Читать книгу "Целитель. Новый путь"

– Ладно, не понимаем мы ничего в ваших железяках, – призналась Светлана, нескромно тулясь слева. – А кто тебе всякие транзисторы распаивал? А? Я!

– А я, между прочим, всему подъезду утюги починяю! – подлащивалась Маша справа. – И швейные машинки!

– Да я даже лучше Ритки паяю, – прижалась Инна к моей спине.

– Я тоже умею, меня дед научил! – встрепенулась Ирма. – А Дэн хорошо в радио разбирается.

Уши у Даньки полыхнули красными светофорами.

– Правда? – поинтересовался я небрежным тоном.

– Ну-у… шарю маленько, – изобразил Корнеев великого скромника, но не удержался, похвастался: – Приемник в том году собрал для Вована!

– Транзистор? – задрал я бровь.

– Не-е! Трансивер. Кирш на коротких волнах полмира ловит! А ему потом такие… открытки специальные шлют. В семидесятом даже с «Ра‑2» связывался, с самим Туром Хейердалом!

Я пристыженно молчал, думая, как часто мы ошибаемся в ближних. Цепляемся за внешнее, а копнуть поглубже лень. Я ведь реально почитал Даньку за пустого нищедуха – без особых интересов, без желаний странного, без большой мечты. Вот только человеку-пустышке трансивер вовек не собрать. Да он и слов таких не знает…

– Ой, ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! – завела Альбина, молитвенно складывая ладони.

– Ну, Ми-иша! – Инна сильней надавила мне на лопатки, а кончиком косы щекотно погладила щеку. – Мы же тоже хотим!

– Тоже же ж! – хихикнул Андрей.

– Хотим влиться в коллектив! – дополнила подругу Тимоша, испепеляя Дюху взглядом.

– Ладно, – ухмыльнулся я, – вливайтесь.

Девчонки запрыгали, захлопали в ладоши и набросились на меня, как фанатки на мегазвезду.

Тот же день, позже

Вашингтон, Пенсильвания-авеню

К Белому дому «Линкольн» подкатил через «дипломатический вход», недоступный для простых смертных, даже для пронырливых журналюг.

– Каждое утро в половине седьмого сюда наведывается неприметный серый седан, – с тихой гордостью заговорил Даунинг. – Машину покидает столь же незаметный человек в штатском, с черным кожаным портфельчиком, и проходит в президентское крыло. Там он скромно присаживается, ждет, пока стюарды закончат сервировку завтрака для Первого Джентльмена, и кладет на край подноса пакет, окрученный манильской пенькой…

– А что в пакете? – поинтересовался Степан, догадываясь, но поддерживая в кураторе высокий штиль.

– Президентская сводка! – Даунинг торжественно поднял палец. – Восемь страниц, выжимка разведданных. Между четырьмя и пятью часами утра их печатают в Лэнгли, на седьмом этаже. Каждый день, год за годом… Однажды президент Рузвельт не ознакомился со сводкой – и японцы напали на Пёрл-Харбор. Хотя… – Джек пожал плечами. – Может, он специально пропустил удар по Седьмому флоту, чтобы склонить Конгресс к объявлению войны? – И заторопился: – Выходим!

Предъявив охране пластиковую карточку пропуска, куратор провел своих подопечных в самый охраняемый особняк Америки.

– Следуйте за мной, джентльмены…

Вышколенный мордоворот из Секретной службы пригласил всю троицу наверх, в Красную комнату. Не Овальный кабинет, но все-таки…

Вакарчук, борясь с робостью, переступил порог.

«Ничего себе – комнатка!»

Стены обширного зала, обитые алым шелком, ладно сочетались с вишневой обшивкой вычурной мебели – и просто изобиловали дверями.

– Отсюда можно выйти в Центральный холл, Голубую комнату, Южный портик и… еще куда-то… А! В парадную столовую, – разглагольствовал Даунинг, уловив интерес Стивена Вакара.

– Бывали здесь? – повернулся к нему Степан, чувствуя себя некомфортно в новом костюме. Тут жмет, там давит… Дресс-код, однако.

– Нет, – ухмыльнулся куратор, складывая руки то на груди, то за спиной. – Читал в путеводителе!

Вакар изобразил голливудскую улыбку. Джек притворяется, играя в небрежность, а сам сильно нервничает – не каждый же день захаживаешь в гости к президенту Штатов! У одного Макса выдержка на пять с плюсом.

«Спокоен, как пятьсот тыщ индейцев!»

Максим Вальцев, он же Майкл Зор, осторожно погладил пальцем мраморный камин, взглядывая на часы в стиле кого-то из Людовиков.

– Никогда б не подумал, что Белый дом так велик, – задрал Майкл брови удивленным домиком. – На фотках он совсем маленький! А тут…

– Да-а… – в той же манере затянул Даунинг, топчась на ковре и не решаясь присесть на развалистый диван по моде ампира.

«Сдулся «Айвен»! – с тайным злорадством подумал Степан. – Держится на последнем нерве! А как ты хотел? Высшие сферы, мать их…»

Дверь, выходившая в Южный портик, бесшумно отворилась, впуская пожилого, но крепкого мужчину с простецким лицом фермера. Обширные залысины открывали лоб без видимых морщин, а в глазах под выгоревшими бровями как будто отражалась усмешка, гнувшая жесткую линию рта.

– Добрый день, джентльмены! – с порога поздоровался он, как будто позируя.

– Мистер президент… – почтительно выговорил Даунинг, непроизвольно прогибая спину. – Добрый день!

Джеральд Форд улыбнулся шире и крепко пожал протянутые руки.

– Прошу!

Повинуясь, «перебежчики» и их куратор осторожно присели на пышный диван. Президент добродушно рассмеялся.

– Не бойтесь, господа, это не музейный экспонат, хотя и принадлежал, как мне говорили, Нелли Кастис, дочери самой Марты Вашингтон! Джекки Кеннеди притащила его сюда – очень деятельная была особа, всё тут переиначила на свой вкус. Что поделать, Первые Леди скучают порой… Правда, моя Бетти не из таковских.

Степан поерзал, устраиваясь поудобнее, и откинулся на мягкую спинку. Форд одобрительно кивнул ему, занимая кресло напротив. Оглядев гостей по очереди, хозяин Белого дома уставился на Вальцева:

– Вы – Мика? Не так ли?

– Вы не ошиблись, сэр, – вежливо наклонил голову Максим. – «Миха» – это я.

В Степане шевельнулась тревога. Он покосился на товарища – да нет, с самообладанием у Макса все о’кей. Два раза его пытали местные мозголомы – облепят присосками детектора лжи и нудят, нудят, нудят со своими вопросниками, до полного изврата… Пронесло вроде.

Подвигав бровями, президент взял доверительный тон:

– В политике мне всегда везло, Мика. – Он непринужденно закинул ногу за ногу и сцепил пальцы рук на колене. – После войны я без труда вышел в конгрессмены. А вот в Первые Джентльмены меня не избирали – я въехал сюда чуть больше года назад, когда Никсон подал в отставку…

– Уотергейт, – вытолкнул Вальцев.

– Да, – кивнул Форд и негромко засмеялся: – Тогда наш долгий национальный кошмар окончился, а мой начался! Но! – Он поднял палец, мигом посерьезнев. – Мне вовсе не хочется прослыть в истории случайным человеком, временно ставшим на постой в Белом доме. Коли уж исполняется моя «Великая американская мечта», то пусть все будет по максимуму! Понимаете, Мика?

– Да, сэр. – Вальцев задумался.

Степан торопливо прикрыл рот ладонью, чтобы никто не заметил случайной улыбки, родственной нервному тику.

«Макс вспоминает, чего ему «Миха» понаписал про Форда и Картера!»

– Вероятней всего, вам не простят тот христианский жест, когда вы помиловали Никсона, – уверенно заговорил Майкл Зор. – С другой стороны, Джимми Картер – слабый президент. Он годен как исполнитель, но стратегических инициатив от него не дождешься. Это большой плюс для вас. Тем не менее Джимми сделает несколько блестящих ходов, и в этом вы можете опередить его.

– Например? – прищурился Форд.

– Например, регулярно наносить визиты в провинциальные города, отвечать на вопросы сограждан в радиопрограмме «Спроси президента Картера»… э‑э… «Спроси президента Форда».

– Любопытно… – заинтересовался Первый Джентльмен.

– Да! – вдохновился Вальцев. – А еще стоит ввести хотя бы двух женщин в состав кабинета – привлечете прекрасную половину электората. Подыщите ответственные посты для чернокожих и латинос – и отберете их голоса у демократов. Договоритесь… ну, хотя бы начните договариваться с Советским Союзом по ОСВ‑2. А если вы резко снизите налоговые ставки – это простимулирует инвестиции, начнется экономический рост, безработица упадет, а зарплаты вырастут…

Форд щелкнул золоченым «паркером» и принялся строчить в блокноте, переспрашивая Макса. Тот сыпал цифрами и фактами из будущего, а президент, похоже, грезил наяву – ему виделись ликующие толпы, как фон – флаги, полощущие звездами и полосами, а рядом счастливая, не скрывающая слез радости Бетти, и он, вскидывающий руку с пальцами, разведенными буквой V. Виктория! Победа!

…Лимузин неспешно катил через парк Монро, сквозивший оголенными ветвями. Серый «Линкольн Континенталь» обгоняли юркие «Датсуны» и огромные «Кадиллаки», тяжело расплывавшиеся над авеню, но Чак Призрак Медведя, сидевший за рулем, игнорировал всех подряд.

В салоне витали запахи выделанной кожи и дорогих сигар.

Максим с Джеком развалились на пухлом заднем диване, а Степан притулился напротив, на откидном сиденье, где обычно мостился телохран, и поглядывал на агента КГБ с оперативным псевдонимом «Гвидон», мирно сосуществовавшего с цэрэушником.

Вальцев, похоже, медленно остывал от недавней горячки. Натуга сопровождала их везде и всегда, не оставляя даже ночью, став трудно выносимой неизбежностью жизни, но на приеме в Белом доме напряжение достигло наивысшего вольтажа. Порой самого Стивена одолевало почти не укротимое желание вскочить, заорать, хоть как-то сбросить с себя душащие оковы, ослабить чудовищный гнет – и тогда его улыбка коченела, смерзаясь со стынущим лицом. И это его, «наперсника детских игр»! А Максу каково?

Вакарчук неслышно вздохнул. Он уже притерпелся к нелегальному положению, свыкся с выматывающей нуждой постоянно быть настороже, следить за каждым шагом, словом, взглядом. Да и «западный образ жизни», совсем недавно вызывавший тоскливую зависть, вошел в привычку. А за яркими обертками и фасонистым глянцем всё явственней проступала тупая серость. Отравленный видением ломившихся полок в здешних супермаркетах, он глотнул антидоту – и в голове прояснилось.

Вот только… Как он поведет себя, если их по-настоящему прижмут? Вальцев точно не сдастся, а Стивен Вакар? Не предаст ли он Родину дважды? Во второй раз полегче будет…

– Устали, Майкл? – Даунинг неожиданно встрепенулся и нажал кнопку.

– Терпеть можно, – слабо улыбнулся Максим, следя за полупрозрачной перегородкой, что с шорохом отрезала троицу избранных от Чака и Пегготи, сидевших впереди.

– Скажите… – Куратор забарабанил по широкому подлокотнику и кривовато усмехнулся, пряча неловкость за наигранной шутливостью: – А что станется в будущем с Джеком Даунингом?

– Я ждал этого вопроса, – спокойно сказал Вальцев, откидывая голову на кожаную подушку.

– Стоп, ребята! – вскинулся Степан. – Тут прослушки нет?

– Все чисто, Стивен. – Джек сделал нетерпеливый отметающий жест. – Фолви дважды проверял.

– Если бы я остался в СССР, – неспешно начал Майкл Зор, косясь на Даунинга, – вы бы лет через десять стали резидентом в Москве, а в девяностых вас назначили бы начальником Оперативного директората ЦРУ…

– Н‑неплохо… – «Айвен» даже растерялся от сияющих перспектив. – Но вы здесь!

– Да, – согласился Максим, – и потолок достижимого резко ушел вверх. Сами подумайте: мы с вами только что консультировали президента Соединенных Штатов! И я уж не знаю, до каких высот Джек Даунинг поднимется теперь. Выйдет в директора ЦРУ? Или займет пост вице-президента? Не забудьте: до выборов ровно год, можно успеть заделаться для Форда незаменимым! А я вам в этом помогу…

«Айвен» не сразу ответил, а когда собрался с мыслями, Вальцев опередил его.

– Не поймите меня превратно, Джек, и не ищите в моем предложении намека на «широкую русскую душу»! – заторопился он. – Просто мы со Стивеном привыкли именно к вам, а ваш ум и терпение делают ситуацию сносной. Думаю, вы понимаете, что нам сложно укорениться в чужой почве, да и ведь без «садовника» нашу парочку точно не оставят! Пусть уж всё остается как есть.

– Пусть! – бодро откликнулся Даунинг, блаженно релаксируя. – Какие пожелания, джентльмены?

– А вывезите нас куда-нибудь за город, что ли, – оживился Зор. – Подышать, видами полюбоваться, а то сплошные заборы и стены!

– Великие водопады Потомака подойдут? – Куратор повернулся всем телом к соседу.

– Вполне!

Даунинг вдавил кнопку, и перегородка мягко ушла вниз.

– Чак! Давай на Грейт-Фолс!

– Да, сэр.

Басовитое урчание мотора поднялось на октаву, и лимузин плавно набрал скорость.

«Вот тебе и весь сказ!» – довольно заерзал Вакарчук.

Глава 8

Суббота 15 ноября 1975 года, позднее утро

Первомайск, улица Карла Либкнехта

Я подкатил на «ижике» к бывшей межрайбазе, эффектно рявкнув турбиной. Очень солидная вывеска золотым по черному извещала: «Центр НТТМ «Искра».

«А ничего так!» – заценил я. Потрудились мы ударно – и бурьян выпололи, и окна застеклили, и пару самосвалов хлама вывезли.

Встречать меня выбежал один лишь Саня Заседателев, хотя «Волжанка» Ромуальдыча уже стояла во дворе, притягивая взгляд свежей окраской.

– Как жизнь? – вежливо поинтересовался я.

– Там… Серафим заходил, сказал… – Заседателев суетливо вынул расческу из кармана куртки и двумя точными движениями довел свой аккуратный пробор до идеала. – Сказал, что с протоколом отчетно-перевыборного собрания они ознакомились и утвердили твою кандидатуру единогласно. Поздравляю!

– Спасибо, – рассеянно отговорился я, голова другим была забита. – Ты едешь?

– В Одессу? Ага!

– А чего не переоделся?

– Я щас! – засуетился Саня. – Я с собой взял!

– Живо!

Раскомандовался я не по давней сержантской привычке, просто волнение зашкаливало. Подойдет ли Инна, как обещала? Может, рвануть сразу за ней? А главное, удастся ли сюрприз?

Ни в каком Интернете не выведаешь того, что мне довелось услышать летом пятнадцатого года от одного бодренького старичка. Своей лысенькой головой с редким пухом, да на морщинистой шее, да с хрящеватым носом-крючком он здорово походил на ощипанного петушка-заморыша, а ведь когда-то Руслан Сергеич изрядным ходоком слыл, ни одной юбки не пропускал.

В ноябре благословенного семьдесят пятого кудрявый Руся крутился-вертелся в помощниках у самого Гайдая. Мрачный творец шедевральных комедий ушел в уныние, как в запой, уверив себя в полной растрате душевных сил, – и сбежал в Одессу, в отчаянной охоте за синей птицей вдохновения.

В моей «прошлой жизни» охота ему не удалась, а мечта снять «Кавказскую пленницу‑2» скоропостижно угасла. Мысль помочь мэтру мне даже в голову не приходила, пока я не узнал о давней Инкиной мечте. И, как наш Зенков витиевато выражается: «Пуркуа бы и нет?»

Я так глубоко погрузился в свои переживания, что не заметил, как на мои глаза легли узкие ладошки. У меня мигом отлегло, а радость взбурлила игристым вином, распирая грудь и ударяя в голову амурным хмелем.

– Инка!

Я облапил смеющуюся девушку, и она не сразу совершила попытку вырваться, слабо упираясь мне в плечи и прерывисто шепча:

– Мишка, ты что? Люди же кругом!

– Мы все видели! – дуэтом отозвались близняшки, хихикая.

– А Рита где? – вылетело у меня.

– Ах, Рита… – затянула Хорошистка.

– Мы все слышали! – попеняли две сестрички.

Сыграть сцену ревности Инне помешал приезд школьного «газика». Подвывая движком и хлябая бортами, грузовик замер у кованых ворот Центра. С кузова десантировались Жуков, Динавицер и Зенков, а из кабины вынырнул Ромуальдыч.

– Миш, здорово! Ты девчонок повезешь?

Я не успел ответить.

– Ага! – кивнула Инна, демонстративно прислоняясь ко мне.

– А чё сразу он? – затрепыхался Изя.

Девушки дружно показали ему язычки, и Динавицер увял.

– Всё, едем! – прикрикнул Вайткус. – Эдик, поведешь «газон», а я на своей…

– Я! Я еще! – выскочил Заседателев в засмальцованном ватнике.

– К Эдьке в кабину, – вытянул Ромуальдыч указующий перст и гаркнул: – По машинам!

Тремя часами позже

Одесса, улица Хмельницкого

Улица ветвилась, как мелкая речушка, приникая к истокам Молдаванки. Противная морось сеялась с самого утра, изгоняя редких прохожих, застя пространство сквозистой кисеей. Развесистые платаны стоически зябли в промозглой серой мокряди, выступая маяками у обшарпанных стен и срезанных углов на перекрестках.

Старые дома в два-три этажа жались друг к другу, словно пытаясь согреться, а за темными недрами подворотен засвечивалась тайная жизнь одесской закулисы – «безразмерные» панталоны на бельевых веревках, подпертых шестом; ряды и шеренги ржавых почтовых ящиков под аркой; выступавшие над двориком балкончики и галерейки, до которых взбирались ступеньки наружных лестниц.

– Где-то здесь должен быть… – слабо бормотал я, вертя головой. Мне до надсадной дрожи хотелось высмотреть хоть какую-то, пусть даже завалящую примету, и я таки углядел ее!

– А что ты ищешь? – слюбопытничала Инна, играя кончиком косы.

– Кажется, нашел! – выдохнул я, сгоняя улыбку. – Посидите здесь, ладно?

– Ладно, ладно! – закивала Маша за всех граций разом.

Подхватив кожаную папочку, я выскочил из «ижика» и заторопился, едва сдерживаясь, чтобы не припустить бегом – у очередной живописной подворотни, похожей на пещеру в кирпичной кладке, ловил капли микроавтобус «Старт» со скромной надписью по синему борту: «Киносъемочная».

Сдерживая волнение, я нырнул под сырые своды, бочком вильнув между створок узорных ворот, откованных невесть когда. Маленький квадратный двор замыкался двумя этажами малогабаритных квартирок, крытых галёрок и трапов с исшарканными ступенями. В углу, под раскидистой шелковицей, мок «Запорожец», вызывая жалость, а под клеенчатым навесом восседал растрепанный Гайдай, с пегим вихором на непокрытой голове. Прославленного комедиографа тоже было жалко.

Сунув ноги под длинный стол, забытый после свадьбы, Леонид Иович ежился в мешковатой меховой куртке, перебирая пухлую пачку бумаг. Большие очки в черной оправе будто умаляли худое, скуластое лицо, хранившее угрюмость и непокой.

Мельком узнав кудряша Русю, гревшего руки у огромного медного самовара с набитыми медалями, я храбро шагнул к режиссеру.

– Здравствуйте, Леонид Иович, – начал с ходу, бесцеремонно приседая рядом и раскрывая папку. – Взгляните, пожалуйста. Тут я собрал всякие смешные моменты для ваших комедий. Как говорят американцы – гэги.

Наведя на меня свои очки, Гайдай поджал губы. На мгновенье ситуация зависла в неустойчивом равновесии, мне даже показалось, что режиссер ответит резкостью и разговор заглохнет. Но вот нервно шевельнулась мосластая рука и раскрыла папку.

Я отмер и задышал.

Брюзгливое лицо смехотворца неожиданно дрогнуло, и мягкая, ребяческая улыбка осветила впалые щеки, смазав морщины и скидывая десяток лет.

– «Он прогоняет петуха, а тот снес два яйца. Герой переворачивает их – на яйцах жирные отпечатки «Знака качества»… – со вкусом зачитал Гайдай. – Неплохо, очень даже… Ага… «Пытается открыть банку консервов без ножа. Никак. Плющит глыбой камня – жестяной блин». Та-ак… «Переодетый в женское платье напоминает противную тетку. Порывом ветра сдувает парик с кудряшками. Герой бросается его ловить, парик попадает под колеса проезжающей машины. Он все равно напяливает кудрявый турнюр, хотя тот смешно, пружинисто топорщится с одной стороны»…

Прочитав пару-тройку страниц, набранных мной по памяти о кинопросмотрах в будущем, Леонид Иович, похоже, излечился от «синдрома опустошенности».

Расширенными глазами, увеличенными силою стекол, прицельно глянул на меня.

– Молодой человек… – завел он. – Моменты тут отличные, я уже вижу картинки в кадре! Мнэ-э… Сколько вы хотите?

Я улыбнулся получистей.

– Папка ваша, Леонид Иович. Дарю, как Дед Мороз! У меня к вам только ма-аленькая просьбочка… – Достав из кармашка папки фотографии Инны, какие только смог найти или выпросить, разложил их на столе в рядок. – Пожалуйста, посмотрите эту девушку. Попробуйте, послушайте, оцените. Она весьма артистична и грезит съемками, но решать вам. Инна в любом случае будет рада, что хоть прикоснулась к миру кино.

– Инна? – переспросил Гайдай, любуясь заливисто хохочущей Хорошисткой на снимке с «картошки». – Ее зовут Инна?

– Инна Дворская.

– А вас как величать, Дед Мороз?

– Миша. Миша Гарин.

– В Минкульте задули новые веяния, Миша… – Режиссер отложил фото, задумчиво барабаня себя по губам длинными, нервными пальцами. – И те самые деятели, что раньше опускали передо мной шлагбаум, теперь хором уговаривают снять продолжение «Кавказской пленницы»…

– Леонид Иович, – сказал я с чувством, – все кинозрители Союза будут вам рукоплескать. Стоя!

Гайдай фыркнул и резко рассмеялся, поправляя сползавшие очки.

– Представьте, Миша, такую картину, – жарко заговорил он, помогая себе руками. – Вся гоп-компания – Трус, Балбес, Бывалый, Джабраил и Саахов – попадают в исправительно-трудовую колонию. Товарищ Саахов готов на все ради УДО – руководит лагерной самодеятельностью, выбивается в директора клуба и даже играет женские роли! И – на свободу с чистой совестью, освобождается досрочно. Возвращается в родные места и обнаруживает, что его пост в райкомхозе заняла… Нина! Начинается противостояние, а в это время кунаки с Джабраилом совершают побег. Вся четверка прячется в горах, прикидываясь йети! – Он захихикал, словно радуясь возвращенной полноте бытия. – Ну, Яша с Морисом еще не дописали сценарий… Я им передам ваш подарочек! А Инна… Инна… – Глаза Гайдая блестели, губы то и дело складывались в улыбку. – Нину, само собой, сыграет Наташа Варлей, а Инну можно попробовать на втором плане, в роли секретарши и подруги Нины. Получится стилево! А где она, эта ваша Инна?

Я повернулся, чтобы встать и сбегать за Хорошисткой, когда увидал девчонок, таращивших глаза под аркой подворотни.

– Сама пришла. Инна!

Девушка несмело приблизилась, переводя круглые глаза с меня на Гайдая и обратно.

– З‑здрасте… – прошептала она, глядя с ужасом и восторгом на «живого» киношника.

– Так-так-так… – затянул Леонид Иович, вставая и вытягиваясь во весь свой верзилистый рост. – Здравствуй, Инночка. Та-ак… Ну-ка… Идешь отсюда – сюда, тут повернулась, посмотрела, тут испугалась. Начали!

Хорошистка замерла на долгую секунду, взглянула на меня – и сделала шаг. Скованность покинула ее моментом, девушка продефилировала «отсюда – сюда» с натренированным изяществом супермодели. Поворот прекрасной головки, недоуменный взгляд, узнавание, тень страха падает на тугие щечки…

– Молодчинка! – мурлыкнул Гайдай. – Та-ак… Сергей! Проба!

Главный оператор подбежал грузной трусцой, прижимая к груди камеру.

– Женя, реквизит!

– Леонид Иович, – робко подал голос художник, – моросит ведь…

– Пустое! – отмахнулся режиссер. Мимоходом пожав мне руку, он рассеянно проговорил: – Спасибо, Миша, до вечера. Женя, долго еще там?

Оборачиваясь, я вклинился между близняшек и, не думая, обнял обеих за плечи. Сестрички Шевелёвы не воспротивились, завороженные кинодейством.

Инна полностью отрешилась от земного, четко, как робот, исполняя приказы Гайдая.

«Поворот, вполоборота… Тут оторопела… Идешь досюда… Наклон головы… Проход… Стоп, еще раз!»

И лишь изредка красивое, сосредоточенное лицо Хорошистки распускалось в блаженной улыбке, приоткрывая счастливый внутренний сумбур. Балконы и галереи незаметно заполнялись зрителями – жильцы в плащиках или под цветастыми зонтиками жадно разглядывали импровизированную съемочную площадку.

– Свет! Дайте свет! – воскликнул режиссер, и случилось чудо. Пока осветитель с Русей бегали, выставляя зеркала из фольги и путаясь в кабелях, тучи над Молдаванкой разошлись прорехой. Брызнуло солнце, заливая лучами один лишь этот двор, рассыпая мириады высверков и бликов.

– Свет! Камера! Мотор! Начали!

Воскресенье 16 ноября 1975 года, утро

Одесса, Хаджибейская дорога

С утра я повез девчонок в тот самый дворик, оккупированный Гайдаем. Инка вертелась на переднем сиденье, расплескивая радость, и лезла целоваться, а близняшки, как верные конфидентки, хихикали на заднем.

– И‑и‑и! – восторженно тянула Хорошистка. – Спасибо, спасибо, спасибо тебе, Мишечка! Мишулечка!

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! – смеялся я. Когда делаешь человека счастливым, тебя самого наполняет позитивом, как воздушный шарик надувается гелием.

– Леонид Иович утвердил меня на роль! – парила в небесах Инна. – Понимаешь, Мишулюшечка?!

– Мишенюшечка, – подсказала Светлана.

– Мишенюшенечка! – сладко проворковала Хорошистка. – Ах, как только меня не фотали! И в профиль, и анфас, сидя и в полный рост, вполоборота и с оборотом в три четверти, со взглядом исподлобья и со вздернутым подбородком! О‑о! Леонид Иович сказал, что съемки начнутся через неделю на «Мосфильме»! – Она мечтательно зажмурилась. – В павильоне номер тринадцать… Там, где первую «Кавказскую пленницу» снимали! Представляешь?!

– А школа? – упал сзади тяжелый вопрос.

– Не знаю! – мотнула Инна головой. – Не хочу знать! Я уже звонила маме, она поговорит с Полосатычем… Да хоть экстерном! Хоть как! А если директор не отпустит… Сбегу!

– Приехали, – объявил я.

Хорошистка оставила гореть след поцелуя на моих губах и ускакала. Двойняшки вышли за нею, неуверенно затоптавшись возле машины.

– А вы… точно без нас справитесь? – с затаенной надеждой спросила Светлана, наклоняясь к окну.

– Да уж как-нибудь! – ухмыльнулся я.

– Просто… здесь так интересно! – жалобно завздыхала Маша в свое оправдание. – Так интересно!

– Бегите уж… – проворчал я по-стариковски.

Девчонки быстренько скрылись в подворотне, откуда выглядывал футуристический задок «Старта», а я тронулся потихоньку. Сегодня нам грузить токарно-винторезный. Фрезерный вчера вечером опустили краном в кузов «газика» – тот аж просел…

Непонятное беспокойство достигло сознания, и я вдруг понял, что тревожило меня все хлопотливое утро – виски пригревало, как на летнем солнце. Глаза будто сами вильнули к зеркальцу – за мной катил блекло-голубой «жигуль»…

«Нумерарии на горизонте! – затосковал я. – Ну, все…»

Нога будто сама выжала акселератор, подгоняя «Ижа». Дистанция стала расти, но недолго – «Жигули» тоже дали газу, следуя за мной, как лошадь в поводу.

«Отрываться от погони – не лучший выход, – метались мысли потревоженными пчелами. – Ну, скроешься ты, а толку? И будешь потом высматривать, не мелькнет ли где зловещее бледно-голубое пятно! На фиг, на фиг…»

Проехав всю Пересыпь, я свернул к Хаджибейской дороге, ныряя под «Глухой мост». Тут-то меня и окатило. Вот какой туннель привиделся в «вещем сне»! Ну, конечно!

«Судьба?..»

Вырулив из-под моста, я очутился в причудливом мире промзоны. Сплошной стимпанк – «Иж» катил обочь железнодорожных насыпей, под гулкими мостами и решетчатыми арками, через которые переползали шипящие трубы со ржавыми потеками на черных шкурах. А вон и зачуханные мехмастерские, салатовая «Волга» Ромуальдыча…

Я даже вспотел, борясь с собою. Отчаянно хотелось рвануть до своих, почувствовать хоть видимость защиты… И привести на хвосте киллеров?

Задавить страх не получалось, меня всего колотило, но я таки вывернул руль. Ругая себя последними словами, покатил, любуясь индустриальными пейзажами.

Глянешь в одно окно – полуразрушенные спуски со Слободки и выморочные дома. Бросишь взгляд в другое – огромные цеха коптят небо, перекрещенное проводами ЛЭП. Поднимешь глаза к зеркальцу заднего вида – «жигуль» не отстает, но и не догоняет, ныряя передком в ямки или подсигивая на колдобинах…

Как бы я ни закрывался, что бы ни внушал себе, страх все равно просачивался, изводя тоской. За мной охотились убийцы, а обратиться не к кому! Двое на одного, и сверхскорость, гадство такое, отказала! Как назло всё…

– Врешь, – натужно цедил я, – не возьмешь!

Миновав разворотное кольцо и «Лебединое озеро», пикап понесся вдоль путей. По дальности представлялся настоящий сюр: трамвай с двадцатым номером неторопливо скользил среди изжелта-бурого камыша, напрямую через плавни.

У «ижика» так не получится – дорога выродилась в ямистый шлях, позабытый-позаброшенный у подножия Шкодовой горы. Неожиданно лобные доли стало горячить – «жигуль» ринулся на обгон.

Ревя натруженным мотором, «копейка» поравнялась с «ижиком». Поползло вниз бликовавшее боковое стекло. За ним скалился чернявый молодчик с «магнумом» на взводе.

Полное впечатление, что кишки смерзлись в ледяной ком…

«Попробовать, как в боевиках?» – шарахнулась мысль.

Не умея сдержать ужас в себе, я надрывно закричал, резко выворачивая руль, бросая машину влево.

«Иж» с гулом и дребезгом ударил «Жигули» в борт. Бледно-голубой «копейке» таран не повредил, лишь дверцу помял слегка, а вот пикап сотрясся и завилял, врезаясь в кусты. Мотор заглох.

– Да чтоб вас всех… – шипели вздрагивающие губы, пока трясущиеся руки отстегивали ремень.

Матеря нумерариев, я резво покинул машину и дунул по склону вверх, зигзагом между деревьями и глыбами вывороченного камня. Грохнул выстрел, но стрелять снизу вверх не слишком удобно – пуля с зудом выбила фонтанчик дерна.

Я оглянулся – машина преследователей замерла посреди дороги с распахнутыми дверцами, а сами нумерарии живо карабкались по склону.

– Сто-ой! – хлестнул резкий голос.

«Ага, щаз-з!»

Гулкий хлопок – и еще одна пуля сорок пятого калибра пронизала заросли. К нараставшей усталости примешалось отчаяние. Ну, где, где она, моя сверхскорость? Куда подевалась, сволочная опция?

Споткнувшись, я выбрался на широкий уступ – бывший дворик пещерного дома, вырубленного в известковой скале. Сырое жилище местных босяков завалили в тридцатые, и руины успели порасти терновником. Я сунулся к зиявшему входу. Засыпан! Отшагнул – и еле удержался. Прямо у моих ног обрывалась пустота – пролом в «крыше» подземного жилища, выдолбленного «этажом» ниже. Камешки сыпались в пугающую полутьму, цокая по обломкам и плюхая в лужи.

– Стой!

Цепляясь за пучки травы, чернявый вылез на край и поднялся с четверенек. Следом, задыхаясь, перевалился смуглый целитель с розовым шрамом на щеке.

– Нон спарате, – простонал он, – нон спарате![33]33
  Non sparate (итал.) – «Не стреляй».


[Закрыть]

Стрелок неприятно улыбнулся в ответ. Заметно прихрамывая, он приблизился ко мне, и я напрягся, готовясь прянуть в сторону и броситься на нумерария слева.

Мои мышцы окостенели, сердце тяжко бухало, я до боли сжимал зубы, следя, как толчками задирается дуло револьвера. Темнолицый взял с места, вытягивая руки. С гортанным криком он бросился на стрелка. Тот мягко развернулся, нажимая на спуск. Зловредный окатыш металла выбил на куртке целителя белую известковую пыль, цвиркнула темная струйка крови, но чернявого это не спасло – падая, темнолицый напарник пихнул его в тощую грудь. «Магнум» закувыркался в воздухе, весело поблескивая никелем…

Целитель рухнул ничком на краю провала, а стрелок замедленно, как во сне, ломано взмахивая руками и тараща глаза в диком ужасе, упал спиной. Короткий вскрик – и тишина…

Я чуть сам не грохнулся от изнеможения. Шатаясь, шаркая по каменному крошеву, подобрался к своему нежданному спасителю и опустился на колени.