Читать книгу "Целитель. Новый путь"

«А что толку? – потекли горькие мысли. – Разрядились вконец мои батарейки! Всё, никаких тебе чудес Христовых…»

Со второй попытки перевернув целителя на спину, я раздернул молнию на его куртке. Пуля пробила грудь насквозь. Затампонировав рану, я наложил руки. Бесполезно! Энергия едва теплилась.

И вдруг меня продрало всего, от кончиков пальцев до темечка. Словно кипяток пролился по венам и жилам, раскаляя позвоночник и паря в горниле мозга. Виски пыхнули накалом.

«Обратный огонь?!» Не веря, накрыл руками кровоточащую вдавлину – привычный жар начал свое истечение…

«Живем!» – повеселел я.

Слабое клекочущее дыхание больше не надувало кровавых пузырей – рана затянулась тонкой розовой пленочкой, а «обратный огонь» угас.

Со стоном я выпрямил спину, и мой пациент, будто вторя мне, замычал, открывая глаза.

– Больно? – бросил я, отдыхая.

– Нет… – выдавил раненый. – Спасибо, Миха…

– Не за что. – Кривая усмешечка набежала на мои губы. – Кстати, я лишил тебя Силы.

О том, что и сам ее лишился, говорить не стал – незачем постороннему знать о моих слабостях.

«Потеря потерь…»

– К‑как? – остановился взгляд темнолицего.

– Да вот так, – мокрым платком я старательно оттирал с пальцев запекшуюся кровь. – «Обратный огонь!» Не из головы через руки, а по рукам в голову. Говорят, на Филиппинах был такой случай – один хилер… Танашири, кажется, у другого всю его энергию забрал.

– Да-а… – заговорил раненый упадающим голосом. – Я специально ездил к нему в Багио, умолял и меня лишить этой чертовой Силы. Увы, хилер мне не смог помочь…

– Не понял, – озадачился я.

– Миха! – проникновенно сказал нумерарий, выдавливая бледную улыбку. – Один Господь ведает, как же я благодарен тебе за избавление! Чего я только не делал, как только не пытался освободиться от проклятого дара! Бывало, даже мысли о суициде приходили, и я долгими месяцами замаливал помышление о грехе. О Боже, Боже мой! – Он возвел очи горе. – Пусть я сегодня не выживу, так хоть помру нормальным человеком!

– Не помрешь, – буркнул я, дивясь человеческой натуре.

Заглянув в провал, увидел изломанное тело и носком ботинка сбросил револьвер. Прах к праху.

– Как его звали?

– Аглауко Мути, – с готовностью ответил темнолицый. – А я – Томаш Платек. Да, за мною грех, но убийство, совершенное мною, во благо. Я верю, что Он справедлив и простит меня.

– Завидую тем, кто верует, – хмыкнул я невесело, – всегда найдете опору вовне. А вот мне, атеисту, приходится топать на своих двоих. Оскальзываться, падать и подниматься… Скажи-ка мне, Томаш… Ничего, что я тыкаю?

– Я даже к Создателю не обращаюсь на «вы»… – Губы Платека шевельнулись, улыбчиво изгибаясь.

– Это правда, что меня заказал Войтыла?

– Правда, – серьезно ответил нумерарий. – Совершенно случайно я подслушал разговор кардинала с Отцом…

Томаш посвятил меня во все подробности, и я задумался. Ликвидация Бжезинского вовсе не отменила операцию «Полония», лишь осложнила жизнь ЦРУ и БНД. Деньги вложены, ситуация раскачивается, а Герек читает по утрам «Монд»…

Ну, да ладно. Наши в курсе, и время еще есть. И надежда теплится – вдруг да Восточный Общий рынок стабилизирует положение в Польше, смягчая раскатывающийся кризис.

Правда, откровенничать с Платеком глупо – пшек он и в «Опус Деи» пшек. Но вера – страшная сила…

– А теперь послушай меня, – начал я с напором. – Не то плохо, что польского кардинала подсаживают на трон, а то, что Войтыла, выбившись в папы, станет Наместником Сатаны на земле. Я не преувеличиваю, ибо знаю. Павел VI стар и нездоров. Летом семьдесят восьмого года похитят и убьют его лучшего друга Альдо Моро. Возможно, именно этой, отнюдь не случайной потери не выдержит сердце понтифика. Не уверен, но факт есть факт: в августе папа скончается от разрыва сердца – и начнутся игры ватиканских «сборных»! Выберут человека, который выше и вне группировок – венецианского кардинала Альбино Лучани. Его Святейшество примет имя Иоанна-Павла I, люди к нему потянутся, прозывая «улыбающимся папой»… А через месяц он умрет при странных обстоятельствах. Вроде бы тоже обширный инфаркт, однако монсеньора Лучани отличало… отличает крепкое здоровье и неутомимость. К тому же вскрытия не будет, врач даже не осмотрит тело, а все улики исчезнут.

– Отравят? – выдохнул Томаш, болезненно морщась.

– Похоже на то, – кивнул я. – Но фиг что докажешь – все ниточки профессионально оборвут. Мертвого понтифика спешно забальзамируют, чтобы уничтожить следы токсинов, – и с концами! Вопрос: кому выгодно? Думаю… Да что тут думать? Уверен – ответ кроется в задумках «улыбающегося папы». Иоанн-Павел хотел… м‑м… захочет сместить тех кардиналов, что по самую тонзуру выпачканы в мирских гадостях. Прежде всего Жана Вийо, могущественного статс-секретаря Ватикана, да Пола Марцинкуса, главу «Института Религиозных Дел»[34]34
  Istituto per le Opere di Religione – Банк Ватикана.


[Закрыть]. Ну и еще парочку до кучи – Уго Полетти и Уго Казароли. Самое интересное, что все они – члены масонской ложи «Пропаганда‑2», той самой, что закажет похищение и убийство Альдо Моро!

О том, что ложа «П‑2» связана с ЦРУ, а Пол Марцинкус финансировал «Солидарность», я умолчал. Слишком много правды – тоже перебор, особенно для верующего поляка. Да Платек и без того выглядел потрясенным.

– Но ведь… – застонал он. – Но ведь масонов карают отлучением от церкви!

– А кто узнает? – Кривая усмешка повела мой рот. – Изо всей этой компании один Лучани окажется истинным христианином. Будет звать Ватикан к смирению и евангельской скромности… Наивный папа возжелает очистить курию от проходимцев – и жестоко поплатится за это. – Я помолчал, словно переживая еще не случившиеся злодеяния. – После его убийства именно Жан Вийо станет кардиналом-камерленго. Он-то и порадеет за Войтылу. Архиепископ Генуи Джузеппе Сири наберет большинство на конклаве, но откажется от тиары по весьма туманным «личным соображениям»… И пропишется в Апостольском дворце «польский папа»! Вот такой детективчик, Томаш.

– Так не должно быть! – выдохнул поляк. – Говори, что нужно сделать.

– Да откуда ж я знаю? – хмыкнул я устало. – Отводить удар от Альдо Моро рановато, три года впереди. И кардинал Лучани жив‑здоров…

– А ложа? А масоны в курии?! Это же… Это же… Христос торговцев выгонял из храма, а тут… Ох!

– Что ох, то ох… – задумался я. – Вот что. Ложей «П‑2» вертит «досточтимый мастер» Личо Джелли – бывший фашист. На его вилле «Ванда» близ Ареццо хранятся тридцать записных книжек-досье и список масонов ложи…

– Я добуду их! – перебил меня нумерарий. – И обязательно встречусь с отцом Альбино, как христианин с христианином.

– Только одна убедительная просьба, Томаш… – Я помог ему сесть, встать на колени и подняться. Платека шатнуло. – Не падать! Пошли к машине. – Поддерживая экс-целителя за локоть, я осторожно спустился, хватаясь за деревца. – Одна просьба – обо мне ни слова!

Платек издал натужный смешок.

– Ми-иха, – затянул он с чувством. – Ты не только уберег мое грешное тело, ты спас мою душу, избавив от дьявольского дара! Клянусь, я не выдам твою тайну, никому и никогда!

– Аминь, – ляпнул я.

– Майнай! – Жилистая рука Вайткуса в рукавице-верхонке напряженно дернулась. – Майнай…

Я ткнул кнопку, и кран дернулся, приспуская станок. Зеленая стальная туша тяжко провисла, натягивая стропы.

– Изя! Доски подвинь! Во!

Кран-балка вздрогнула, распуская гул по пустынному холодному цеху. Со всех щелей дуло, и знобкие сквозняки разносили запахи смазки, дыма и горячего металла, пропитавшие высокие бетонные своды.

Щелкая кнопкой, я мелкими рывочками опустил груз в кузов «газона». Грузовик скрипнул железными членами, словно закряхтел в натуге.

– Харэ! Андрей, Женя!

Жуков с Зенковым живо отцепили стропы, и гремящая кран-балка проплыла над нашими головами.

– Ну, вот… Уже что-то! – Ромуальдыч отвел волосы рукой, оставляя на лбу черную полосу. – Тельфер где?

– В «ижике», – доложил я.

– Трансформатор? Электроды? Кабель?

– В «волжанке», – солидно отрапортовал Динавицер.

– Всё! Крепим и поехали. Миша, ты про девушек не забыл?

– Забудешь о них, пожалуй, – улыбнулся я.

– По машинам!

Вторник 18 ноября 1975 года, день

Первомайск, улица Дзержинского

Один модем я оставил в Центре, а другой приволок домой. Еще и рацию милицейскую до кучи – незаменимый Вайткус выклянчил у органов. У нас пока так – или модем, или телефон! До АDSL еще дожить надо.

Я возложил аппаратуру на стол и мрачно поинтересовался:

– Ну и что мне с тобой делать?

Собрать версию «Зухеля» – это ладно. Теперь модем нужно тестировать, а как? Главное, с кем? Организовать Ромуальдычу мастер-класс? Время, время… И что делать?

В дверь позвонили, но как-то скомканно, будто на пробу: а вдруг и вправду откроют?..

Раздумывая о сложностях бытия и тщете всего сущего, я щелкнул задвижкой. На пороге стоял папа.

В роскошной синей «аляске», с чемоданом и сумкой на колесиках, он сверкал и переливался голливудской улыбкой.

– Как ты вовремя! – вырвалось у меня.

Отец малость ошалел, а я буквально закружил его, увлекая за порог, помогая затаскивать ручную кладь.

– Мама на работе, Настя где-то бегает, – тараторил я, – а у меня тесты не пройдены! Оба модема собрал, а настраивать кому? Определить уровень помех надо? Надо! Скорость передачи узнать надо? Надо! А некому! Представляешь? М‑м‑м… Тебе Револий Михайлович звонил, про электронную почту рассказывал?

– Звонил, – растерянно отвечал папа, – рассказывал… Филипп кудахчет от восторга…

– Ну, вот! – воспрял я с новой силой. – Алгоритм почтового сервера вчерне готов. Магистральные факсимильные каналы Михалыч берет на себя, ну-у… когда будем тестировать между Москвой и Зеленоградом… Ну, ты понял! А сейчас нужно здесь тестить, на районе. Пошли!

– Куда? – оторопел родитель.

– Как куда? Тестить! Ты будешь в Центре, а я дома. Пошли, я тебе все по дороге расскажу!

Лишь когда мы выдвинулись к началу улицы Карла Либкнехта, я остановился – припоздавшая неловкость запрудила бурный поток объяснений.

– Пап, прости, пожалуйста. – Из меня выдавилось смущенное кряхтенье. – Встретил, называется… Налетел, уволок! Просто я не знал, что делать, кого привлечь, а тут ты!

– Да-а! – рассмеялся отец. – Устоять перед таким напором было непросто! Аллес капут!

– Вернемся, может? – неуверенно предложил я.

– Ну, вот еще! – энергично воспротивился папа. – Пошли, пошли… Так что ты там говорил про АТ-команды? Кстати, почему АТ?

Облегчение смыло с души тяжкий осадок стыда, и я заговорил веселее:

– А это от слова attention – «внимание»! Каждая команда на модем начинается с этих букв.

– Внимание, модем?

– Ну, да!

– Аллес гут… Сына, ты идешь на обгон!

– Ой, да… – Меня сморщило. – Кто из нас кандидат наук – я или ты?

– За докторскую взялся, – похвастался Гарин-старший.

– Вот именно! Ты надолго в нашу глушь?

– Да я отгулы взял. Побуду с вами до субботы. Соскучился же!

– Аллес капут! – рассмеялся я. – Пап, тогда с тебя разветвитель.

– Что за звер-р?

Я продолжил ликбез, и отец серьезно покачал головой:

– Сына, как ты все успеваешь?

– Не успеваю, пап! – зажалобился я.

– Аллес гут! – пророкотал родитель. – Все будет, как у твоих любимых Стругацких. Помнишь? Понедельник начинается в субботу, а…

– «…А август на этот раз начнется в июле!»

– Пап, – бросил я в микрофон, напряженно всматриваясь в экран. – Что там в окошке?

– В каком? – Эфир донес папин голос пополам с помехами. – Receive?

– Не, Status.

– А‑а… «ОК»!

– Нормально… – затянул я, шаря глазами по монитору. – Разрыва соединения не было, линию железяка держит… Соотношение сигнал-шум… Нормально…

Я вдохнул-выдохнул, лишь бы сбить нервную дрожь. Последняя скорость – девять тысяч шестьсот. Нормально. Протокол V32 рулит! Бли-ин, V32bis не переключился… Ладно, первый блин – колобком…

«Можно подумать! – мелькает в мозгу импульс иронии. – Нормально всё. Дуплексный режим девять шестьсот на отдачу и четыре восемьсот на прием – это вам не хухры-мухры! – А нос будто сам морщится: – Рано радуешься, тебе еще V34 писать. И V34bis… Надо в дуплексе скорость подтянуть. До тридцати трех шестисот… Надо, Миша, надо!»

– Дебилоид недотумканый! – шиплю на себя, постукивая кулаком по лбу, да поздно. Вот кто мне мешал собрать моды в режиме прямого соединения, без дозвона? Ставь себе два модема рядом – и гоняй протоколы, хоть лежа!

«А всё, дубинушка, раньше надо было… – крутятся мысли, гоняя злорадство. – Да нет, почему? Хороший режим, в хозяйстве пригодится. Между модемными пулами… А и ладно! Я не волшебник, я только учусь…»

– Пап, сопряжение как?

– Плюс-минус полтора крокодила! – айтишной шуточкой ответил родитель (видать, нахватался у «соросят», те еще и не такому научат). – Аллес гут! Держит коннект, как звер-р!

– Ладно, пап, последний тест. Набери…

– На клаве? – с лихой небрежностью перебил отец.

– На «рояле», ага… Команда Эй-Ти Зэт.

– Эй… – глухим отголоском пошло из трубки. – Ти… Зэт. Все!

Модем бодро ответил: «ОК».

– Нормально. Сворачивайся, пап, домой пора!

– Аллес гут!

– Первый та-айм мы уже отыгра-али-и… И пога-асли модема огни-и…

«Ага, вот мне только и осталось поэтом-песенником стать! – расслабленно подумал я. – У попаданцев это в тренде…»

Сижу, жду отца – и никак не остыну. Мозги кипят, мысли булькают, как те пузырики. Тест пройден! Это окрыляет и приземляет одновременно. Работы – море разливанное!

«Угу-угу… Набрать чернил – и плакать, писать стихи… э‑э… транспортные протоколы по передаче данных… навзрыд! Угу… UDP и TCP я помню, а SCTP? Угу… Хорошо еще, что не надо все зараз… TCP/IP надо сначала с математиками обсудить. А на очереди DNA, HTTP, FTP, WAP, NetBEUI, РОР3, SNA, DLC… Не стони! Да, их тоже придется писать. Всё не потянешь, поэтому выберем основное: HTTP, FTP, SMTP и, возможно, POP3…»

Звонок в дверь развалил мои мысленные небоскребы, обрушил, сея сверкающей пыльцой. Папа? Нет, мама.

Воровато оглянувшись, я убедился, что отцовского багажа не видно, и двинул встречать родительницу с невинной улыбкой на лице.

Мама пыхтела, стягивая сапог.

– При… вет! – выдохнула она. – Уф-ф! Правый готов!

– Давай помогу.

Я присел на корточки, а мамуля уперлась спиной в стену.

– Осторожней, ногу выдернешь!

– Да как можно… – кряхтел я. – Такую стройную… Такую от ушей… Оп! Левый готов!

– Ой-ё-ё… – потянулась заочница, спортсменка, комсомолка и просто красивая женщина. – Где вы, мои разношенные тапочки, где вы, пушистенькие тапулечки… Ох как хорошо дома!

– И не говори! – подхватил я, принимая мамин шарф и шапочку. – Кстати, скоро папа придет.

Мама увлеченно цепляла тапки пальцами ног и сообразила не сразу.

– Как придет?

– Пешком.

Дверь открылась буднично, по-домашнему. Отец переступил порог, словно вернувшись с работы.

– И‑и‑и! – радостно взвизгнула мама и ринулась тискать своего «котика», свое «солнышко лучистое», свою «рыбку золотую»…

Глава 9

Понедельник 24 ноября 1975 года, день

Первомайск, улица Дзержинского

Из школы я сразу двинул в бассейн и где-то с час ожесточенно гонял волну, выжимая из себя все соки и скопившийся негатив. А потом поплелся до дому, чуя тяжесть того самого «осадочка» – сухого остатка тоски, унынья, досады и прочих гадостей жизни.

Открыв дверь своим ключом, я окунулся в заунывный вой пылесоса «Циклон». Мама, затянутая в халат, водила щеткой по ковру и напевала неслышный мотив, изредка встряхивая волосами – модный «сессон» ей очень шел.

Разувшись и повесив куртку в шкаф, я прислонился к косяку, в который раз поражаясь маминым красам. Двое чад не обезобразили родную мою женщину – плоский живот подтянут и талия на месте, девица позавидует.

Словно почувствовав мой взгляд, мама обернулась и ногой небрежно вырубила свиристящий агрегат.

– Привет! – помахала она мне рукой и слегка заломила бровь. – Чего это ты так смотришь?

– Любуюсь, – признался я. – Ох, боярыня красотою лепа, червлёна губами, бровьми союзна…

– Да, красавица я! – с удовольствием созналась мама, вставая в пятую позицию, и продефилировала к розетке. Выдергивая вилку, она повернула ко мне лицо. – А ты, Мишенька, чего такой скучный?

– Разве? – тускло сказал я.

– Ага! – «Боярыня» выпрямилась и спросила приятным воркующим голосом: – Шерше ля фам?

– Да какая там ля фам, – вздохнул я. – Инка с мамой в Москву укатила… на съемки, в пятницу еще – и ни ответа, ни привета. Хоть бы предупредила, что уезжает! Я уж не говорю о такой штуке, как телефон…

Мама притиснула меня, погладила по голове.

– Ты совсем уже вырос, Мишенька… – Тихий ласковый голос малость унял амурный раздрай, и я закрыл глаза, смиряясь. Прав был старина Аврелий: «Делай, что должен, и будь, что будет». Что тут предложишь мудрее?..

Вечерело. Синяя непроглядность за холодным стеклом темнела, набухая ночным мраком, а замерший свет фонарей или скользящие лучи фар лишь оттеняли тугую черноту.

Люстру в зале погасили, лишь бубнящий телевизор бросал отблески на стену и потолок. Из кухни дотекали журчанье и плеск воды, бряканье тарелок и тихий говор – дочки-матери обсуждали будущее житие.

Это папа своим неурочным звонком взбаламутил сонное оцепенение сумерек – мама утащила телефон на кухню и долго висела на проводе. А теперь отматывает разговор обратно и смакует детали…

Дребезжащая телефонная трель зависла в воздухе тающей надеждой. Сорвавшись с места, я проскочил зал на цыпочках. На кухне притихли.

– Да? – обессиленно выдохнул я, удерживая рвавшееся изнутри ликование, сродное радостному повизгиванию щена.

– Привет, – сказала трубка голосом Ларисы, и все во мне разом осело, как опавшее тесто у нерадивой хозяйки. – Не ту услыхал, да?

– Ну, почему же, – улыбнулся я через силу, – у тебя тоже нежный и приятный голос.

Гибкий провод донес смешок.

– Спасибо! Ты извини Инку, она вся на нерве была. Глаза по пять копеек, и трясется вся, как панночка из «Вия»! Мама только что позвонила, а я – тебе. У них там все хорошо – устроились в гостинице на «Мосфильме», сегодня съемки… Мама отпуск взяла, через недельку я ее сменю, будем по очереди за Инкой присматривать! – Лариса коротко просмеялась и сказала ласково: – Ты не переживай, ладно?

– Ладно, уж как-нибудь, – усмехнулся я. – Звони.

– Ага! Пока-пока!

– Пока… – Положив трубку, проворчал: – Все-то вам интересно…

– А як же! – дуэтом ответили дочки-матери, выглядывая из кухни.

Вздохнув, я пошаркал обратно, наивно полагая, что запас событий на вечер исчерпан до донца. Ошибся, однако.

Робкий стук в дверь развернул меня кругом.

– Я открою! – торопливо зашлепала тапками Настя. Клацнул замок. – Рита? Ой… Что-то случилось?

Я не узнал Сулиму – девушка стояла поникшая, опустив плечи и ссутулившись, как будто портфель, что она держала обеими руками, оттягивал неподъемным весом. Вскинув голову, Рита увидела меня, и из ее глаз тут же потекли слезы. Она уронила портфель, перешагнула через него и заревела, цепляясь за мои руки, за плечи, за шею. Ошеломленный, я гладил ее узкую спину, чувствуя, как изо всех темных углов слетаются новые страхи.

Скосив глаза, увидал встревоженную маму и легонько качнул головой: молчите, мол, пусть человек выплачется… Даже не подозревая о причине рыданий, я склонил голову, вдыхая запах Ритиных волос, и прошептал извечное:

– Всё будет хорошо…

Всхлипнув, девушка отняла зареванное лицо от мокнущей футболки, и слова потекли из нее, как слезы:

– Я пришла, а дверь открыта, и мама орет, как ненормальная… Ругается, кидает в папу что попало, а тот сидит на табуретке и вздрагивает только… Голову вжимает в плечи, жмурится и молчит, глаза в пол… Папу… Его арестовать пришли…

– За что? – охнула мама.

– За хищения какие-то… – тоскливо пробормотала Рита и возвысила голос: – А мой папа не вор! Он никогда чужого не брал и другим не давал! А маме все равно! Кричит: «Опять меня хочешь нищей сделать?! Все люди как люди, один ты у нас честный! Тебе предлагали, почему не взял?!» И как запустит в него блюдом… Расписное такое, подарок из Ташкента, ляган называется. Папа едва успел голову отвернуть, и ляган прямо в аквариум… Вода как хлынет, рыбки на ковре трепыхаются, а мама прямо по вуалехвостам бегает, топчет их каблуками… Деньги из комода – в сумку, кольца всякие с сережками – в сумку… Я не выдержала и убежала.

Девушка глянула на себя в трюмо и отвернулась – нос распух, глаза красные, губы вздрагивают, складываясь в обиженный «сковородник».

– Раздевайся, Риточка, – решительно заявила мама, – пошли на кухню.

Передав понурую Сулиму в добрые руки, я быстро оделся.

– Схожу, разузнаю… – прокряхтел, вытягивая с антресолей объемную сумку с размашистой надписью Sport. – Что там и как.

Растерянная Настя мелко закивала головой и погладила меня по рукаву, будто благословляя.

Куртку я застегнул на лестнице, прыгая через две ступеньки. Вынул из кармана шапочку, натянул на свою умную голову.

Я, как и Рита, не верил в виновность Николая Сулимы – не тот человек. Стяжать – это не его. Да, он тащил в дом разный дефицит, так странно ожидать иного от замдиректора продснаба! Что ж ему, гордо отвергать чай «со слоном», из принципа заваривая грузинские опилки 2‑го сорта?

«Подстава, не иначе!» – крутилось в голове.

Или дальний отголосок всесоюзного «шухера». Уже шепотки пошли о новых репрессиях, а «свидомые» многозначительно поминают зловещий тридцать седьмой. Есть с чего – по всей стране раскручивались, как нарождающиеся рукодельные тайфунчики, набирали охват и силу операции «Океан», «Звездопад», «Спрут», «Картель».

Пошли по этапу Рашидов с Адыловым. Задержали Насриддинову. Посадили «Железную Беллу». Арестовали Медунова, а прицепом сняли его покровителя – Кулакова из Политбюро. Об этом даже в «Правде» новость тиснули! Мелким шрифтом, на третьей полосе…

Похоже, Брежнев не только получил мои писульки, но и всерьез воспринял их, примеряя нынче сталинский френч. Но Николай Сулима тут каким боком?

У Ритиного дома я притормозил – возле подъезда дежурили милицейская «Волга» и «луноход». Парочка блюстителей лениво курила, а в окнах опасливо белели соседские лица.

Приняв независимый вид, я поднялся на третий этаж. Дверь тринадцатой квартиры стояла распахнутой, и тянуло из нее горестями, будто помер кто.

Я храбро вошел.

Риткин отец все так же сидел на табуретке, голову повесив, только в запястья ему впивались стальные челюсти наручников. «Рыбкин дом» выглядел как место преступления – среди камней, осколков толстого стекла и полегших водорослей серебрились мелкие тушки гуппи. Скатанный ковер мок в ванной, а по влажному линолеуму разметалось грязное полотенце.

– Молодой человек, – послышался сухой голос, – покиньте помещение!

Пожилой участковый смотрел на меня строго и печально.

– Я за вещами для Ритки! – заговорил я, как мог, убедительней. – Девчонка-то тут при чем? Ей же ходить не в чем!

Николай Алексеевич встрепенулся, выныривая из тяжких дум.

– Миша? – подался он ко мне. – Ты видел Ритку?

– Не волнуйтесь, дядь Коль, Рита у нас.

– Сла-ава богу… – обмяк Сулима-старший и затянул просительно: – Савелий Кириллыч! Ну, пусть хоть одежонку дочке занесет, а?

Участковый засопел сердито и подозвал молодого сержантика, выглянувшего из кухни:

– Проследи.

– Есть, товарищ капитан! – бойко козырнул служивый.

Поймав напряженный взгляд Сулимы, я решительно зашагал в Ритину комнату. В дверях меня догнал вздрагивающий голос:

– На третьей полке!

Похоже, в шкафу еще не рылись. Сунув руку под стопку маечек на третьей полке снизу, я сразу нащупал начатую денежную пачку – и выхватил ее вместе с бельем. Платья и юбочки, кофточки и свитерки, кроличий полушубок и теплые сапожки, учебники и тетради, документы и даже фотоальбом – все ухнуло в сумку.

– Заканчивай! – нервно прикрикнул Савелий Кириллыч. – Подъехали уже!

– Иду, иду! – Подхватив объемистую кладь, я заторопился к выходу. – До свиданья, дядь Коль!

– Скажи Ритке, что я ее… что я обязательно позвоню! – вскинулся Сулима. – А мама, наверное, в Николаеве… Слышишь?

– Слышу, дядь Коль!

– Вот такие пирожки… – вздохнул подозреваемый.

– Держитесь, дядь Коль!

Я шагнул на площадку, слыша топот снизу. В дверях возник сержант, красноречиво тыкая пальцем вверх. Я понятливо взлетел на четвертый этаж – в прогале между лестниц посверкивали погоны.

Скучать с пожитками довелось недолго. Вскоре понурого Сулиму вывели двое в форме. Следом показался милицейский чин с толстой папкой, едва вмещавшей истрепанные бумаги. Отдуваясь, он утирал лоб большим клетчатым платком.

Участковый запер квартиру, и молоденькая сотрудница органов затеяла церемонию опечатывания двери.

Дождавшись, пока Савелий Кириллович удалится, перхая в кулак, я неторопливо спустился – и сделал удивленные глаза.

– А чё? Выселяют?

С трудом удерживая официальное выражение на хорошеньком личике, сотрудница наклеила бумажную полоску с грозными печатями.

– Выселяют, – кивнула она, стрельнув глазками. – С полной конфискацией имущества!

– Ничё себе… – сокрушенно покачал головой.

«Это я удачно зашел…» – подумал грустно и направил стопы домой.

…Весь привычный алгоритм вечерней жизни нарушился, но так даже веселее. Лишь у мамы порой залегала складочка на переносице.

Распаренная Настя покинула ванную, встряхивая мокрыми волосами, и крикнула:

– Ритка, твоя очередь!

Одноклассница, смущенно на меня поглядывая, словно извиняясь за выпавшие мне бытовые неурядицы, скрылась в ванной. Зашумел душ, и мама поманила меня на кухню.

– Миша, – серьезно сказала она, – я понимаю, что вы нравитесь друг другу, но очень прошу тебя… э‑э… о сдержанности…

– …Э‑э… о воздержании, – перевел я ее слова.

– Вот сейчас как дам по шее! – Нарочитая суровость не долго удерживалась на мамином лице – смазалась улыбкой. – Мишка, ты когда успел так вырасти?

– Я? Да ты что! – Меня подхватила и понесла волна веселого мальчишества. – Я на физре третьим стою!

– Вот точно получишь! – Узкая ладонь с колечком на безымянном накрыла мою пятерню. – Мы договорились?

– Хорошо, мам, буду спать один, – пообещал я, с удовольствием замечая, как розовеют мамулькины щеки.

Щелкнула задвижка, и грудной голос «беженки» проник мне прямо в подкорку, приятно щекоча аксоны с синапсами:

– Лидия Васильевна, идите, я помыла ванну!

– Посидела бы еще, – подхватилась мама, – чего ты?

– Да ну, разбухну еще, – несмело пошутила Рита.

Едва закончилась «Песня‑75», я вежливо турнул прелестниц, застилая диван в зале – свою комнату, как истинный джентльмен, я уступил гостье.

– Всем спокойной ночи! – прозвучало мамино контральто, и бысть тьма.

Лишь по темному потолку изредка проползал силуэт оконной рамы, подсвеченной фарами, и колыхались неясные тени. Хороводящие мысли замедляли свое кружение, зыбкая тишина заполняла дом до краев. Дневные тревоги, страхи, сомнения тонули в пустоте подсознания, тасуясь в причудливый сон…

Вторник 25 ноября 1975 года, утро

Первомайск, улица Мичурина

С ночи выпала первая пороша, нежной лилейной белью опушив улицы и крыши, замазав яркие краски, как «Штрих» – опечатки. Только опалесцирующее серое небо да угольные росчерки по снежному ватману. Вековечная гравюра из собрания зимы.

Марина с удовольствием вминала сапожками невесомый наст, торя стежку синеватых впалостей. Девушка улыбнулась – как-то даже стыдно ступать по нетронутой чистоте!

Приблудная снежинка растаяла на ее щеке ледяным поцелуйчиком, и «Росита» смешливо наморщила нос, принимая ласку природы.

А улица Мичурина несмело восставала против скупой зимней графичности – наметы под изгородями отливали густой небесной синевой, кое-где ломаясь лиловатыми прожилками и даже рдея прозрачной тенью зоревого румянца.

Рассеянно улыбаясь, Исаева отворила тяжелую калитку и зашагала к бывшей княжеской усадебке, куда вселилась «ее» спецгруппа.

Офицеры справно несли службу – трое с лопатами наперевес расчищали дорожку, деля снежный ковер, устлавший двор, пополам. Заметив пришелицу, упаренная троица выпрямилась, изображая богатырей на разминке. Марина замерла, недоверчиво приглядываясь.

– Умар? Рустам? – воскликнула она, всплескивая руками. – И вы здесь?

Юсупов с Рахимовым приосанились.

– Куда ж без нас, товарищ стар… товарищ капитан! – просиял Рустам, лихо сдвигая тюбетейку на бритой голове. От его вида на фоне выпавшего снега тянуло сюрреализмом. – Всю Фергану вычистили, весь Ташкент! Отскребли, отмыли…

– Всех за шкирку, да на солнышко! – сипло похвалился Умар. – В один симпатичный лагерек на Западно-Сибирской равнине! Тихонечко, спокойненько…

– Так уж и спокойненько? – усомнилась Исаева с намеком на улыбку.

– Нет, ну бывало и шумненько. Особенно когда Кудратова брали!

– Начальник горпромторга в Бухаре, – прокомментировал Рахимов. – Был.

– Только я позвонил, – разгорячился Юсупов, – как он начал в дверь палить! Щепки летят, пули звенят… А я выстрелы считаю. Как вышли патроны, так мы и вломились!

– А Сунната куда дели? – оживленно поинтересовалась девушка.

– Джураев‑ака нынче большим человеком стал, папским колхозом рулит вместо Адылова! Куда нам до него…

– Ох, как же я вам рада, ребята!

– А меня так в упор не видит, – обиженно забурчал Славин, скромно ковыряя снег в сторонке.

– Такого слона я сразу приметила, в общем-то! – рассмеялась Марина, и Николай тут же украсился улыбкой, из мрачного громилы обращаясь в добродушного увальня.

Офицеры, подхватив лопаты, проводили девушку почетным эскортом. В общем зале ее ждал еще один прилив энтузиазма.

– Маринка вернулась! – запищала Верченко, кидаясь навстречу.

– О‑о! – завел Синицын, разводя руками. – Ну, все. Хана врагам рабочего класса!

– Что-то вы, Игорь Елисеевич, совсем опростились, в общем-то, – заулыбалась Исаева. – Здравствуйте, Лукич!

Старый аналитик салютовал ей блестящей фляжечкой из нержавейки, а трое незнакомых Марине парней, сидевших в рядок у стенки, кивнули в унисон и одинаково улыбнулись.

– Борис Семенович нам подкрепление прислал, – сделал Синицын жест в их сторону.

– Иваны мы, – прогудел боец, сидевший с краю, с короткими рыжеватыми волосами, но с пышным чубом. – Все. Я – Иван Первый.

– Второй, – поднял руку его черноглазый сосед с синеватой щетиной на впалых щеках.

– Третий! – ухмыльнулся самый молодой, с золотистыми кудрями херувима.

– Марина, – улыбнулась Исаева.

– Оперативный псевдоним «Росита», – Синицын акцентировал последнее слово, и трое Иванов мигом подтянулись. Легкое снисхождение в их глазах мигом сменилось почтением.

«Опять мы вместе! – приятно пульсировало в Марининой голове. – А вот где же мой Миха?..»

Среда 26 ноября 1975 года, утро

Сомали, Бербера, 527‑й ПМТО[35]35
  Пункт материально-технического обеспечения. Политкорректный синоним для обозначения военно-морской базы.


[Закрыть]

Выспаться Ершову не удалось – духота страшная, а в панельном бараке гостиницы не держали такого блага цивилизации, как «эр-кондишен». Даже умыться холодной водой, чтобы маленько взбодрить дух, не получалось – из крана бежала хлорированная струйка отвратительно теплой жидкости. Не освежишься, разве что смоешь саднящую корочку пыли и высохшего пота, неприятно стягивавшую кожу.