Читать книгу "Целитель. Новый путь"

Генерал-лейтенанта девушка обнаружила на краю балки, там, где сад перепадал в склон, заросший колючей акацией, укутанной в сугробы. Начальник Управления «С»[41]41
  Нелегальная разведка и «прямые действия».


[Закрыть] одиноко стоял в наброшенном на плечи тулупе, а его бесстрастное лицо как раз и выдавало волнение.

– Искали, товарищ генерал-лейтенант?

– Искал, товарищ капитан. – Иванов обернулся к девушке, блеснув очками. – Как съездили?

– Без толку, в общем-то. Десятки офицеров подходят под образ Михи, но у всех у них алиби. Именно на даты Михиных эскапад ракетчики находились на дежурстве… – Марина смолкла, чуя подступающую тревогу. – Что-то случилось, Борис Семенович?

– Случилось, Марина Теодоровна, – невесело усмехнулся генерал-лейтенант. – Вальцев и Вакарчук раскрыты ЦРУ. Но я не слишком переживаю из-за провала миссии «Интеграл». Честно говоря, с самого начала не верил в ее успех, уж слишком все было наспех да кое-как… Хуже всего, Мариночка, что Максима вычислили с подачи предателя, и он – один из нас.

– Не может быть! – вырвалось у «Роситы».

– Может, – грустно покивал Иванов.

Исаева неохотно призналась себе, что ее пылкое суждение не в ладах с рациональным началом. Разве мало измен пережито? Да тот же Ершов! А Мануэль, улыбчивый мулатик, которого она лично пристрелила в колумбийской сельве? Продался, гад, тамошним наркобаронам.

– Вы правы, – вздохнула «Росита». – У всех нас есть порчинки, в общем-то. Чуть что – и… пошла гниль. – Она тяжело задумалась. – Ну, насчет Наташи я спокойна – настоящая комсомолка! Да и Славин… За его уголовной внешностью прячется добрый человек, стеснительный и робкий с девушками. И еще он очень любит детей. Синицын…

– Ну, ну! – подбодрил ее Иванов. – Что же Игорь Елисеевич?

– Склонен к либерализму, в общем-то… – размыслила Марина. – Но это общее интеллигентское поветрие. – Она наморщила лоб. – Скажите, а когда… одного из нас завербовали?

– Правильный вопрос, – одобрительно кивнул Борис Семенович. – По нашим прикидкам, это случилось в первой половине октября.

– Ну, тогда ни Умар с Рустамом, ни «Царевичи» в этом не замараны! – обрадовалась девушка. – Остаются… Остается…

Она смолкла, горестно выгибая линию губ.

– Понимаете теперь? – негромко сказал Иванов, кутаясь. – Только учтите: доказательств у нас нет.

– А давайте я сама с ним поговорю?

– А давайте…

Генерал-лейтенант с капитаном вернулись в дом, еле шагая, словно отдаляя неприятный момент истины.

Глеба Лукича Марина обнаружила в малой столовой. Еще недавно моложавый, аналитик состарился махом, будто по велению злого колдуна – дряблая кожа на лице серебрилась щетиной, а глаза потухли, отражая безысходность. Лукич неподвижно сидел за пустым столом и глядел в окно, расписанное инеем. Девушку он заметил не сразу, а когда повернулся к ней застывшим лицом – ме-едленно повернулся, как варан с холода, – то впалые губы сложились в жалкую, вздрагивающую улыбочку.

– Зачем вы это сделали? – спросила Исаева вполголоса.

Лукич не дернулся, не изобразил возмущение или оскорбленное непонимание. Марине даже показалось, что на ее визави сошла долгожданная облегченность.

– Не знаю. – Аналитик задумчиво потер скулу. – Вернее, знаю, но… Вы не верьте, Марина, что старики устают жить. Они просто смиряются с утратой молодости. Но смерти боятся сильнее юных, ведь она рядом… – Помолчав, Лукич продолжил, словно делясь мыслями: – Мой вербовщик… он и сам агент ЦРУ, причем из «инициативников»… Наглый, самоуверенный и самодовольный… Я там полтетрадки исписал – все, что узнал о нем. Даже его оперативный псевдоним – «Немо». Дело, так сказать, завел… – Он задумался, горестно кивая. – «Немо» оглушил меня обещанием новой жизни. Выложил на стол пачку сотенных, потом еще и еще… Я оцепенел и только, как арифмометр, считал: это квартира кооперативная… или дача в Ялте… а это «Волга»… гарнитуры всякие… а вот на это можно ходить по ресторанам хоть каждый день. Покупать старинные книги, путешествовать – в Самарканд, на Камчатку… – Лукич поднял на девушку выцветшие глаза, и в его голосе зазвучало старческое дребезжание. – Я не прошу прощения ни у вас, Мариночка, ни у вас, – повел он подбородком в сторону Иванова. – Смысла в этом нет никакого. Ладно, пойду принесу свою тетрадку…

Опираясь на столешницу, Глеб Лукич медленно встал и вышел, сутулясь и шаркая. Марина напряглась, порываясь кинуться следом, но генерал-лейтенант удержал ее.

– Не нужно, – обронил он, чутко прислушиваясь.

Комната аналитика располагалась за стенкой. Оттуда доносились приглушенные звуки шагов, смутные стуки и грюки. И вот застыла тишина.

«Росита» представила себе, как Лукич горбится сейчас, бездумно глядя в окно, сломленный собственной совестью…

Сухой треск выстрела ударил неожиданно громко, пугая окончательностью.

И ничего не изменилось в доме. В коридоре по-прежнему наигрывало радио, за окном прогревала мотор «дублерка», сыто урчал холодильник в общем зале.

Иванов тяжко поднялся и достал из буфета початую бутылку «Отборного». Плеснул янтарный коньячок в крошечные рюмашки с полустертой позолотой ободков и буркнул:

– Не чокаясь.

Четверг 4 декабря 1975 года, вечер

Первомайск, улица Дзержинского

Сыпал песчинки-секунды тот самый благой час, когда в доме царит уют, а на душе – покой. Мама задерживалась на работе, а Настя с Ритой делали уроки в зале. Оккупировав большой овальный стол, они тихонько переговаривались и шелестели страницами. Идиллия.

Я слушал, как гудит вентилятор «Коминтерна», пялился в монитор, где мерцала четырехугольная звезда – логотип моей операционки, и мне совсем не хотелось работать. Так бы и сидел, нежась да намечая просветленную улыбку на манер Будды.

Требовательный звонок в дверь разрушил все очарование, привнося нотку дисгармонии в тихую мелодию вечера.

– Это мама! – вскочила Настя. – Я открою!

Клацнул замок, в прихожей оживленно завозились, и вошла мама, поправляя волосы. Дочечка тащила ее сумку, как верный оруженосец.

– Привет, привет! – пропела студентка, комсомолка, спортсменка и просто красивая женщина и немного смутилась, глянув на Сулиму. – Риточка… – заговорила она неуверенно. – Звонила твоя мама, сказала, что успела снять деньги со сберкнижки и заедет за тобой…

Улыбка стекла с Ритиного лица.

– Не сегодня, – заспешила моя мама, – ей там надо еще устроиться, в Николаеве…

Девушка склонила голову, и на клеенку звучно капнула слеза.

– Риточка! – Родительница бросилась к нашей гостье и с размаху обняла ее, притиснула, забормотала, гладя чужое чадо по голове: – Ну, что ты, Риточка? Ну, не плачь, пожалуйста!

– Не отдавайте меня ей, Лидия Васильевна! – взмолилась Сулима. – Я вас очень прошу! Не хочу я к… маме! Она папу бросила в такой момент… самый тяжелый! А меня даже не заметила, хотя я была совсем рядом! Господи, я даже не подозревала, что можно до такой степени не любить…

– Риточка, Риточка, да что ты такое говоришь? Она же твоя мама!

– Да понимаю я все! Она меня родила, она моя мама, но почему, почему она такая?! – застонала Рита. – Ну, почему у меня все не так? Почему у вас все так хорошо, а у меня… – Ее плечи затряслись.

Настя обняла девушку со спины – смотрю, и у сестры глаза на мокром месте.

– Риточка, – мама расстроенно покачала головой, – все пройдет, и обида, и страх…

– Я понимаю… – Глуховатый голос Риты упал. – Вы не волнуйтесь, Лидия Васильевна, я сниму квартиру, деньги же есть… И буду ждать папу.

– Никуда я тебя не отпущу! – с силой сказала мама. – И никому не отдам! Поняла?

Красивое лицо Сулимы исказилось, краснея и морщась. Она зарыдала на плече у мамы, оплакивая свои потери. Настя обняла ее со спины и тоже заревела. А вот и мамины глаза набухли жгучей влагой.

Я вздохнул, не покидая «берлоги»: аллегро плавно спадало в адажио…

Великолепная солянка плюс восхитительные пирожки с тыквой, мои любимые, – и в доме окончательно распогодилось. Девчонки, считая и маму, уединились в комнате у Насти. Судили да рядили, хихикали даже, а вот стрелка моего внутреннего барометра упорно ползла к ненастью.

Операцию, что я задумал, надо провернуть буквально сейчас, сегодня! Крайний срок – двенадцатое число. Иначе просто не успеть! А как мне вырваться? Нет, в принципе за субботу-воскресенье обернуться можно – летайте самолетами «Аэрофлота»! Одесса – Москва. Билет стоит двадцать семь рублей. По своему паспорту? Чтобы кагэбэшники догадались наконец, кто это такой шустрый? А лететь надо. «Надо, Миша, надо!»

Нет, в принципе можно глазки вытаращить и залегендироваться – мол, тестить лечу, модемы заждались! Товарищ Суслов подтвердит. Который сын…

«Может, и правда, к Полосатычу на поклон сходить?..»

Еще и Хорошистка не звонит! Неделю уже. Я упруго встал с дивана и заходил, топча ковер, – от телевизора к окну и обратно. Оглянулся на прикрытую дверь Настиного «гнездышка» – и решительно направился к телефону. Быстро набрал номер – он горел в моей памяти, как стоп-сигнал ночью.

Трубка ответила долгими неприветливыми гудками. После пятого моя рука дрогнула, и вдруг прорвался резкий ответ Инны:

– Да! Кто это?

– Миша… – Мой неловкий лепет стек по проводам.

– Извини, я занята! – Девушка говорила нервно, зло, в ее голосе звучал надсадный нетерпеж, неслыханный мною ранее даже в тошные дни раздора.

– Ты так долго не звонила… – выдавила пережатая глотка.

– Я же сказала – мне некогда!

– Инна…

– Отстань!

Трубка насмешливо загукала, а я стоял как оплеванный и держал ее в руке. Опустил медленно-медленно, слыша, как клацнули рычажки, и поплелся в зал. В душе разверзалась знакомая пустота. Ни обиды, ни раздражения, ничего. Полный вакуум.

Телефонный звонок вспорол мозг. Я бросился в прихожку.

– Алё?

– Здравствуй, комсорг! – Голос Виштальского был довольным, будто он в лотерею выиграл автомобиль.

– Здравствуйте, Николай Ефимович. – Я обмяк, попадая под каток безучастности. – Собрание школьного комитета комсомола я проведу… на днях. А учебный сектор поручу Алле Безродной, она справится.

– Что? А, нет-нет! Миша, я по другому вопросу, конечно. Ну, для начала поздравь меня, я таки перебираюсь в кабинет первого секретаря!

– Поздравляю! – Удивление пробило кокон, в который я почти завернулся. – А Дзюбу куда?

– А Дзюбу сняли и… В общем, им занимается КГБ.

– Ага-а… – затянул я, прокручивая варианты. Похоже, информация о националистах, пролезших в партхозактив, пошла впрок. Ну, хоть какой-то позитивчик…

– Но я не поэтому звоню, конечно! – энергично заискрил телефонный провод. – Моя очередь поздравлять! На Бюро ЦК ВЛКСМ… Короче, гордись! Тебе присуждена премия Ленинского комсомола! Стоишь, не падаешь? – В трубке забулькал смех.

– К‑как-то… – промямлил я. – Неожиданно как-то… А за что хоть?

– Ой, не помню уже! Что-то за достойный вклад в развитие советской микроэлектроники и программирования. Так что… крути дырочку под лауреатский значок! Да! Пока не забыл. Я уже поручил секретарше заказать тебе билет на самолет. Чтоб десятого был в ЦК! Понял?

– Так точно. – Мои губы с усилием кривились в улыбке.

– Ну, ладно, комсорг, спокойной ночи! Хе-хе…

Постояв перед зеркалом, соображая, я развернулся и пошагал к «девочкам». Ох, и шуму будет… Зато лакуна внутри заполнится. Хоть на время.

Пятница 5 декабря 1975 года, день

Москва, Рублевское шоссе

Его кортеж никогда не нарушал правил, прокатываясь строго на шестидесяти в час. Леонида Ильича возили и втрое быстрее, а «красного кардинала» – ни-ни. Закон есть закон.

Суслов пожевал губами, взглядывая на московские окраины, плавно проплывавшие за окном «ЗиЛа‑114». Машина, как привязанная, следовала за ведущим «утюгом» – укороченной версией «114‑го»[42]42
  «ЗиЛ‑117».


[Закрыть]. Еще один «утюжок» тащился сзади, прикрывая тыл.

– Товарищ Романов, – неспешно проговорил Михаил Андреевич, – а как выглядел этот ваш радетель?

– Наташа говорит, рыжий он и в очках. – Григорий Васильевич заметно нервничал. – Довольно высокий и молодой. Лицо симпатичное, держится раскованно…

А вот сам «хозяин Ленинграда» чувствовал себя неуютно. Правильно ли он поступил? Стоило ли ему выходить на главного идеолога? Сомнения читались на его лице, как текст крупным шрифтом, и Суслов сказал успокаивающе, тоном доброго доктора:

– Вы совершенно правильно поступили, Григорий Васильевич. Никто толком не знает, как зовут этого… хм… радетеля. В КГБ он проходит под кодовым именем «Ностромо». Его видели и горбоносым, с длинными черными волосами, и с короткими светлыми, и даже в образе блондинки! А теперь, вот, «Ностромо» порыжел. Талант, ничего не скажешь. Его ищут уже год, ищут очень осторожно, потому что «Ностромо» – настоящий советский человек. Сейчас я открою вам государственную тайну…

Романов снова напрягся, и «красного кардинала» разобрал смех.

– Не пугайтесь, Григорий Васильевич! Тайна не страшная, но болтать не рекомендую. – В его голосе прилило строгости. – «Ностромо» откуда-то знает будущее, вот в чем заключается секрет особой государственной важности. Он не гадает, не предсказывает, а именно знает – точно, четко, полно! С подачи «Ностромо» Андропов переловил всех, подчеркиваю – всех шпионов и предателей!

– Ничего себе… – пробормотал Романов, впечатляясь.

– А вы заметили, как ладно мы пережили неурожайный год? Почти без потерь для бюджета! А все ему спасибо – «Ностромо» предупредил нас еще зимой. Вот так-то! – Задумавшись, Суслов проговорил, словно размышляя вслух: – Знаете, я уже привыкаю к тому, что с человеком, отмеченным предиктором, можно в разведку ходить. Ведь «Ностромо» известно, кто в будущем скурвится, а кто проявит принципиальность и стойкость настоящего коммуниста. Так что поздравляю, вы еще один такой товарищ.

– Спасибо… – растерянно выдавил Григорий Васильевич.

– Не стоит, – кривовато усмехнулся Михаил Андреевич, подумав, что даже завидует своему визави. Ему-то не надо расти над собой да приневоливать косную натуру. – Да, и хотите совет? Лучше ничего не рассказывайте чекистам, вам же спокойнее будет.

– Да я только «за», – нервно усмехнулся Романов.

Лимузин плавно сбросил скорость, выкатываясь на обочину перед поворотом с «Кутузы» на «Рублевку». Ведущий «ЗиЛ» встал поперек трассы, машина заключения повторила его маневр.

– Случилось что? – снова запереживал «хозяин Ленинграда», выглядывая в окна.

– Пересадка, – заерзал Суслов. – Тоже, кстати, с подачи «Ностромо». Если, говорит, вы с товарищем Брежневым решитесь-таки навести порядок в стране, пойдете на жесткие меры – бдите!

Дверца щелкнула, отворяясь, и в салон заглянул офицер выездной охраны:

– Выходите, Михаил Андреевич! Григорий Васильевич, вас это тоже касается. Прошу!

Суслов с Романовым живо пересели в машину заключения. Двое спортивного вида парней, доселе равнодушно стоявших возле спуска в подземный переход, подбежали трусцой и юркнули в ведомый «114‑й».

– Воевать, так по-военному, как товарищ Ленин говаривал, – закряхтел Михаил Андреевич, устраиваясь на новом месте. – Я своей партийной реформой такую муть поднял, такое, извините за правду, дерьмо всплыло, что ребятки из «девятки» за мной строем ходят!

– Да нормальная реформа, – пожал плечами Романов. – За что там покушаться?

– Это для вас нормально, – проворчал Суслов. – А по стране столько первых секретарей царьками себя возомнили, что страшно делается… Поехали!

Кортеж тронулся, съезжая на Рублевское шоссе. «Красный кардинал» принюхался. В машине охраны витали запахи табака и почему-то ванили. Видать, какой-то сластена угостился…

– Михаил Андреич! – охнул ленинградский гость, вжимаясь от страха в кресло.

События закрутились, как кадры в ускоренной съемке. Защитного цвета «МАЗ‑205», серебряно поблескивавший выштамповками зубров на боковинах капота, разгонялся по встречке. Надсадный рев изношенного дизеля одолевал даже толстые дверцы и стекла машины заключения.

Охранник, сидевший перед Сусловым, торопливо забубнил, чуть ли не целуя тангетку рации, но поздно. Старенький самосвал вильнул, на всей скорости врезаясь в борт «ЗиЛа‑114».

Со взрывным грохотом, скрежеща раздираемым металлом, «МАЗ» вонзился передом в салон лимузина. Тонны горячей, крутящейся стали сцепились – и вздыбились, бешено вращая колесами в воздухе.

Оба автомобиля в этот жуткий момент вели себя как живые, погибающие существа, как два монстра, схватившиеся в неистовом поединке. Рыча, визжа, копотя синим дымом, плюясь черным маслом, они рвали друг друга и, даже завалившись в кювет, продолжали ворочаться и вздрагивать, словно в агонии.

– Гони, гони! Володька! – орал прикрепленный, провожая глазами место катастрофы. Место преступления.

Водитель, вжав голову в плечи, гнал. Мотор «ЗиЛа» ревел, словно звал на бой иных чудищ, притаившихся на дороге.

Потрясенный Суслов молчал, сжавшись, и лишь облизывал сохнущие губы.

– Дима, – каркнул он, – вызывай «Скорую», пожарную, всех!

– Уже, Михал Андреич! – резко обернулся Селиванов. Покачал головой и выдохнул: – Если б не пересадка…

«Красный кардинал» заторможенно кивнул, растягивая рот в зловещей усмешке:

– Зашевелились, с‑суки! Значит, верным путем идем, товарищи!

Воскресенье 7 декабря 1975 года, день

Первомайск, улица Дзержинского

Новость о присуждении мне премии разошлась, расползлась, как сметана из дырявого горшка. Рита помалкивала, даже Настя прилагала титанические усилия, чтобы не проболтаться, а школа все равно жужжала, как гигантский улей.

И только в свой единственный выходной я не маялся под гнетом всеобщего внимания. Редкие прохожие торопились себе мимо, никто не глядел мне вслед, шепчась украдкой, а я никуда не спешил. Гулял.

Заглянул в кафешку возле парка, вдумчиво выел креманку пломбира, да не просто так, а с сиропом. И спустился по лестнице на главную аллею. Снег тут лежал неубранным, и я двинул по натоптанной тропинке.

Деревья стыли в торжественной тишине, бережно храня в развилках белые искристые шапки. Редкие птахи вспархивали с ветвей, и тогда по парку расходился прозрачный шорох осыпавшегося снега. За колоннадами стволов и ворохами ветвей проглядывал серый бетонный мост, но урчание машин я отсекал как досадный фон.

Впал в спячку летний кинотеатр «Космос», таращась пустыми рамами под афиши. Тихонько покачивались под ветром «лодочки» качелей. Упрямо столбенела ротонда.

Я грустно усмехнулся – осенние дожди смыли «секретные» значки, рисованные Мариной. Но какая-то мелочь царапнула зрение. Кружок! Заветный «нолик»! Сигнал «Вам письмо!».

Не проверяясь, как обычно, я торопливо стащил перчатку и сунул руку в дупло. Есть! Радостно скалясь, развернул половинку тетрадного листка. Послание было совсем коротким, но емким: «Я вернулась!».

Улыбаясь, я победно огляделся и зашагал домой.

Однако везет мне сегодня. Дома – никого. Я постоял над «Коминтерном», глубокомысленно барабаня по панели системника. Загулял по залу, чтобы лучше думалось, свивая восьмерки вокруг стола и забытого стула с кучей выкроек и кипой журналов мод.

Спасибо ЦК ВЛКСМ, они с ходу решили мою задачу. Теперь у меня есть твердое алиби – я лечу в Москву за премией. Двух дней мне хватит за глаза. Страшно, конечно, но я весь этот год только и делаю, что трясусь. Улепетываю, как зайчик-побегайчик, шифруюсь, как лисичка-сестричка, прячусь, как мышка-норушка…

Это я раньше, в первые розовые дни, полагал, что мое житие в прошлом будет напоминать научно-фантастический роман. А вышел политический детектив…

«Да при чем тут сумма беспокойств и вообще попаданчество? – подумал я насмешливо. – Как там Редрик Шухарт в «Пикнике на обочине» маялся, выясняя, что ж у него за истинное, глубинное желание? Вот, и с тобой так! Можно подумать, тебя сильно волнует спасение СССР! Вон, ты вчера читал «Комсомолку». Дело идет к упразднению Верховных Советов в «братских республиках». И что? Тебя озарил момент счастья? Ты задыхался от восторга? Нет! Дочитал – и стал жаркое перемешивать, чтобы не подгорело… Что, стесняешься признать правду? Да, да, по-настоящему тебя беспокоит разлад с Инной! Заметь, даже сейчас ты увильнул от некрасивой сермяги – разрыв назвал разладом!»

Я мрачно скривился, словно закусил долькой лимона.

Ну, да! Да! Я скучаю по этой дрянной девчонке, извожусь, злюсь, ропщу на судьбу и тоскую! До того дошел в своих горячечных умствованиях, что причину всей этой любовной нескладухи усмотрел в слишком хороших, просто идеальных отношениях с Инной. Я же не раз пугал себя, что наш с нею роман – не по правде, что волшебная сказка со дня на день вывернется уродливой былью. Вот и накаркал…

Бесцельно шатаясь по квартире, я подсознательно сужал круги, пока не оказался рядом с полочкой для телефона.

«Ну? Так и будешь стоять? – подзуживал себя. – Засунь свою гордость в… в одно место и звони!»

Неловко тыкая пальцами в дырочки диска, я набрал номер квартиры неведомой «Зоти» и затаил дыхание. Сердце колотилось где-то у самого горла.

– Алло? – послышалось, лаская слух.

– Лариса? – поинтересовался я, трусливо радуясь, что трубку сняла не Инна. – Это Миша.

– Мишенька! – оживилась Лариса. – Привет! Хочешь поговорить с Инной? – добавила она тихонько.

– И хочу, и… не знаю! – честно сказал я.

– Инка, бывает, уставится в окно и сидит целый час… – пробормотала Дворская. – Мишенька, ты не обижайся на нее, Инка – девочка сложная, у нее всякие фантазии на первом месте.

– Да я уже понял…

– Позвать? – вздохнула Лариса.

– Зовите, – обреченно сказал я.

– Пожалуйста, на «ты», – мягко поправили меня.

– Зови!

В ухо толкнулся стук трубки, опущенной на тумбочку, и отдаленный зов: «Инка! Тебя!»

Расслышав знакомую поступь, я облизал пересохшие губы.

– Алло-о?

Меня пробрало всего, мурашки сыпанули по всем западинкам и даже, чудилось, по извилинкам. Голос Инны звучал как всегда – ясно, открыто и нежно.

– Привет, – выдавил я.

После небольшой заминки слуха коснулось прохладное и делано-безразличное:

– Здравствуй.

Заснеженная нежность…

– Я не помешал? – шаркнул я ножкой, теряясь и не зная, о чем говорить.

– Нет, на сегодня съемки закончились, – сквозь холодный тон проклюнулись ледяные иглы нетерпения. – Извини, что была несдержанна. Устала просто. Нервы, то, сё…

– Я понимаю… – вздохнулось мне.

– Ну-у… Пока. Я потом сама тебе позвоню.

– Ладно… Пока.

Ведомый раздражением, я бросил трубку – и словно разрядил негатив, переключил себя в «нейтраль». И сразу изнутри, из глубин моего естества, проросло ясное понимание: Инна не позвонит.

За окном серели сумерки, комната наполнялась тенью – в цвет моего настроения.

– «Только дали и туман, лишь туман и дали… – забормотал я нетленку из «раннего Гарина». – И за далями – туман, и за ним лишь дали…» – И ожесточился: – Не нюнить! Переживешь и это!

Резко сняв трубку, накрутил зеленоградский номер. Щелкнуло после второго гудка.

– Алло! – донес провод отцовское нетерпение.

– Пап, привет! – Мой голос немного подрагивал. – Вы там модемный пул подняли?

– Кажется, позавчера заработал. – Неуверенность в трубке намазывается на смущение. – Там были какие-то сложности, Револий Михалыч своих присылал. С шестнадцатью модемами не вышло, с двенадцатью только… А что?

Кажется, папа наконец приходит в норму, спускаясь с высот кибернетики – в его голосе прорезывается заинтересованность.

– Я закончил, – ушло по проводу спокойное сообщение. – Написал, в общем, почтовый сервер. Нужно тестить… Пока, к сожалению, на «Коминтернах», но, если заработает на них, до Нового года перенесу на БЭСМ‑6…

Ухо заложило от радостного рева на том конце телефонной линии. Похоже, папа в последний момент дал громкую связь или Старос оказался рядом. Рев двух радостных носорогов, готовых бежать впереди паровоза за обещанной программой…

– Все, все, – попробовал я улыбнуться, – приеду в Москву, будем тестировать.

– Wow! – ворвался голос Филиппа Георгиевича. – Скоро ты, Мишка?

– Десятого буду!

– Wow! Ждем!

Трубка зачастила короткими гудками, словно подбадривая: «Все будет хорошо! Прорвемся!»