он и мигом расхрабрился, выпалив: – Тогда я тебя на урок провожу!

Тимоша милостиво позволила отобрать у нее портфель.

– Ой, звонок скоро! – подхватилась Альбина. – Изя, быстрее давай!

– Да иду, иду… – проворчал Динавицер, слушая, как стихает торопливое стаккато каблучков. – Поесть спокойно не дадут…

– Пошли? – гибко поднялась Рита.

– Пошли, – сказал я.

Звонок догнал нас на лестнице, и мы прибавили шагу.

Автодело у нас вел Иван Васильевич Гришко, но все звали его Василием Ивановичем – уж больно на Чапая похож. И прокуренные казацкие усы, и пышный чуб, и смешинка во взгляде, отчего от уголков глаз разбегались лукавые радианты морщинок.

Гришко что-то чиркал в классном журнале, а все, как обычно, липли к громадному «наглядному пособию» – настоящему «ГАЗу‑51», правда, без кабины, капота и кузова. Зато все внутренности видны.

– Василий Иваныч! – воззвала Маша, примерно задирая руку.

– Что, Анка? – откликнулся учитель, не поднимая головы.

– А вождение когда?

– Вождение? – повторил Гришко рассеянно. – Весной вождение…

– У‑у‑у…

– Василий Иванович! – бойко воскликнул Изя, пробираясь на место.

– Что, Петька?

– А чё не сейчас?

– Сначала – матчасть, – весомо сказал Иван Васильевич, захлопывая журнал. – Так, все тут?

– Все! – прокатилось по классу.

– Раз все, то за мной – шагом марш! – Учитель решительно направился к двери.

– Чё, вождение?! – подскочил Динавицер.

– Хождение! – фыркнул Гришко. – На цыпочках!

Обрадованные новизной да интригой, юнцы и юницы повалили из класса, устроив в дверях веселый затор. Глухо донеслось строгое: «Ти-хо!»

– Ой, Василий Иваныч! – громким шепотом прожурчала Альбина, явно подлащиваясь.

– Что, Анка?

– А куда мы?

– На Кудыкину гору.

– Ну, Василий Ива-аныч…

– К гаражам! – туманно намекнул учитель.

Мы дисциплинированно пересекли пустынный вестибюль, утеплились в раздевалке и высыпали на улицу. Выси хмурились, обещая непогоду, а ветерок, что метался по двору, втягивая в хлопотливое кружение желтые листья, доносил тревожный запах небесной влаги.

Одноклассники растянулись цепочкой, чинно топая по асфальтированной дорожке. Влекомые таинственными законами человечьего притяжения, мальчишки и девчонки отталкивались или цеплялись незримыми ниточками дружеских связей, сбиваясь в пары.

Я, будто винясь за недозволенные речи, взял Инну за руку. Девушка сперва напряглась, оглянулась, увидала, как Жека с Машей сплели пальцы, и угомонилась. Прижалась на мгновенье плечом, будто случайно, а чтобы я всё правильно понял, ласково пощекотала пальчиками мою ладонь.

И всё в мире сразу стало другим, чудным и совершенным, исполненным лада и драгоценной гармонии. Даже скучные, смурые тучи, что конопатили небеса грязно-дымчатой ватой, обрели вдруг высшую целесообразность, заиграв всеми оттенками серого – от непроглядного пепельно-седого до тяжкого свинцового и тускло-стального. А как величаво клубилась нависшая хмарь, пугая снегом – и рождая чисто ребячий восторг!

Я посмотрел на Инну, и невинный васильковый взгляд навстречу, брошенный из-за трепетавшей на ветру пшеничной челки, согрел меня и помиловал.

– Что? – неуверенно спросила девушка, отмахивая прядь. – Растрепа, да?

Утопая в приливе нежности, я пришатнулся к ней, касаясь губами мягонького ушка:

– Люблю тебя!

– Тише ты! – шикнула Хорошистка, заметываясь румянцем. Покосилась вокруг и ответно качнулась ко мне, опаляя ухо шепотом: – И я тебя!

К гаражам мы выбрались по короткой дороге – через футбольное поле, и всю натоптанную диагональ я не шел, а плыл. Что со мной? Почему меня то сомнения морозят, то я снова температурю – и грежу в амурной горячке?

Для третьей стороны любовный треугольник – это угол. Я сам себя туда загнал, по собственному желанию, и вот мечусь между Инной и Ритой. А тянет к обеим… Или к одной? К какой из?..

– Ну, ничё себе! – заголосил Изя, обрывая мои покаянные думки.

У школьных гаражей выстроились в ряд четыре легковушки нездешних форм. На левом фланге переливался мой зеленый «Иж», справа пластался еще один пикап, салатового цвета «Волга», посередке красовались ярко-красные «Жигули» странного вида, обвешанные противотуманками, затейливыми зеркалами, даже лебедкой, а с краю блестел черным лаком «Запорожец» с небывалым кузовом «универсал».

Ромуальдыч, Эдик и Володя Кирш суетились вокруг машин, то в салон просовываясь, то под капот руки запуская, то громыхая приспособами в багажниках.

– Арсений, наш пламенный! – бодро поздоровался Иван Васильевич, бестрепетно впечатывая розовую, как у младенца, ладонь в мощную пятерню Вайткуса, вымазанную солидолом. – Готовность номер один?

– Да куда там! – махнул рукой Ромуальдыч. – Работы – море! Привет, Миша. Всем привет!

– Здрасте, Арсений Ромуальдович! – ответил класс вразнобой.

– Вот! – Гришко встрепенулся и жестом экскурсовода обвел линейку машин. – До чего не допер автопром, а народ довел до ума! «Иж» и «Волга» – пикапы с двойными кабинами. «Жигули» вагонной компоновки… Видите? Салон как бы съехал до середины капота… Володя, удиви меня. Скажи, что движок вы поставили поперек!

– Так точно, Василий Иваныч! – рассмеялся Кирш. – Тут главное – передний привод. Мучаемся с ним…

– И салон как бы вырос, – примерился Зенков, склоняясь. – Нет, правда! Можно спокойно ноги вытянуть!

– Можно, можно! – поддакнула Маша, приседая, чтобы лучше видеть.

– Законно… – заценила Светлана. – Вельми понеже…

– Эдик, твой «Зэп»? – прищурился я в наклоне.

– Мой! – горделиво расплылся Привалов. – Дедушкино наследство. Присобачил фрагмент крыши от точно такого же «ушастого» – и вот. Зато теперь аж два багажника!

– Законно! – выдохнула Света. – А можно посидеть?

– Залезай!

– Житие мое… – закряхтела девушка, тискаясь в малолитражке.

Весь наш класс облепил тюнингованные авто, как пчелы – подтаявшие карамельки, гудя и жужжа любопытным роем. Девчонки оживленно пошушукались, а затем взяли меня в окружение.

– Мы тоже хотим! – решительно заявила Зиночка, не соблюдая «пионерскую дистанцию». Близняшки напирали с флангов.