Читать книгу "Целитель. Новый путь"

Глава 11

Вторник 9 декабря 1975 года, день

Москва, Староконюшенный переулок

Пластифицирующая маска терпимо стягивала кожу, сковывая мимику. Широко открыть рот не получится, но говорить можно, еле двигая губами, как будто застывшими с сильного мороза.

«Фантомасом» я стал еще в Шереметьево – зашел в туалетную кабинку юношей, а вышел оттуда мужчиной средних лет, усталым и побитым жизнью. Грим лег как надо, и не смывать, не соскребать не надо – содрал вместе с маской, и все дела.

Нацепил паричок «персоль» и очки в заметной черной оправе, приклеил сивые усы, пожелтевшие от курения. Шапка-ушанка, которую я в жизни не носил, и унылое пальто довершили новый образ. Новосельцев из «Служебного романа».

«Приготовились…»

Утренний рейс из Одессы дал мне драгоценное время до обеда. Я прогулялся по переулку Островского, покружил по дворам, изучая местные закоулки и подворотни. Путь отхода получался замысловатым, зато дарил шанс уйти незасвеченным. Свою «родную» куртку я спрятал на чердаке, по маршруту «обратной амбаркации», и к часу был готов, как пионер. Пошел обратный отсчет…

«Начали!»

Двадцать первого числа Карлос Шакал, урожденный Ильич Рамирес Санчес, захватит в заложники восемьдесят человек в венской штаб-квартире ОПЕК.

«Обойдется!»

Не то чтобы меня сильно беспокоило самочувствие арабских министров нефти, отнюдь нет. Пускай бы порастрясли жирок, им это полезно. Я решал свою задачу – разруливал ближневосточный кризис в пользу Израиля и СССР. Ну, если отжать пафос и гордыню, то просто давал подсказки. Сливал инфу кому надо.

Карлос мешает моим планам – он опасен, умен и непредсказуем. Стоит его ликвидировать, и Национальный фронт освобождения Палестины даст течь, как тонущий корабль.

«На дно его!»

Неторопливо шествуя узким Староконюшенным переулком, я остановился у витрины магазина, якобы узнать, сколько натикало на моих «Командирских». Сунув тонкую кожаную папочку под мышку и подворачивая рукав, глянул на отражение. Витрина была как зеркало – все видать. «Топтуна» из «семерки» я вычислил влёт – курсант, надо полагать. Надумал газету читать, вольно стоя на тротуаре, да еще так вдумчиво. Наизусть заучивает.

Я прерывисто выдохнул. Сразу несколько чувств раздирали натуру – и банальный страх попасться присутствовал, и тревога, и возбуждение. Зато полностью отрешился от земного – ни о премии не думал, ни даже об Инке. Спрятавшись за тонкую пленочку маски, выглядывал в прорези для глаз.

«Я в домике!»

К перекрестку выбрался секунда в секунду, миновав белый особнячок с колоннами, занятый посольством Австрии. К кованой калитке как раз подходил Мартин Вукович, вице-консул.

Молодой мужчина, лет за тридцать. Истинный ариец. Ироничен, уравновешен, терпелив. Беспощаден к врагам Альпийской Республики. Именно тот, кто мне нужен.

Пульс мой зачастил, но виду я не подал – маска мешала.

Герр Вукович упругой спортивной походкой зашагал к Кропоткинской. Обеденный перерыв у консульского работника. Фанат газетных чтений сложил «Комсомолку», свернул в трубочку и двинулся по левой стороне, «провожая» Мартина. Я прибавил шагу, топая немного впереди вице-консула.

Вукович любит погружаться в русскую среду обитания, познавая советскую страну изнутри. В отличие от посольских, что томятся келейно, в собственном соку, вице-консул обедает в «Диетической столовой». Там и пересечемся. Чисто случайно.

Тот же день, чуть позже

Москва, улица Кропоткинская

За стеклянными дверями столовой открывался маленький вестибюль с раздевалкой, куда докатывался сдержанный гул голосов и звяканье подносов. Скромненько, но чистенько.

Сунув шарф в шапку, я отдал ее вместе с пальто старенькой гардеробщице и получил взамен пластиковый номерок. Белый свитер толстой вязки да папочка придали мне облик старшего научного сотрудника. Всё по сюжету – Центральный дом ученых тут рядом.

Вуковича я опередил ненамного – когда румяная повариха наливала мне полпорции вегетарианского супа, вице-консул как раз снимал тяжелую длинную куртку на меху. Наученный московскими метелями, он носил серую офицерскую ушанку, только что без кокарды.

Взяв суфле и компот, я неторопливо прошествовал в глубину зала и уселся за любимый столик Вуковича – отсюда открывался неплохой вид на улицу. Трапезничаешь, наблюдая круговорот московской жизни.

Мимо, не замечая любопытную рыбу в аквариуме, торопливо семенили озябшие студентки, ковыляла пенсионерка с лицом обиженной Бабы-Яги, печатал шаг офицер с кожаным «дипломатом»…

– Вы позволите?

Я поднял глаза, встречая кислый взгляд вице-консула.

– Пожалуйста, господин Вукович, – «снс» неловко задвигал губами, старательно выговаривая немецкие лексемы. – Извините, что занял ваше излюбленное место. Кстати, как вам мой «хох-дойч»?

Мартин, пребывая в замешательстве, постоял долгую секунду с подносом и лишь потом присел.

– Неплохо, – собрался он с мыслями. – Хорошее произношение. Вы из русских немцев? А откуда вы меня знаете? Вы из КГБ?

– Сразу видно человека прямого и решительного, – одобрительно покивал я, переходя на русский. – Да вы кушайте, а то остынет. У меня отец недурно владеет языком Гёте, вот и нахватался немного. А ваш сопровождающий из КГБ скоро продрогнет на свежем воздухе! Ну, пускай проветрится… Я не из чекистов, герр Вукович. Вербовать вас и учинять иные каверзы не намерен. Просто хочу помочь вашей стране избежать крайне неприятного события…

Услышав о «Дне Шакала», Вукович едва не подавился салатиком.

– Откуда вы это знаете? – выдавил он.

– Секрет. – Я попытался растянуть губы в улыбке, но вышло плоховато. – Рядом с вами на диванчике лежит папка. В ней пакет с подробной информацией о будущем ЧП. Передайте его, пожалуйста, в Штапо[43]43
  Staatpolizei – Государственная полиция. Спецслужба Австрии.


[Закрыть].

Нутро у меня трепетало и поджималось. Я осторожно влил в себя компот – не помогло.

– Ваши документы, гражданин, – грянуло с небес.

Я поднял голову, упираясь взглядом в добродушного милиционера, длинного как жердь. В вестибюле маячил давешний «топтун», делавший вид, что греется у батареи.

«Так, значит? Ла-адно…»

– Документы? – изобразил я легкое недоумение. – А зачем вам мои документы?

– Гражданин… – Лицо у «дяди Степы» приобрело черты официальной строгости.

– Документы в пальто, – делано засуетился я, мимоходом отмечая, как настороженность в Мартине борется с растущим доверием к странному информатору.

Неуклюже встав, я поплелся к вестибюлю. Сердце тарахтело, нагоняя адреналин, и вовремя. Взяв с места, я рванулся, обеими руками распахивая качавшиеся двери раздатки. Что здесь и как, подсмотрел утром – расхлябанная дверь служебного входа часто стояла распахнутой настежь, выпуская парок и лязганье огромных кастрюль.

Пролетев через кухню, я выскочил во двор и понесся к подъезду. Заливистое бурление милицейского свистка толкало меня в спину.

«Где ж ты, сверхскорость, зараза этакая!»

Я заскочил в подъезд, двумя прыжками добираясь до черного хода, и оказался в соседнем дворе. Шмыгнул в ближайшее парадное и понесся вверх, прыгая через три ступеньки. На четвертом этаже к люку в потолке вела металлическая лестница, сваренная из толстых арматурин. Я быстро долез до люка и, кряхтя, поднял увесистую крышку, сколоченную из толстых досок. Прислушался, унимая бурное дыхание. Дверь подъезда не хлопала, тревожа гулкое пространство, никакого шума погони не слыхать. Пронесло?..

Вынырнув на темном чердаке, я осторожно прикрыл люк, и мои ботинки погрузились в хрустящий керамзит. Где тут моя «шкурочка»? Вот она, брошенным тряпьем прикидывается… Достав куртку, я быстро оделся. Вынул из кармана шапочку и лишь теперь вспомнил о маске.

Осторожно отодрав липкий пластификат, вытерся платком, снял парик и погримасничал, возвращая тонус мышцам лица. Все, помолодел.

Пыхтя, я зарыл улики в шлак и пошагал к северному скату крыши, подныривая под гладкие бревна стропил, обходя подпорные столбы и дымоходы – памятники печному отоплению. Пыльные банки, дощатые ящики, целые пласты старых газет, перетянутые шпагатом, трехногий венский стул… Чердак ждал мальчишек-«археологов». Пиратского клада они тут не сыщут, но… Возможны варианты.

Брезгливо стряхнув налипшую паутину, я отворил грязное слуховое окно – сразу пахнуло студеной свежестью. Терпеть не могу высоты…

Осмотревшись, вылез на крышу, опасливо ступая на снежную корку. Хлипкие перильца по краю ската не внушали доверия, и, приседая, я двинулся наискосок к пожарной лестнице, чьи железные завитки выступали над кровлей. Вцепившись в рифленый металл, стал спускаться – внутри все потёрпло, пугая тело падением. Перехватываясь, я завис на скучной плоскости брандмауэра, когда внизу грузной трусцой пробежал «дядя Степа», скрываясь под аркой подворотни. За ним, отмахивая свернутой газетой, несся деятель «наружки».

Оплывая страхом, я всхлипнул. Нет, ни один из преследователей не глянул наверх. Быстро спустившись, повис на нижней перекладине и спрыгнул. Отряхнул перчатки и независимо двинул к некрашеному забору, забытому строителями. К широкой щели предприимчивый люд успел тропинку натоптать.

Вволю натешившись мерзким чувством отчаянной беспомощности, когда хочется наддать, а нельзя, хочется обернуться, а нельзя, я глянул за спину, лишь перешагнув истертую лагу – беленые известкой доски прибивали к ней гигантскими ржавыми гвоздями. Никого.

На подгибающихся ногах побрел к Метростроевской. Вышло у меня или не вышло? Мартин вроде подтянул к себе папочку, но поверит ли до конца? Поставит ли на уши Штапо и спецназ «Бад-Фослау»?[44]44
  Gendarmeriekommando Bad Voslau – антитеррористическая группа под эгидой федерального МВД Австрии. В 1978 году реформирована в спецгруппу «Кобра».


[Закрыть] Узнаем во благовремении…

Вечер того же дня

Москва, Воробьевское шоссе

«Послеоперационное» время я провел бездумно и бессмысленно – просто бродил по Москве. Спускался в метро, прокатился на «букашке» по Садовому и лишь под вечер созрел для визита на «Мосфильм».

Наверное, я боялся свидания с Инной. Боялся, что отчуждение, звучавшее в ее голосе, проглянет воочию – и станет горькой действительностью. Вот и отодвигал влекущий – и пугающий момент.

Пройти на киностудию с Мосфильмовской улицы не получалось – строгий вахтер смотрел зверем на особь без пропуска. Но я же русский, а для русского не существует крепости, которую взять нельзя.

Я обошел огромный киногородок и выдвинулся к парадному въезду, фланкированному колоннами в духе сталинского ампира. Ворота стояли запертыми на замок, а главный корпус «Мосфильма» манил…

Следы на снегу, что вороватой «елочкой» уводили к монументальной ограде, обозначили слабину в обороне. Протиснувшись сквозь прутья, оказался внутри. А раз так, то я как бы свой, да и озабоченный вид помогал – никто меня не задержал, не взглянул даже на типа в расстегнутой куртке (шапку я стащил с головы и сунул в карман).

Студию полнили шумы на все октавы. Режиссеры, актеры, осветители с операторами и прочий киношный люд косяками ходил и бегал по коридорам и киносъемочным павильонам, спускался и поднимался по лестницам с этажа на этаж. Огромный, запутанный лабиринт!

Мне помогло послезнание – года за два до моего «попадоса» я гулял тут с экскурсией. В будущем на «Мосфильме» мрачнела тишина, по корпусам расползалось запустение…

«Этого не будет!» – пообещал я себе. Вдохновился и зашагал к павильону номер тринадцать. Осторожно войдя, прошел между декораций стен в обоях. Лампы под высоченным потолком горели через одну, сливая приглушенный свет. И никого.

Раздумывая, не позвонить ли мне «Зоте», не напроситься ли в гости, я расслышал приятный мужской голос, бархатистый и обволакивающий. И тут же хрустальным колокольчиком зазвенел смех Инны. Я содрогнулся, меня будто током шарахнуло.

Скрадом продвинулся к следующей декорации. Вентиляция колыхала шторы на фальшивом окне, и я заглянул в щелочку.

Самая обычная комната в малогабаритной квартире – «стенка», телевизор, стол, ваза с цветами, в углу торшер и пара кресел, напротив телика – диван. На диване сидели в обнимку двое – Инна и смутно знакомый парень лет двадцати пяти с блестящими, словно мокрыми после душа волосами, гладко зачесанными назад. Броская, мужественная красота его лица навела меня на мысль, что парень – актер. Где-то я его уже видел, то ли в эпизодах, то ли на вторых ролях. Под заношенными джинсами и простенькой фланелевой рубашкой играли накачанные мышцы, а капризный рот то и дело преломлялся сладкой улыбкой.

Инна в красно-белом платье сияла, ее глаза сверкали, а яркие губы изгибались и мило, и зовуще. Парень проворковал что-то отвязное, наклоняясь к ней, а Хорошистка даже не подумала уклониться или оттолкнуть приставалу.

– Олежек, – томно затянула она, – ты такой ненасытный! Мы же утром…

– То утром, – перебил ее Олежек, торопливо расстегивая платье, – а то вечером!

Я замертвел, впервые увидав голую грудь Инки – большую, круглую, с набухшим соском, похожим на крупную малинку. Вот только не моя ладонь вминала ее атласную туготу, а загорелая, уверенная пятерня этого актеришки.

Девушка застонала и подалась парню навстречу, приоткрыв дивный ротик, а ее рука уже теребила молнию на джинсах…

…Демоны ревности вздыбились, ляская зубастыми пастями, подняли злобный вой: «Со мной «не готова», а с ним?!» Махнули чешуйчатые лапы, блеснув устрашающими когтями – с гаснущим звоном лопались радужные пузыри надежд…

Я медленно отшагнул, слыша, как бухает сердце. Развернулся, боясь зашуметь, и пошел прочь, плохо различая, куда и зачем иду. Самым главным в тот паршивейший момент было не снести чего-нибудь ненароком, не задеть декорацию. Меня догнало сладострастное аханье, и я зашипел, как от боли.

Заткнув уши, осторожно ступал, чтобы не выдать себя. Двери, кажется… Я выскользнул в коридор, тихонько приотворив створку, и аккуратно закрыл ее за собой. Едва слышно клацнула защелка – гильотина, зловеще сверкнув лезвием, упала, перерубая жизнь на «до» и «после».

Безразличный и смиренный, я неторопливо зашагал к выходу.

Среда 10 декабря 1975 года, день

Москва, улица Хмельницкого

– …За весомый вклад в развитие советской микроэлектроники и программирования, за значительные достижения в области теории информации и теории алгоритмов премия Ленинского комсомола вручается Гарину Михаилу Петровичу!

Я смутно видел актовый зал ЦК ВЛКСМ, обшитый деревянными панелями, и хлопавшую в ладоши тусовку. Различал лишь фигуру Колмогорова в первом ряду да Револия Михайловича.

Спокойно приблизился к первому секретарю, с дежурной улыбкой пожал протянутую руку. Сам Тяжельников вручил мне диплом, стильный нагрудный знак и конверт – с аккуратной пачкой «четвертных».

– Поздравляю! – Сделав приглашающий жест, Евгений Михайлович протянул микрофон, за которым вился длинный шнур. Благодарно кивнув, я обвел взглядом собравшихся.

Меня ничего не стесняло и не беспокоило – как будто смерзся весь, заледенел. И ничего не брало темный лед из озера Коцит, даже страдание. Я прекрасно сознавал, что вся эта чернота растает, что снова оживу, радоваться начну. А пока только холод и спокойствие, мало отличимое от равнодушия. Ничего, переживу.

– Спасибо за высокую оценку моих скромных трудов, – заговорил я, подпуская дольку мягкой иронии. – У нашего Центра НТТМ «Искра» есть цель. Она проста и конкретна, хоть и замах у нас не самый скромный – всё, что выпускается со штампиком «Сделано в СССР», должно быть лучшим в мире. Это и моя цель. И все, что мне остается теперь, – писать лучшие в мире программы!

Присутствующие засмеялись вежливо, захлопали. Расточая любезные улыбки, я подошел к «своим».

– С первой премией! – ухмыльнулся Револий Михайлович.

– Расту прямо на глазах. – Я крепко пожал ему руку и виновато посмотрел на Колмогорова: – Андрей Николаевич, ничего у меня не выходит с физматшколой…

Академик рассмеялся.

– Миша, вы уже и физик, и математик! Ничего нового не открыли?

– Ну-у… – затянул я, уводя взгляд вбок.

– Ну-ка, ну-ка! – страшно заинтересовался Колмогоров.

– Да очень все сыро пока, начерно…

– Хоть намекните, а то я ж не засну!

– Новая аллотропная модификация углерода, – вытолкнул я. – Углеродный монослой в один атом. Назвал его графен. Но это так…

– Это серьезная заявка, Миша… – задумался академик.

– Именно что заявка! – махнул я рукой. – Мне потребуется очень чистый, высокоориентированный графит с совершенными слоями. Я знаю, как от него отщепить один слой, но это пустяк. Нужно же всё детально изучить, доказать, что графен – двухмерный кристалл! А пока…

– А пока… – подхватил академик. – Вы где собираетесь провести зимние каникулы?

– У папы в Зеленограде. И я, и сестричка, и мама.

– Замечательно! Тогда приезжайте к нам в Комаровку… дайте подумать… Второго января! Гарантирую шикарный лыжный поход, а вечером – роскошь общения у камина.

– Буду как штык! – твердо пообещал я и сменил тон на просительный: – Револий Михайлович, а тестирование?

– Строго обязательно! – энергично кивнул он. – У моих ребятишек все готово. Едем?

– Едем!

Мы раскланялись с Колмогоровым и пошагали к выходу.

– Разговаривал с Канторовичем, – делился новостями Суслов‑младший. – Тема алгоритма создания МАС-адресов его очень заинтересовала, но сейчас он в отъезде. Вам, Миша, надо бы встретиться с Леонидом Витальевичем после Нового года. Четвертого или пятого числа. Сможете?

– Строго обязательно! – нервно хихикнул я. Слишком много событий за сутки, а в номере гостиницы «Юность» я больше ворочался, чем спал. И теперь бедное угнетенное сознание плохо соображало, не зная, то ли воспарять ему, то ли в тоску упадать.

Больше всего на свете мне хотелось сейчас запереться ото всех, чтобы не видеть никого, не слышать, не помнить, не знать…

«Терпи!»

– Револий Михайлович… МАС-адресами все не кончается, начинается только. Надо создавать большой государственный центр по сертификации доменов. И для нас… да для всех! Ай-Пи-адреса и маски подсети туда же, и до кучи накинуть протоколы передачи данных. Может, и шифрование отдать, только разделить на общее и для госструктур.

– Да, пожалуй… – Суслов задумался. – Давайте я с отцом поговорю, а вы эту идею Канторовичу озвучьте, чтоб не тянули. Ладно?

– Ладно, – согласился я, туго проворачивая вялые мысли. Работенки привалило… Надо и почтовый сервер, и Турбо Паскаль довести до состояния коммерческого продукта. Строго обязательно.

Пусть по сети пока коаксиал, но это же Сеть! В границах всего Советского Союза! А потом и Мировая Сеть… Мы должны, мы просто обязаны быть в этом первыми, как тогда, с Гагариным. Ах, какие роскошные проблемки просвечивают!

Пора подумать и о витой паре, и чтоб скорость увеличить. О хабах думать, о свитчах и роутерах, о «цифре». Сначала хоть учебники со справочниками оцифровать. И редакторы, редакторы! Прежде всего графический редактор. Векторный и растровый. И какой нужнее? Буду писать параллельно, это уже мой хлеб!

За нарисовку схем Старос ногу отдаст, возможно, что и обе, руки ему самому нужны… Шутю. Ну и для души что-нибудь, вроде музыкального редактора. Музыкальный сопроцессор есть? Есть. Интегрировать его в «Коминтерн» можно? Да уже гнездо зарезервировано. Маленькая плата в параллельный порт под ЦАП-АЦП и выход на усилитель… Музыканты взвоют от восторга, а меня за одни минусовки – сразу в народные артисты!

Я мрачно улыбнулся. Время спрессуется так, что ни вздохнуть, ни охнуть! Вот и замечательно. Некогда будет переживать…

Воскресенье 21 декабря 1975 года

Вена, Карл-Люгер-Ринг

Трамвай легонько позвякивал, укачивая, и Карлос малость успокоился, унял безудержный азарт. Всякое громкое дело, когда балансируешь на лезвии ножа между этим и тем светом, будило в нем приятное возбуждение. Опасность пьянила, будто коварное вино, и надо было осаживать себя, чтобы не заиграться и не наделать глупостей.

Кося глазом, Шакал осмотрел свою команду. Белых с ним шло всего двое – Ганс-Йоахим с подружкой «Надой»[45]45
  Кличка для Габриэль Тидеманн-Крёхер.


[Закрыть], рисковые леваки из Франкфурта, но рассчитывать лучше на верных палестинцев – эти не сдадут. И не сдадутся. Карлос усмехнулся, глянув на Мохаммеда с черными усами подковкой.

В Йемене это было? Или в Иордании? В Йемене, в Йемене… Мохаммед раскричался тогда: «Страху нет, товарищи! Даже если нас убьют, мы умрем как мученики и попадем в рай к гуриям!» А потом запнулся, остывая от восторга. «А как же Салем? – пробормотал растерянно и посмотрел на него. – Он же не мусульманин!»

Пришлось принимать ислам. Зато теперь его арабы горой за командира! Что и требовалось доказать.

– Остановка «Шоттентор»! – объявил вагоновожатый.

Карлос подхватился и вышел. За ним молча последовали остальные «профессиональные революционеры». Одеты они были неброско и напоминали спортсменов, прибывших на сборы, – шестеро крепко сбитых, налитых здоровьем, у всех по сумке «Адидас», и даже Габриэлла не выбивается из строя. Скорее, наоборот – эта немка с грубоватым лицом и мужицкими повадками безжалостней самого Аббаса, обожавшего резать горла своим жертвам.

Улицу, словно толстым одеялом, покрывала тишина. Плавно опадавшие снежные хлопья глушили все звуки мира, затирая Вену белой рябью.

Окинув взглядом четырехэтажное здание, где собрались «министры-капиталисты» из арабских монархий, лопавшихся от нефтедолларов, Карлос недобро сжал губы, но они тут же сложились в улыбку – пошел кураж! Взвихрился, восстал в душе, ликуя и хохоча, как вселившийся бес.

Шакал глубоко вдохнул, ловя ртом падавшие снежинки, и решительно двинулся к дверям штаб-квартиры ОПЕК. Каждый, кто шагал за его спиной, знал свой маневр. Вся акция отыграна, отрепетирована, как любительский спектакль. Два автомата, восемь пистолетов и револьвер, гранаты плюс взрывчатка – пьеса в его постановке скоро прогремит по всей Европе!

– Гутен таг, – вежливо сказал Карлос полицейскому, дежурившему у входа.

– Гутен таг, – кивнул тот, пропуская всех без вопросов.

По просторному фойе плыла теплынь и гуляло эхо шагов «профессиональных революционеров», направлявшихся к лифту. Им наперерез двинулся еще один полицейский, вытягивая руку в жесте запрета.

– Сюда нельзя, господа!

– Нам можно! – резко обронила «Нада». Ткнув пистолетом в шею человеку закона, она пихнула его к лифту – выстрела в кабине не услышат.

Ганс-Йоахим Кляйн, с визгом расстегнув сумку, выхватил сразу два «Глока». Шакал весело оскалился, вооружаясь автоматом.

– Приступим!

И вдруг вместо любовно прописанного сценария поперла гнусная отсебятина. Удар пули из винтовки с глушителем проломил Габриэлле голову, выплескивая страшный фонтанчик на Кляйна. Немца согнуло в рвотном рефлексе, и вторая пуля досталась Мохаммеду.

– Гады! – заверещал Карлос, пуская длинную очередь.

Лопались стекла, по облицовке змеились трещины, а Шакала душила обида, и лавой взбухала злоба. Будь у него привычка помечать убитых зарубками на прикладе, там бы места не хватило! За ним восемьдесят мертвяков, так пусть лягут еще десять, двадцать, сто!

Замелькали изогнутые тени, распустились крестоцветные вспышки из дул. Ганс-Йоахим успел привстать на колено и дважды выжать спусковой крючок. Ответка погасила Кляйна почти в упор.

– Аллах акба-ар! – взвыл Аббас, выдергивая чеку. Скошенный разящей сталью, палестинец рухнул на свою же гранату, и худое, будто иссохшее тело сильно вздрогнуло, приминая взрыв.

На Карлоса, сгибаясь и выставляя перед собой автомат, бежал боец в круглом шлеме.

– Я – Карлос! – гаркнул Шакал, вскидывая оружие, но пламегаситель напротив пыхнул коротким злым огнем, и упитанное сытое тело скорчилось от палящей рези. Падая, «Салем» вспомнил, как стеснялся складок на вполне себе бюргерском брюшке и даже купался в футболке…

Пол, выложенный плиткой, летел навстречу. Слабые импульсы перебегали в умирающем мозгу: «Всё? Конец? Не надо! Не хочу!» – и затухали.

– Господин полковник! – по-строевому вытянулся Клаус, махом поправляя краповый берет.

– Отставить, капрал, – добродушно проворчал Пехтер, оглядывая фойе. Ничего серьезного: стрельба немного подпортила интерьер, но это исправимо. Ассасины лежали там, где их нашли пули. Кровавые лужицы, расплывшиеся под мертвыми телами, подсыхали, бурея и теряя глянец. – Наши не пострадали?

– Никак нет! Вилли только царапнуло, но несерьезно. Нападавших было шестеро, господин полковник. Пятеро убиты, шестой ранен. Сейчас его допрашивает господин обер-лейтенант.

– Понятно, Клаус. А где этот… «террорист номер один»?

– Вот он, господин полковник!

Йоханнес Пехтер склонился, уперев руки в колени, и с болезненным любопытством глянул в мертвые глаза Карлоса. Они отражали Вечность.

Тот же день, позже

Тель-Авив, бульвар Шауль Ха-Мелех

Декабрь в Тель-Авиве – благо. Спадает жара, на смену угнетающей духоте, выматывающему силы зною приходит благословенная свежесть. А по ночам и вовсе холодает.

Бархатный сезон.

Рехавам Алон осторожно покинул старенький, видавший виды «Ситроен» – берег больную поясницу. Память о бурной молодости, когда глупый рассудок не щадит сильное и здоровое тело, наивно полагая, что сила и здоровье – навсегда.

– Езжай, Ари, – отпустил он водителя, – и присмотри за Яэлью.

– Будет исполнено, рабби, – почтительно поклонился Кахлон.

Рехавам кивнул и побрел на службу, постукивая увесистой тростью – врачи навязали «третью конечность». Ходите, мол, с палочкой! Он покорился – и обыграл медиков. Искусники в техотделе Моссада встроили в «палочку» длинный ствол с глушителем и обойму на девять патронов. Трость 38‑го калибра!

Церемонно кивнув охраннику, Алон поднялся к себе в спецотдел. Свой маленький кабинет он обставил сам – здесь ультрасовременный телевизор соседствовал с бронзовым семисвечником-менорой времен римского владычества, а рядом с секретными документами почивал свиток Торы.

Охая и кряхтя, Рехавам погрузился в мягкое кресло. «Хорошо, хоть конституция у меня, как у воблы, – усмехнулся он, – сил хватает таскать усохшую плоть…»

Как всегда, без стука, завалился Питер Малкин из оперотдела – крепкий, коренастый и лысый, под Юла Бриннера.

– Привет! – улыбнулся он. – Эк тебя…

– Спину прихватило, – поморщился Алон. – Допрыгался…

– Такие, как мы, – оскалился Питер, – скачут долго! Лучше ответь, как ты ладишь с нашим генералом?

– Достает? – с интересом спросил Рехавам.

– До белого каления доводит!

– А я ему нецензурно отвечаю, – тонко улыбнулся хозяин кабинета. – Не вялыми факами, а отборным русским матом! Это Изю озадачивает…

Тут в дверь заглянул нервный референт с вечно перепуганными глазами.

– Господин Алон, – проблеял он, – вас директор вызывает.

– Помяни черта… – тихонько проворчал Малкин.

– Иду, – вздохнул Рехавам, с сожалением покидая уютное кресло.

– Озадачь его! – хихикнул Питер.

Алон лишь фыркнул в ответ и побрел к лифту, небрежно отвечая на козырянье охраны. В секретариате шла обычная возня, из-за высоких дверей директорского кабинета не доносились громы. Пожав плечами, Рехавам уверенно толкнул створку, входя, и аккуратно прикрыл ее за собой.

Ицхак Хофи выглядел на удивление мирно. Набычив кудрявую голову и сложив руки за спиной, он вышагивал между огромным столом и худосочной пальмой в кадке, что распускала перистые листья у огромного окна, прикрытого жалюзи.

– Шалом, Изя, – спокойно поздоровался Рехавам. – Вызывал?

– Шалом, – буркнул директор Моссада, бросив на посетителя цепкий взгляд. – Чего такой перекошенный?

– Спина, – отделался Алон кратким признанием.

– А‑а… Два вопроса, рабби, и оба по теме «Машиах»[46]46
  Мессия.


[Закрыть].

Рехавам отреагировал поднятием выгоревших на солнце бровей.

– Вопрос первый. Ты как-то докладывал, что твой всеведущий Миха обещал помочь с ликвидацией Карлоса Шакала. Было такое?

– Было, – признал Алон, с интересом поглядывая на Ицхака. – Миха тогда выразился туманно, упомянул лишь какую-то шумиху в Европе под конец года.

– Все верно! – порывисто кивнул Хофи. – Только что передали из Вены: в одиннадцать утра Карлоса застрелил австрийский спецназ – при попытке захвата заложников.

– Сбылось! – выдохнул Рехавам, оживляясь. – Изя, пора и нам разыграть небольшой этюдик. Фигуры расставлены, план по ликвидации Арафата…

– Где этот сукин сын сейчас? – резко перебил его директор Моссада.

– В Бейруте.

– Бери Малкина, еще кого – и вперед!

Алон удовлетворенно кивнул, а Хофи опять забегал по кабинету.

– Русские отлучили палестинцев от оружия и финансов, и это хороший знак. Что-то я еще хотел сказать…

– Второй вопрос, – подсказал Рехавам.

– Да помню я! – огрызнулся Хофи. Посопел и продолжил ворчливо: – Мне тут подкинули кой-какую информацию из Штази. Интересную, как раз по твоей части, но… Как ты думаешь, этим восточным немцам можно доверять?

– Изя, в мире есть только четыре стоящие спецслужбы, – рассеянно проговорил Алон, замедленно ерзая. – У нас, у русских, у американцев и у немцев из ГДР. А если бы Маркус Вольф не сдал нам египтян в Шестидневную, мы бы отступили из Синая.

Ицхак с большим сомнением глянул на него.

– Ладно! – отмахнулся он с неожиданным раздражением. – К делу. Стоящие спецы из Штази нашептали, что боготворимый тобою Миха успешно эксфильтрован в Штаты!

– Чушь, – спокойно сказал Алон, холодея.

– А как тебе вот это? – Директор шлепнул о стол глянцевым снимком. Неизвестный фотограф запечатлел берег реки, заросший высокими деревьями. У самой воды вели разговор трое мужчин. Рехавам узнал Колби и Даунинга. А третий… Он стоял боком. Четко выделялся нос с горбинкой. Длинные, почти до плеч, волосы слегка относило слабым ветерком.

– Фотография сделана с каноэ на Потомаке, – прокомментировал Хофи. – Отсюда такой необычный ракурс… Ну? Это же Миха?

– Нет, – по-прежнему спокойно ответил Рехавам. – Горбинка и волосы а-ля хиппи у настоящего Михи всего лишь театральный реквизит. Нормальный у него нос, прямой, и волосы короткие. Блондинистые, кстати.

Лицо директора налилось краснотой, предвещая бурю, но внезапно дрогнуло. Рука его в отменно русском жесте потянулась к затылку и замерла.

– Тогда это игры КГБ, не иначе, – вынес он вердикт. – Хм…

– Скорее всего, – кивнул Алон. – Вот что… У твоего «шептуна» из Штази имя есть?

– Это сверхсекретная информация. – Хофи надулся от важности.

– От меня? – кротко спросил Рехавам.

– Надоел ты мне уже! – рассердился директор. Засопел и пробурчал: – Вернер Штиллер, старлей госбезопасности.

– Убеди этого старлея не распространяться больше о Михе и забудь об этом фото. Не надо нам мешать КГБ, если это их работа, иначе русские прижмут наших нелегалов. А я прокачаю ситуацию по своим каналам.

– Ладно, – буркнул Хофи, – выметайся.

– И тебе всего доброго, – улыбнулся Алон, вставая неожиданно легко.

Среда 24 декабря 1975 года, вечер

Италия, Ареццо

Над всею Тосканой сеялся унылый дождь. Мелкая изморось зависала полупрозрачной серой акварелью, размывая пологие холмы, отороченные черными кисточками кипарисов, и ужимая горизонты. Громадный божий мир будто скукожился, сдулся как шарик, облекая старенький «Альфа-Ромео» пленэрным пейзажем, как грезой, расплывчатой и туманной.