Читать книгу "Целитель. Новый путь"

Конечно, мои потуги забраться на пьедестал основоположника физики времени отдают юмором и сатирой. Про временные потоки я вычитал сорок лет тому вперед, и мне понравилось, хотя осталось неясным, как это вдруг, из ничего, возникают точки бифуркации…

«Ой, да отстаньте вы от меня со своими пространствами и временами!» – отмахнулся я с легким раздражением.

Мне выпало жить здесь и сейчас, с мамой и папой, с хорошенькой врединкой-сестричкой, с друзьями и подружками, с товарищами и врагами. Это мой мир, данный мне в ощущениях, и еще как данный!

Свое прошлое, не свое прошлое… Один девичий поцелуй – и всю эту высоколобую шелуху сносит, будто порывом ветра. Кстати, Инночка пригласила назавтра в гости, с родичами знакомить…

Почти уняв беспокойство, раздувая теплящиеся надежды, я вернул панель на место. Отвертку я, конечно, не нашел, прикрутил шурупчики, разложив перочинный нож.

Сразу вспомнился мой самый первый день в этом времени. Покусав губу, я подкинул нож на ладони – и выцепил то самое лезвие, зловеще блеснувшее под лампой. Острое, как скальпель.

Холодея, я легонько полоснул по левому предплечью. Ранка сразу же набухла кровью, капелька скользнула по коже, оставляя ржавый след. Пугаясь, я зажал порез пальцами, напрягся изо всех сил…

«Затягивайся, затягивайся!»

Отнял руку… Выступили вишневые бисеринки.

– Да чтоб вас всех… – зашипел я, суетливо оказывая себе первую помощь. Йод… Бинт… Где нож? Вот нож… Затянуть потуже… Разлохмаченные кончики – чик…

Мрачно глядя на повязку, почти физически ощутил, как валится мое настроение, ухая в беспросветность. Как быть-то?

«Хорошо, хоть троих членов Политбюро успел исцелить, – закапали скучные мысли. – Есть с кем работать… А если пущена цепная реакция? Если в тебе стираются вообще все следы будущего? В утрате сверхспособностей можно и позитив сыскать – не оставлю больше следов, выдающих Миху. Но когда я начну терять послезнание… Ну, ты сейчас наговоришь!»

Телефон зазвонил, как всегда, не вовремя – только я начал успокаиваться, и опять всплыли тревоги, завели зловещий хоровод, кружа акульими тенями.

– Да! – Голос мой прозвучал резковато, хотя негатив в душе и присмирел, гуляя стреноженным.

– Здравствуйте, тезка, – печально откликнулась трубка. – Помешал?

– Да что вы, Михаил Андреевич! – смутился я. – Вы не из тех людей, которые отвлекают зря.

– Сегодня – из тех, – вздохнули на том конце провода. – Пожаловаться хочу, больше некому. Жены нет, дети заняты собой, а подчиненные не должны видеть начальство в желеобразном виде…

– Михаил Андреевич, вы меня пугаете.

– Не идет мой труд! – горестно вырвалось у Суслова. – Не получается! Опять эти гладкие, обтекаемые формулировки… Вода, водою, о воде! Выпаришь ее – сути останется с воробьиную погадку!

– Самобичевание автора – это нормально, – успокоил я главного идеолога страны. – Диагноз начинается с авторского самодовольства. А что именно не получается?

В ухо толкнулся длинный тоскливый вздох, долетая со Старой площади.

– Натура бунтует! – грустно сказал «тезка». – Понимаю, вижу, что марксово учение не совпадает с реальным положением дел, а править – рука не поднимается!

– Михаил Андреевич, «Капитал» – не вечные скрижали, – начал я утешать второго человека в пролетарском государстве. – Разве Ленин был гением? Революционером – да, лидером – да, изворотливым и ловким политиком, трибуном – да, да, да! Но не гением. Просто Владимир Ильич понимал: теория, которой полвека, может, и годна для прошлого, но в настоящем применима лишь с оговорками и корректировками. Вот вам хороший пример. Маркс писал, что «чем больше общественное богатство, функционирующий капитал, размеры и энергия его возрастания… тра-ля-ля… тра-ля-ля… чем больше нищенские слои рабочего класса и промышленная резервная армия, тем больше официальный пауперизм. Это абсолютный, всеобщий закон капиталистического накопления». Ну и где он исполняется, этот «объективный» закон, на какой планете? Разве за последнее столетие, говоря словами того же Карла Генриховича, «положение рабочих ухудшилось независимо от того, высока или низка их зарплата»?

– Ну-у… нет, наверное… – промямлил Суслов.

– Во‑от! – протянул я с ноткой назидания. – Да и вообще, хватит, мне кажется, носиться с рабочим классом! Наша цель – коммунизм? Вот и давайте строить эту высшую форму общества, а не мусолить идеи классовой борьбы!

– Как-то, знаете… чересчур… – растерялись на линии.

– Да почему? – разгорячился я, как и подобает юнцу. – Советское общество – бесклассовое, да и на Западе пролетариев не сыщешь. Тамошние рабочие давно забыли слова «Интернационала», став такими же мещанами, как и капиталисты!

В трубке забулькал смех.

– Спасибо вам, Миша! Подняли старику настроение! Идеи ваши всякий раз шокируют, вызывают рефлекторный отпор, а потом задумаешься – и понимаешь, что за оберткой отрицания скрыта истина.

– Польщен! – хмыкнул я. – Кстати, об истинах. Помните, я как-то ляпнул, что в СССР нужна приватизация? Ну, хотя бы кафе или часовых мастерских? Я думал над этим и пришел к выводу, что лучше нам обойтись без частной собственности.

– Ага! – довольно каркнул Михаил Андреевич.

– Да. Просто надо мелким предприятиям, работающим на конечный спрос, больше внимания уделить, что ли. И больше ассигнований! Иначе сами не заметим, как реставрируем капитализм. Ведь всякий мелкий буржуй мечтает выбиться в главные буржуины. А оно нам надо?

– Ну вот, хоть в чем-то мы сошлись! – В голосе секретаря ЦК КПСС слышалась улыбка. – Спасибо, Миша. Вы меня, как того верующего, направили и укрепили! О‑о, времени уже сколько… До свиданья, тезка!

– До свиданья, Михаил Андреевич!

Трубка клацнула, ложась на рычажки, и частые гудки утихли. Смутно улыбаясь, я прислушался – в гостиной размеренно щелкали старенькие часы с кукушкой. Каждый час птичка исправно выглядывала в окошко, но уже не куковала, сипела только – Настя во младенчестве испортила ей сильфон. Зато маятник по-прежнему отмахивал секунду за секундой. Временной поток 1‑го уровня уносил Землю – оброненный в речку голубой мячик – в будущее.

Тот же день, позже

Ленинградская область, Приморское шоссе

Сбросив скорость у стройплощадки, где возводили санаторий Ленинградского обкома, Лофтин не спеша покатил по шоссе. Место было удобное – не подкрадешься. Ровное поле кругом, где-нигде меченное редким кустарником, а всего в паре километров, в Зеленогорске, дача генконсульства США. Не надо даже мудрить с мотивировками.

«Куда следуете, гражданин?» – «На дачу!»

Возле столба, синей табличкой отмечавшего сороковой километр, Дэниел затормозил и съехал на обочину. Условное место «Сорок».

– На выход!

Дождавшись, пока мимо прогрохочет заляпанный раствором «МАЗ», вице-консул выбрался из тесноватого «фордика», шаркнув ботинками по гравию. В лицо пахнуло волглым холодком – суровой негой Севера. Лофтин поежился. Не повезло русским и канадцам…

Взрыкиванье дизеля раззудило в нем панику, как в том охотнике, что решил добыть зайца, а пересекся с медовым взглядом тигра. Самосвал возвращался, сдавая задним ходом, а из кабины высунулся молодой парнишка в простенькой ковбойке и с задорным чубом.

– Случилось чего? – крикнул он. – Помочь, может?

– Нет, нет, спасибо! – слабым голосом откликнулся Дэниел. – Я так просто… Ноги размять!

– А‑а… Ну, бывай!

«МАЗ» взревел, да и покатил к Ленинграду. Лофтин уперся руками в капот – сердце колотилось, как загнанное, словно после хорошего секса.

– Будешь тут готов… – со злостью выцедил он. – Шагай давай… братец Кролик!

Закладка валялась прямо на земле, строго по инструкции прижатая к столбу. Сверху наброшена тряпица, вымаранная в мазуте или в черной смоле – никто на такую не позарится.

Оттащив тряпку за кончик, вице-консул рывком подхватил плоскую жестяную банку и швырнул ее на заднее сиденье. С лязгом и дребезгом захлопнул дверцу, словно отыгрываясь за пережитое.

– Саечку за испуг!

Глава 5

Среда 22 октября 1975 года, ближе к вечеру

Первомайск, улица Щорса

Ровно в шестнадцать ноль-ноль я стоял у дверей квартиры Дворских и унимал дыхание. Приведя в норму пульс и прочие параметры жизнедеятельности, позвонил – за толстой филенкой словно колокол качнулся, рассылая по комнатам благовест.

Замок хищно клацнул, и меня встретила нарядная Лариса. Старшая сестричка моей девушки вышла в джинсах и в тонкой белой кофточке, выгодно облегавшей прелести. Выдающиеся в обоих смыслах.

– Потрясающе выглядите, любезная Лариса Федоровна, – сказал я, упражняясь в куртуазности.

– Я вот тебе дам Федоровну! Ишь ты его! – погрозила мне пальцем девушка, хотя глаза ее смеялись. – Проходи давай!

Я подчинился, окунаясь в незнакомый букет запахов, среди которых витал ароматный дымок сандаловых палочек, редкости по нынешним временам.

– Чуешь? – Лариса доверительно наклонилась, и ее левая грудь вмялась мне в плечо. – Это мама запалила индийские благовония!

– Чую, – кивнул я, изгоняя горячащие мысли о суетном.

Инкина сестричка уловила хрипотцу в моем голосе и победительно улыбнулась.

– Маэстры, гряньте туш! – Она за руку ввела меня в зал, обставленный по стандарту – «стенка», телевизор, диван, ковер.

За большим столом, устланным белейшей камчатной скатертью, сидели трое – крепкий сухощавый мужчина, кареглазая пышечка в кудряшках и Хорошистка. Холодок услады протек через все мои чакры.

– Знакомьтесь – Миша! – воскликнула Лариса.

Сухощавый, улыбаясь в усы, привстал и пожал мне руку.

– Федор Дмитрич. Возглавляю тутошний «девичник»!

– Ага-а! – с напускной обидой протянула пышечка. – Я уже забыла, когда мы вместе Новый год справляли! Вечно со своими пингвинами милуешься… – Вспомнив о хороших манерах, она с тяжеловесным кокетством представилась: – Римма Эдуардовна!

– Послезавтра папа улетает в Антарктиду, – оживленно затараторила Инна, – там начинается лето!

– А мама на него дуется, – добавила Лариса.

Меня усадили между сестрами, и обе, в четыре руки, стали мне подкладывать угощенья.

– Да куда ж вы мне столько? – забарахтался я.

– Кушай, кушай! – ласково сказала младшенькая.

– Сейчас мы проторим путь к сердцу мужчины… – ворковала старшенькая, орудуя ложкой.

– Что значит – мы? – Бровки Инны надменно вздернулись. Уже продавливались улыбчивые ямочки, но, что меня умилило до крайности, в синих «папиных» глазах плескалась ревнивая опаска. – Миша – мой!

– Чего это он твой? – В Ларисином голосе зазвенели нотки веселой агрессии, тут же тускнея. – Ладно, ладно, пусть будет общий.

– Я те дам – общий!

Римма Эдуардовна беспокойно глянула на дочерей, а Федор Дмитриевич рассмеялся и сказал с отчетливым сочувствием:

– Привыкайте, Миша. Я уж двадцать лет в этом «малиннике»!

– И как? – спросил я с интересом, пробуя оливье, весьма близкий к исконному рецепту – чувствовались раковые шейки и пикули. – Справляетесь?

– Честно? – Глава семьи заговорщицки пригнулся, выговаривая вполголоса: – Это они со мною справляются, трое на одного!

– Ой, можно подумать! – фыркнула мама Римма. – Да ты за нами, как за каменной стеной!

– За двумя каменными стенами, – строго поправила Лариса.

– За тремя!

– Мы ему и готовим…

– …И стираем!

– И убираем! – Инна грозно нахмурилась. – Кто носки постоянно разбрасывает, а?

– Я, – смиренно ответил Федор Дмитриевич, съезжая в манере подкаблучника: – Молчу, молчу…

– То-то.

– Я все съем! – торопливо сказал я, попадая в лад.

Дружный смех снял зажатость и отвел напряжение. Дышать стало вольнее. Даже подозрительный взгляд Риммы Эдуардовны как будто потеплел.

– А как вы полетите? – поинтересовался я. – Через Каир?

Дворский мотнул головой, собираясь ответить, но его опередила Инна.

– Через Ташкент! – выпалила она, закатывая глаза. – Потом Дели… Джакарта… Это в Индонезии. Сидней… Это в Австралии. А дальше куда, папочка? Я забы-ыла…

– Крайстчёрч, – тепло улыбнулся Федор Дмитриевич. – Это в Новой Зеландии. И – в Антарктиду. Сначала к американцам, на Мак-Мёрдо, а уже оттуда – на нашу Молодежную. Там хороший аэродром, годится для «Ил‑18». Ледник, правда, а на нем – громадный слой снега. Самолет в такой мигом зароется и скапотирует…

Инкина мама тревожно вскинула голову.

– И вы расчистили полосу! – уверенно предположила Лариса.

– Нет, умяли снег катком до твердой корки! Посадка, как на гладкий бетон.

– А чем в Антарктиде пахнет? – захлопала глазами Инна. – Ну, вот выходишь ты из самолета, и?..

Глаза Дворского, синие, как айсберг, элегически прижмурились.

– Свежестью пахнет! – выдохнул он. – Морозной такой. Лазурное небо, белый снег и оранжевые дома на сваях. Картинка!

– На сваях? – Глаза у дочери пораженно округлились. – Так пол же холодный будет!

– Нормальный там пол! – рассмеялся отец. – А сваи… Это чтобы ветер снег под домом прометал. Иначе занесет, как в Мирном – там теперь через крышу выбираются… Нет, в Антарктиде хорошо, хоть и холодно. Зато все такое… чистое, что ли. – Федор Дмитриевич хохотнул, немного смущаясь порыва откровенности. – Со школы мечтал побывать в краю непуганых пингвинов. И сбылось! «Гляциолог? Давай, на борт!» И все… «Отдать швартовы! Полный вперед. Курс на юг!» – Он смолк, заново переживая волнующие минуты бытия. Затем, словно вынырнув из давних грез, окинул взглядом свой «девичник». – Римма больше всего на свете хочет вернуться в Ленинград…

– Город моей юности… – загрустила Эдуардовна. – Очень по нему скучаю! И завидую Инке.

– Сравнила! – распахнула Хорошистка глаза. – Ты там сколько лет прожила, а мы всего на три дня!

– Все равно…

– Ларису со страшной силой тянет на БАМ… – продолжал Дворский свой расклад, мимолетно погладив жену по плечу.

– Ага! – засветилась Федоровна. – С шестого класса еще загадала два желания. Вот, думаю, выйти бы на бахчу, а кругом спелые арбузы! Выбирай любой и лопай, прямо на грядке. А другое… Вот, думаю, сяду на поезд и где-нибудь в Сибири, темным вечером, сойду. На маленькой, мне самой не известной станции. Наугад! А утром узнаю, куда же меня забросило желание…

– …А Инна мечтает сниматься в кино, – закончил Федор Дмитриевич.

– Правда? – пришел мой черед удивляться.

Хорошистка мило заалела щечками.

– Правда. – Она тихонько рассмеялась, прикрывая губы ладошкой. – Помню, все в «дочки-матери» играют, а я своих кукол рассажу – и устраиваю им театр!

План созрел у меня моментально. Я быстренько все просчитал – в Одессу за станками мы двинем после октябрьских, и надо точно подгадать…

– Миша, заснул? – Инна со смешком пихнула меня в бок.

– Задумался человек! – уточнила Лариса.

– Папа спросил, о чем ты мечтаешь, – пришатнулась Хорошистка, бросая лукавый взгляд. – Обо мне, да?

– Инна! – одернула девушку мама.

Хорошистка мигом приняла невиннейший вид, потупила глазки, а я всерьез задумался, где в Инке кончается наивность и начинается игра. Сомнения в душе плодились и размножались…

– Наверное, мечтаешь стать ученым? – привалилась с другого боку Лариса. – М‑м?

– Я и так им стану. – Моя улыбка не вышла застенчивой. – Это не мечта, это цель.

– Все-все, – решительно вмешалась Римма Эдуардовна. – Хватит человека мучать! Федя, ты думаешь наливать? А то горячее остынет!

– Щас, щас… – засуетился Дворский, выуживая бутылочку «Хванчкары», и гордо произнес: – Настоящее! Отдыхали в прошлом году в Грузии, в верховьях Риони. При мне наполняли, прямо из кувшина… забыл, как называется. М‑м… его еще в землю закапывают… – Шлепок по лбу вышел звонким. – Квеври! Так что… – поднатужившись, он откупорил сосуд и плеснул в подставленный женой бокал. – Миша, а тебе можно?

– Я не за рулем. – Ироничная полуулыбка проиллюстрировала мое чувство юмора. – По чуть-чуть.

– По чуть-чуть! – захлопала в ладоши Инна. – По чуть-чуть!

Полусладкий шедевр грузинских виноделов нестойко закачался в моем бокале, возгоняя терпкий дух.

Безлесные холмы причесаны на пробор зелеными полосочками виноградников… Вечные снега на дальних вершинах отражают ласковое солнце… Заунывными волнами наплывают зовущие стоны зурны…

– Гаумарджос!

Синие сумерки загустели, мешаясь с ночной чернотой. Погруженные во тьму фонари гнули тонкие шеи, бросая на тротуар размытые пятна света. Вечерний холод вымел с улицы прохожих и даже машины, лишь однажды мимо прошмыгнул запоздавший «Москвич». Я даже вздрогнуть как следует не успел.

Все живое попряталось в коробчатые логова пятиэтажек, устраивая театр теней – за шторами качались силуэты и мерцали отсветы с телеэкранов.

– А ты мамочке понравился, – хихикнула Инна. – Она как-то успокоилась даже.

– А папе? – улыбнулся я, наслаждаясь минутами дозволенной близости.

– А ему тем более! Папочка любит умных. Не то что мы с Лоркой. Кстати. А чего это она к тебе так липла?

– Не устояла…

Хорошистка гибким движением обхватила мою шею, потянулась, промурлыкала:

– Но я же лучше, правда?

– Правда.

Наши губы сомкнулись, и мир для двоих пропал.

Суббота 25 октября 1975 года, день

Первомайск, улица Карла Либкнехта

После тесноты пришкольного гаража мы робко бродили по коридорам нового районного Центра НТТМ, самим себе напоминая жильцов скученной коммуналки, переселившихся в отдельные квартиры. Ромуальдыч, как директор, осваивался в своем обширном «кабинете» – мастерской, совмещенной с гаражом, где на роль начальственного стола пробовался новенький верстак, тяжелый, как чугунная станина.

А я переехал на второй этаж, заняв просторный, обшитый деревянными панелями кабинет с видом на «военный двор». Оба окна застеклил лично, а девчонки повесили шторки. И теперь у меня выработалась новая привычка – в поисках вдохновения я разводил руками невесомый тюль и высматривал Наташу Фраинд. Иной раз удавалось разглядеть ладную фигурку моей музы – и сразу приливало энтузиазму.

По всему Центру не прекращался вечный субботник, с утра до вечера визжали выдираемые гвозди устрашающей длины, колотили молотки, взвизгивали «болгарки», шуршали пилы и звякали гаечные ключи. Гул юных голосов не стихал, волнами прокатываясь по коридору, перемежаясь грохотом, дребезгом и прочей озвучкой ремонта. Теперь в здании и пахло по-другому. Накатывал лесной дух свежего дерева и тяжелый запах краски, резковатыми нотками пробивалась сварочная гарь.

А мой солидный кабинет, с парой телефонов на обширном столе, неуловимо быстро превратился в рабочую комнату айтишника. Ломаная и битая электроника завалила весь угол, угрожая погрести неосторожного, а на святыне бюрократа – увесистой бронзовой чернильнице – калился паяльник, напуская смолистого дымку. Я собирал модем.

Короткий, но емкий разговор с Револием Михайловичем как будто запустил цепную реакцию – срочные дела множились по экспоненте, а мое свободное время стремилось к нулю. Третий день подряд я уходил из Центра последним, часов в десять вечера, «взводя» сигнализацию и запирая стальную дверь на ключ. Благо до дому недалеко.

Я с ностальгией вспоминал Вареньку, Галочку и Катюшу, верных папиных лаборанток, и их умелые ручки. Сколько плат они напаяли к моей микроЭВМ – в рабочее время, невинно хлопая ресницами на очкастого завлаба! А потом, надменно задирая носики, выносили схемы через проходную в дамских сумочках…

Я расплачивался с девушками духами «Пани Валевска Классик» – выкупил у фарцы три синих флакончика, смахивавших на треуголку Наполеона. Мои добровольные помощницы гордо шествовали, окутанные облачками горьковатого аромата, а пажи-невидимки несли за ними шлейфы с нотками пряных пачули, терпкого рома и сладкой ванили. Ныне все трое в декрете, а просто так в секретный «ящик» не пройдешь.

– Сам, все сам… – вздохнул я, распаивая детальку за деталькой.

Громкий вопль Изи предшествовал дробному грохоту, словно на пол обронили охапку дров. Распахнулась дверь, и в кабинет просунулся запаренный Динавицер.

– Рейку привезли! – выпалил он, добавляя с ухмылочкой: – Половую!

– И чё? – хладнокровно задал я излюбленный Изин вопрос, пропаивая выводы.

– Как это чё?! – возмутился одноклассник. – Пошли таскать!

– Пошли, – вздохнул я, с сожалением оглядывая полупустой корпус будущего модема.

«Хорошо, если недели за две соберу первый, – подумал мрачно. – Ergo, весь вечер мой…»

Двумя часами позже, мокрый и потный, я свинтил домой. Покрутился под душем, переоделся, стяжал два пирожка с противня у зазевавшейся Насти и дунул обратно, «на вторую смену».

Помаленьку темнело. «Болгарки», ножовки, молотки все реже озвучивали вечер и вот затихли совсем. Хлопотный день с бега переходил на шаг.

Отложив паяльник, я сильно прогнулся, разминая спину, и выдохнул, с удовольствием слыша, как бодро попискивает пульс.

Одному и думалось легче – сидишь себе, вдумчиво перебираешь воспоминания, что-то откладывая на потом, что-то сгребая в кучку. Я даже не подозревал, что простенькая с виду электронная почта потянет за собой целый состав колоссальных проектов, как обещание научных прорывов и технических переворотов.

«А теперь – большие деньги и мировая слава! – Мысли заметались, как вспугнутые мухи, обсевшие банку с вареньем. – Должен же я попробовать запасной вариант? Основной озвучу в Москве, когда я там буду. А когда я там буду? Ладно, решим как-нибудь. А запасной обсужу… Наверное… Хм. А и ладно, можно и с товарищем Андроповым!»

Сердце постукивало, выдавая волнение – передо мной открывались перспективы ослепительные и пугающие до озноба.

Я прекрасно знаю почтовый сервер[25]25
  Изначально термин «почтовый сервер» понимался как «софт», а не «хард» («железо» по-нашему).


[Закрыть] MDaemon, вот и возьму его за основу. Главное, он как бы модульный. Сейчас напишу, накатаю основу, ядро, чтобы принимать письма и внутри сети, и вовне, а потом навешаю на «етто» ядро разные модули – шифрование, антивирус, домены разного уровня…

Программу в полном объеме я не осилю, да и не нужна она сейчас такая. А вот стать автором почтового сервера да начать продавать его на Запад… Ну-у… хотя бы через моих друзей в Израиле – это хороший вариант. Ага… А заодно сделать закладку для тихого и ненавязчивого доступа к любому развернутому почтовому серверу – и незаметно заглядывать в чужие письма… Барон Ротшильд прав: «Кто владеет информацией, тот владеет миром!»

КГБ мне простит всё – деньги, валюту, поездки за границу и контакты с иностранцами! За информацию и молчание, а молчать я умею… Главное сейчас – продумать, как цеплять дописанные модули к почтовому серверу.

«Бли-ин… – зажмурился я. – Сколько нужно успеть… Ну и чего ты расстонался? Сервер за месяц как-нибудь осилишь, да и модуль шифрования уже готов! Сложнее всего – скрыть удаленный доступ для контроля сообщений… Это – да. «И чё?» Мозги есть? Ну, так пользуйся! Кстати, нытик, вот тебе еще одна головная боль – с логированием работы. Как и куда складывать логи? Думай голова, вспоминай, справишься – шапку куплю! Красивую, все девчонки твои будут… Так, что-то тебя опять не туда потянуло. Хм. Цигель, цигель, ай-лю-лю… А к кому меня сейчас больше тянет?..»

– Уймись, озабоченный ты наш, – насупился я. Только и думает о том, чего в СССР нету!

«Первым делом, первым делом – алгоритмы! – напеваю в уме. – А то напортачишь еще в программном коде…»

Я замер.

«Код… программный… БЭСМ‑6… – Мысли белками растеклись по древу. – Та-ак… Придется тебе, нытик, писать Турбо Паскаль. Да-а! Только его… Уж очень там компактный исполнительный код! И работает быстро, да с массивами данных… А потом, в нагрузку, какой-нибудь объектно-ориентированный язык… Да тот же Дельфи! Хм. И что писать на первое, а что на второе? Смотри, не лопни! Турбо Паскаль – на десерт…»

Неожиданно за дверью послышались шаги и гулкий шорох. В кабинет заглянул Эдик Привалов.

– Привет! Я у тебя стенд оставлю?

Безнадежно махнув рукой – день никак не хотел кончаться! – я вздохнул:

– Оставляй.

– Я только до завтра, – зачастил Эдик. – Тут такие планочки офигенные! Разберу прямо с утра.

Он заволок большой стенд, сколоченный из дощечек и реек, и прислонил к стене.

– Все, испаряюсь!

Медленно отстоялась тишина. Я положил паяльник и уставился на приваловскую добычу. Верх стенда был выложен буквами, выпиленными из фанеры и раскрашенными в радикальный красный цвет: «Наш адрес – СССР».

Меня окатило памятным. «Лебединое озеро» по телику. Трое пьяных «героев» под гусеницами танка. Беловежский сговор. Ваучерное кидалово. И надо всею мятущейся сверхдержавой – наглое мурло «воровского капитализма».

Помню, как «вечные два процента дерьма» потешались над распадом СССР. «Видали, мол, никаких коварных империалистов не понадобилось – сам развалился!» Брехня.

Советский Союз сознательно, умышленно развалили. Расчленили с особой жестокостью и цинизмом.

Я отбыл из «прекрасного далёка» в две тыщи восемнадцатом и не досмотрел тогдашнее кино. Сдал ли Горбачев своих подельников, вроде Яковлева? Сознался ли, что Тэтчер, по сути, завербовала его еще в восемьдесят четвертом? Раскрыл ли, какие приказы ему передавал Рейган, прилетавший в Москву четыре года спустя? Вряд ли. Глупые люди не каются.

По-моему, до «Горби» так и не дошло, что «коварные империалисты» использовали его, как вождя «цветной революции».

«Опустил» КПСС? Молодец! На тебе виллу в Баварии. Хорошая жена, хороший дом. Что еще нужно человеку, чтобы встретить старость? «А Бориску на царство!»

Знать бы еще, где задумали операцию «СССР»…

Явно не в Госдепе. Это план «Полония» можно разрабатывать на уровне Бжезинского, но Советский Союз – не какая-нибудь Польша. Тогда где?

В рокфеллеровском поместье Кайкит? В Шато-де-Феррье, любимом замке баронов Ротшильдов? В Хобкау Барони, имении Барухов?

Да-а, отыскать место, откуда потянутся веревочки к ручкам-ножкам марионетки с пятном на лбу, будет посложней, чем ядерные секреты тырить.

«Озадачу-ка я товарища Андропова! – мелькнуло у меня. – Пусть-ка ПГУ покажет класс – внедрит мальчишей-кибальчишей к главным буржуинам!»

Мрачно поглядев на паяльник, блестевший капелькой припоя, я выдернул вилку из розетки – темень за окном.

– Это всё Эдик виноват, – мой голос прозвучал обличительно, по-прокурорски. – Весь настрой сбил!

Задержавшись у стенда, я рассеянно потрогал красные буквы «С».

«Дадим отпор коварным империалистам!» – махнула хвостиком задорная мыслишка, и я ухватился за нее. Цап-царап…

А ведь резонно. Выведать секреты триллионеров мало. Надо примерно наказать буржуинов, обнести как лохов! Разорить богатейшие кланы вряд ли получится, так хоть кучу «бабосов» отжать…

– Будет вам «перестройка»! – мстительно сказал я куда-то в сторону закатившегося солнца. – И «гласность», и «ускорение»… Всё будет!

Четверг 30 октября 1975 года, день

Москва, Старая площадь

Суслов кривовато усмехнулся, покидая кабинет. В приемной всё по струночке да по линеечке – Шурочка вернулась из отпуска. Впрочем, секретаршу он ценил не за склонность к «орднунгу». Его больше привлекала неторопливая обстоятельность молодой женщины. Шура никогда не спешила, раздражая суетливостью, не хваталась сразу за все, а спокойно и уверенно наводила идеальный порядок – в вещах, в документах, в мыслях.

– Я на бюро, – сухо предупредил главный идеолог, выходя.

– Хорошо, Михаил Андреевич, – кивнула секретарша, сноровисто разбираясь с бумагами.

Замявшись, Суслов вышел в коридор, неслышно ступая по красной ковровой дорожке. Глядя в пол, Суслов мысленно поспорил со сворой говорунов: «С какой стати я – «серый»? Отец Жозеф нашептывал советы всесильному Ришелье – второму после короля. Так что… если я и кардинал, то «красный»!»

Улыбка сама просилась на губы, но «красный кардинал» упрямо сжал их. Холодно кивнув охране, переступил порог соседнего кабинета. В просторном зале чисто и пусто, лишь во главе огромного стола для заседаний трудился Брежнев, вписывая размашистые резолюции.

– Доброе утро, Леонид, – чопорно сказал Суслов, окая сильнее обычного.

– А‑а! Доброе, доброе. – Генсек поднял голову, отрываясь от трудов, и заулыбался. – Во‑о! Узнаю прежнего Михал Андреича! А то ходит, сияет, чисто американец какой. Во‑о! Снова сухой и жесткий…

– …Как черствый хлеб, – кисло договорил главный идеолог.

Брежнев хохотнул, откидываясь на спинку кресла.

– Зато наш! Свой!

– Да уж… – «Красный кардинал» брюзгливо скривил рот. Задумался, пожевав губами, и решился, как в воду сиганул: – Я тут за книгу взялся. Марксизм-ленинизм… хм… подгоняю под нашу действительность. Ох, и тяжко… Все равно что апостолу Новый Завет переписывать!

Генеральный оценил доверие. Улыбка спала с брыластых щек, а в глубине глаз затеплились искорки, как будто отражая огонек свечи.

– Ничего, что с теорией туго, – дружелюбно проворчал Леонид Ильич. – Ленин тоже трудов не писал, все статейками баловался. Вот и ты практикой доберешь! – Он глянул исподлобья, пристально и серьезно. – Читывал я твои тезисы по партреформе, читывал…

– И… как? – Суслов нервно дернул головой, словно галстук жал.

Леонид Ильич сцепил руки перед лицом и поводил большими пальцами по губам.

– Умно, хоть и резко. Наотмашь! Гляди, Михаил Андреич… – покачал он головой, не то осуждая, не то находясь в восхищении. – Большое дело затеял, хорошее, но и опасное. Для тебя опасное, понимаешь? Народ-то поймет, а сколько у нас царьков да князьков с партбилетом? М‑м? По городам и весям, по республикам «братским»? Соображаешь?

– Соображаю, – резковато обронил «красный кардинал». – Чистка нужна, а то уж больно партия всяким балластом обросла! Настоящая чистка – без доносов, строго по закону. Статей нужных хватает, а ты попробуй какого-нибудь советского хана за гузно ухватить!

– Ухватим, – с глухой угрозой забурчал Брежнев. Метнув взгляд из-под тяжелых набрякших век, он медленно, словно борясь, вытолкнул: – Месяц назад «Ностромо» передал пакет лично для меня. Юре я верю, письмо он не читал и не просвечивал… – Генсек закряхтел, будто штангу выжимая. – Вот уж тяжко так тяжко! Две ночи заснуть не мог. Знаешь, о чем «Ностромо» написал? Про то, как у нас вызревает да резвится самая настоящая мафия. О повальных взятках – эта зараза даже в ЦК КПСС инфекцию занесла! А кто это допустил? Я! Как назло, Галка моя в самую грязь вляпается, с одними этими бриллиантами сраму сколько оберешься… – Генеральный смолк, заново прокручивая в мыслях то ли давешний, то ли будущий позор. Расклеив губы, он тяжело измолвил: – А в итоге наше время назовут «эпохой застоя». И выйдет так, что это я, я прогадил СССР! Вот что больнее всего. Тут надо каленым железом, а я сижу и жду, когда страна развалится!

– Наше время еще не истекло, Леонид, – веско напомнил Суслов.

– Только это и утешает, – вздохнул Брежнев. Он подвигал плечами, словно разминая. Видимо, смущаясь порыва искренности, сказал самым деловым тоном: – Чтоб ты знал, я Егорычева подтягиваю. Хватит ему по Копенгагену шастать, у нас и внутренних дел навалом… А Пономарев теперь в курсе всего, учти.

– По «Ностромо»? – насторожился Михаил Андреевич.

Генеральный кивнул, шаря по карманам. Достал начатую пачку «Дуката», выщелкнул сигаретку и закурил, жмурясь от удовольствия.