Читать книгу "Целитель. Новый путь"

Глава 6

Вторник 4 ноября 1975 года, утро

Одесса, вокзал Одесса-Главная

Одесский вокзал чем-то смахивал на местный оперный театр – тот же купол со шпилем, колонны, высокие арки. Слева, у подземного перехода, распушились елки. Справа, застилая чуть ли не весь фасад трехэтажного здания, красовался идеологический этюд в красно-белых тонах: «Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи!»

Рейсовый «Икарус», выкрашенный в те же цвета, подрулил к остановке, словно занимая очередь за желтым собратом. Через улицу, на кольцах, расходились два красно-желтых трамвая, 18‑й и 26‑й, высадив целую толпу пассажиров с чемоданами и сумками. Отягощенные скарбом попутчики ринулись по ступенькам под землю.

– Приехали! – задушенно воскликнул я, тиская Инку. Девушка радостно взвизгнула.

Было весело и легко. Позади остался Первомайск, где меня наперегонки ловили оперативники КГБ и нумерарии «Опус Деи», а я выскользнул, освобождаясь от страхов и тревог, от беспрестанного напряжения. Экскурсия началась! Ура!

Половину автобуса занял десятый «А». Напротив нас с Хорошисткой примостились две кумушки, Рита с моей сестричкой. Впереди, восседая над щуплым водителем, следила за дисциплиной Циля Наумовна, а сзади устроился военрук – Макароныч ехал за свой счет, как Настенька – за мой. Каждый со своим «счастьецем»…

Марк Аронович грянул командирским голосом:

– Выходим по очереди, бойцы, не создаем давки! М‑м… Следим за вещами, а то оставите еще. И не разбегаться, наш поезд отходит через полчаса!

– Выходим, ребята и девчата! – вторила классная.

– Па-азвольте, мадам, – куртуазно склонился Зенков, отнимая у Цили Наумовны ее багаж.

– Позвольте, мадемуазель. – Одной рукой я подцепил изящный Инкин чемоданчик, другой потащил свою сумку.

– Мерси! – чопорно откликнулась мадемуазель.

Кто-то празднично выразился:

– Одесса-мама!

– Таки-да!

– Ой, Изя, вечно ты…

– Приехали, приехали!

– Ну, вот и ты догадалась.

– Житие мое…

– А не опоздаем?

– Да не должны вроде…

– Точка – и ша!

В тесном проходе я ощутил чувствительный щипок. С трудом вывернув голову, обнаружил за спиной довольно улыбавшуюся сестричку.

– Домой отправлю, чучело! – пригрозил я ревнивице.

– Не отправишь! – Настя показала мне розовый язычок.

Ворча про разбалованных родственничков, я покинул автобус. Опустил сумку на колесики и покатил к вокзалу. Инна, косясь на одноклассников, взяла меня за руку. Одновременно нести чемодан и вести за собой его владелицу было затруднительно, но приятно.

– Сосну жалко. – Хорошистка беззаботно улыбнулась. – Одного его не взяли. А за что он тебе спасибо говорил?

– Где?

– На автовокзале, я слышала.

– А‑а… Да по математике подтянул, чтобы двойки не было в четверти, – соврал я, а затем сказал правду: – Юрке сейчас не до экскурсий. У него мама выздоровела.

– А она что, болела? – округлила Инна синие глаза-озерки.

– Ноги ее не слушались. Еле ходила, да и то на костылях.

– Да-а?! А сейчас?

– А сейчас с палочкой шкандыбает. Первый раз за год сама в магазин выбралась! И отец у Юрки пить бросил, на работу вроде устроился.

– Вот так… – расстроенно вздохнула девушка. – Кто-то учится, а кто-то мучится… А я‑то думаю, и чего Юрик так сияет? Притворяется, что ли? А он по-настоящему… – Минор незаметно обратился мажором, и Хорошистка прыснула в ладонь: – Я столько мам сразу в жизни не видела! Ну, на вокзале, провожали когда. А твоя – красавица просто!

– Вся в меня! – довольно расплылся я.

Мы поднялись по ступеням и прошли гулким залом ожидания.

– Внимание! – опал раскатом дикторский голос. – Объявляется посадка на скорый поезд «Маяк» Одесса – Ленинград.

– Наш! Наш! – заволновался десятый «А».

На путях толклись составы. Вывозной тепловоз мерно гудел, вытаскивая из отстойника на посадку вереницу чистеньких вагонов. Подвывая моторами, катилась электричка на Котовск. Зеленый ВЛ‑60 грелся в тупичке, уставясь в стенку буферными фонарями.

Больше всего народу толпилось у первого пути, где скучились ларьки с газводой, мороженым, пивом, пирожками и коржиками. Самые сноровистые заняли лавки, а которым не хватило мест, восседали на чемоданах. Но все одинаково вздрагивали, стоило звучно зашелестеть перекидному табло.

– Сейчас поедем! Сейчас поедем! – заплясала Маша от полноты чувств.

Настя подошла и робко приткнулась сбоку. Я обнял ее за плечи, и она тут же прижалась, выказывая сестринскую любовь да искреннее раскаяние.

– Продолжается посадка на скорый поезд «Маяк» Одесса – Ленинград…

Тот же день, позже

Первомайск, улица Тракторная

Томаш Платек сбегал в продуктовый за хлебом и молоком – нравилось ему местное лакомство. Отрезаешь ломоть хлеба, желательно «белого», за двадцать две копейки, легонько смачиваешь молоком и присыпаешь сахаром. Чашку цельного пастеризованного в одну руку, самодельную пироженку – в другую, и лопай на здоровье.

Перехватив авоську у калитки – молоко в трехлитровой банке плюхнуло под капроновую крышку, – нумерарий незаметно проверился. Никого и ничего.

Улица тихая, почти безлюдная, да и благообразную хозяйку, что сдала им флигелек, не каждый день увидишь – старушонка подрабатывала сторожихой на промтоварной базе, бдела сутки через трое.

Томаш поплутал по дорожке, затейливо обложенной кирпичами, выходя к летней кухне в глубине сада. Аглауко встретил его протяжным стоном, и у Платека снова испортилось настроение.

Насупившись, он отнес продукты на свою половину. Занял стул и сложил руки на коленях. Подстрелили Мути две недели назад, и вылечить напарника было нетрудно – два сеанса по часу, и Аглауко запрыгает, как козел. Но Томаш не торопился…

Пулю он удалил, и боль снимал, и не позволял ране воспалиться… Всё! И больше ничего!

Нумерарий страдальчески сморщился. Он сам себя загнал в этическую ловушку, выхода из которой нет. Только вот его мучения никаким анальгином не унять. Вытянув левую руку, «солдат Господа» расставил пальцы, мрачно глядя на кольцо – сам Отец выдал его молодому Томашу в знак принятия обета верности.

Тяжело встав, Платек прошаркал на половину Мути. Тот уминал старый диван с резными полочками на спинке. Ворочался, скручивая простынь в жгут, или валялся, натягивая одеяло до плохо выбритого подбородка – здешними лезвиями Neva можно только строгать.

– Скажи, Мазуччо, только честно, – выдавил Аглауко, зыркая черными угольями глаз, – ты что, не хочешь меня лечить?

– Хочу, – буркнул Платек, отводя взгляд.

– Так какого дьявола… – Мути замер. – Сто-оп. Я по-онял… Ты против того, чтобы ликвидировать Миху!

– Да! – рявкнул Томаш, краснея. – Во мне все восстает против убийства!

– Но и нарушить приказ отца Альваро ты не смеешь… – задумчиво выговорил итальянец, не обращая внимания на вспышку напарника. – Вот и тянешь.

Поляк сник, опуская могучие плечи. Мути разгадал его уловку. Ну, да, да! Он нарочно медлил – в наивной, детской надежде на чудо. Вдруг что-нибудь случится, и ему не придется нарушать заповедь Господню!

– В шестьсот семнадцатом постулате «Пути»[26]26
  Camino – главный труд основателя «Опус Деи».


[Закрыть], – назидательно возгласил Мути, – писано: «Повинуйтесь, как повинуется инструмент в руках артиста, не останавливающийся, чтобы размышлять!»

– Миху заказал Кароль Войтыла, польский кардинал, – агрессивно парировал Томаш. – Он хочет хитростью и подлостью занять Святой Престол!

– А когда было иначе? – насмешливо пропел Мути.

– Должно быть иначе, – твердо сказал Платек. – Неужели тебе не жалко этого Миху? Он ведь еще мальчик!

– Я его потом пожалею, – скривил губы Аглауко, – когда убью. Короче! Либо ты меня лечишь, либо я ухожу! Еще неделя, и рана затянется сама. А я и без тебя обойдусь. Михино лицо всего раз мелькнуло, но я его срисовал. И голос помню. Найду!

Кряхтя, он сел и спустил здоровую ногу на пол.

– Лежи! – враждебно буркнул Томаш, пихая напарника в грудь. Тот повалился на подушку, перекашивая рот в долгом стоне. Платек возложил руки на раненый бок – пуля, выпущенная из «макарова», прошила итальянцу косую мышцу, не затронув внутренности. Болезненно, но не смертельно. – Теперь ногу!

Мути послушно, помогая себе рукой, вытянул бледную волосатую конечность – бурые разводы пятнали бинты, окрутившие бедро. Поляк прошелся ладонями, почти касаясь марли.

– Всё. – Платек разогнул натруженную спину. – А теперь слушай.

Он вразвалочку подошел к маленькому окошку, раздвигая кружевные занавески, чтобы оглядеть подходы – и собраться с мыслями.

– В нашем распоряжении почти две недели, – резковато, с напором заговорил он, просчитав ходы и взвесив риски. – Миха занимается в каком-то молодежном центре… там что-то с наукой связано, с техникой… Ну, не важно. Сейчас Михи в городе нет, я его не чувствую. Наверное, уехал куда-то на каникулы. Но шестнадцатого и семнадцатого он будет в Одессе по делам того самого центра, и не где-нибудь, а на окраине, в промзоне. Смекаешь? Один в чужом городе, далеко от дома, от школы…

– А мы будем близко! – захохотал Аглауко. – Мазуччо, ты гений!

Лицо Платека перетянуло гримасой, отдаленно похожей на улыбку.

– Гуариши престо[27]27
  Guarisci presto (итал.) – «Выздоравливай скорее».


[Закрыть], – обронил он и вышел, склоняя голову под низковатой притолокой.

Лишь запершись у себя, Томаш с силой отер лицо, словно сдирая приклеившуюся маску.

– Пся крев! – рванулось из него, взламывая тонкий ледок воспитанности. – Нех че дьябел порве![28]28
  Psja krew, niech cie djabel porwie! (Польск.) – «Песья кровь, чтоб тебя черт побрал!»


[Закрыть]

Резко стянув свитер грубой вязки, Платек скинул штаны и, дергая уголками рта, расцепил крючок на подвязке с шипами, впивавшимися в бедро до крови. Сегодня хоть и не суббота, «день бдения и жертв», но как еще выбить скверну, если не телесным покаянием?[29]29
  Католические практики умерщвления плоти широко распространены в «Опус Деи». Для нумерариев самобичевание обязательно и регулярно – через истязание плетью и шипами они идут к «необходимому совершенству», выбивая скверну.


[Закрыть]

Сжав рукоять небольшой плетки, с говорящим названием «дисциплина», Томаш взялся охаживать себя по спине и ребрам. Резко выдыхая, кривя рот, он прерывисто и невнятно молился.

– Аве… Мария! Аве… Мария… грациа плена… доминус тэкум! – с рычанием выбрасывала пережатая глотка, а рука исступленно стегала вздрагивавшее тело. – Бенедикта… ту ин мули-эрибус! Аве… Мария!

Среда 5 ноября 1975 года, утро

Около границы Витебской и Псковской областей

– Обожаю поезда! – воскликнул Изя, откатывая дверь. – Хочешь – сиди, хочешь – лежи!

– И теплый туалет рядом, – поддакнул Зенков, не отрываясь от окна.

Андрей хихикнул, а из соседнего купе вылетел голосок Альбины:

– Ой, Изя, ты как кот, только и знаешь, что валяться!

– Не-е! Я еще жрать люблю! – жизнерадостно отозвался Динавицер.

Соседи шумно вздохнули – неисправим. Я фыркнул и вернулся к увлекательному занятию – на пару с Жекой любоваться видами, что проплывали за окном вагона. Наши глаза вбирали, впитывали все подряд – леса и перелески, сквозившие вязью голых веток, комковатую чернь перепаханных полей, встречный товарняк, что наваливается с воем и громыханием, частит, мельтеша, и пропадает, как резко отдернутая занавеска.

На переездах, где у шлагбаумов покорно выстраивались очереди из машин, стыли лужи. Ночной дождик добавил пейзажу резкости, а вот небо безмятежно сияло лазурью, словно умылось спозаранку.

Я вздохнул, наполняясь окружающим покоем. Езерище мы проехали, следующая станция – Невель. Вечером прикатим в Ленинград…

– Да чё вы всё пялитесь? – возмутился Изя, плюхаясь на диван. – Чё вы там не видели? Давайте лучше побалакаем!

– О чем? – невнятно спросил Жека, подпирая щеку кулаком.

– Ну-у… Об интересном чём-нибудь. О! О девочках!

– Мы все слышим! – квартетом донеслось из-за стенки.

– Ладно, – покладисто согласился Динавицер и понизил голос: – Тогда о чем-нибудь недоступном женскому уму. О! О смысле жизни!

– А у жизни нет смысла, – сказал я невозмутимо.

– С чего ты взял? – задрал брови Изя.

– С того, что жизнь слишком коротка, – сообщил я с рассеянной скорбью.

– Траурно мыслишь! – пригвоздил меня Дюха.

– Но ведь правда, – пожал я плечами в заносе флегмы.

– У‑у, да когда это еще будет! – замахал руками Изя.

Мои губы дрогнули, едва не сложившись желчной усмешкой. В «прошлой жизни» Исаак Аркадьевич и до сорока не дотянул – обкуренный араб искромсал его ножом на задворках Хайфы.

И тут будто солнышко выглянуло из-за туч, развеивая мрак воспоминаний, – вошла Настенька в коротком халатике, шаркая тапочками с пушистыми помпонами.

– Приветики! – засияла она, приседая рядом и чмокая в щечку. – С добрым утром, Мишенька!

Мои соседи по купе разом заулыбались и подтянулись, а Женя вздохнул завистливо:

– Да-а… И пуркуа, спрашивается, я у мамы один?

– Не всем везет! – глубокомысленно вывела сестренка, подлащиваясь. – Да, Мишенька?

– Да, чучелко. – Я любовался Настей и вспоминал ее в студенчестве – зажатую, закомплексованную девицу, чуравшуюся шумных компаний. Не я ли стал причиной искривления Настькиной судьбы? Заперся в своей «башне из эбенового дерева», обособился от близких и ближних… И не замечал как будто, что рядом растет прехорошенькая девчонка, а надо ей от тебя лишь чуточку ласки да капельку внимания.

– Не понял, – озадачился Дюха. – А чего ты ее чучелом обзываешь?

Настя рассмеялась, запрокидывая голову. Копия – заяц из диснеевского «Бемби».

– Да нет, это еще ласково! – вступилась она за братика. – Когда Миша на меня сердится, то говорит, что я «чучела». Или «балда мелкая»…

– Ну, не такая уж и мелкая… – Взгляд Дюши трусовато соскальзывал на Настины коленки, и жар на его щеках отчаянно пламенел. – За что на тебя сердиться, не понимаю?

– Ты что?! – выплеснула Настя. – Знаешь, какая я вредная бываю?

Она не расслышала потаенного комплимента, зато его уловили за стенкой – в наше купе заглянула Зиночка Тимофеева, независимо сунув руки в карманы цветастого халата.

– Я тут у вас посижу, – напела она ласковым голосом, в упор не замечая Жукова. – Миш, можно?

– Располагайся, – гостеприимно улыбнулся я, с интересом наблюдая, как румянец с Дюшиных щек перекидывается на уши, и те возгораются красным накалом.

Торжественно совершить аутодафе Тимоше помешал новый гость – в дверях остановился Марк Аронович с пачкой газет под мышкой и с большим кульком в руке.

– Здорово, бойцы! – грянул он. – Пустите пересидеть? А то женщины меня выперли – меряют что-то…

– Заходите! – сделал Изя широкий жест. – Мы все тут – жертвы матриархата.

– Сейчас кто-то получит! – тут же прилетела ответка из-за стенки.

– О! Слышали? – горестно вздохнул Динавицер.

Посмеиваясь, Макароныч присел на краешек дивана и выложил на столик бумажный пакет. Из него выкатилась пара блестящих, словно лакированных, сушек.

– В таком разе угощаю всех чаем!

– Я схожу! – с готовностью вскочил Дюха.

С превеликой опаской он миновал подругу, боясь даже случайно соприкоснуться рукавами. Зиночка искоса мазнула взглядом по «изменщику», и на ее щеках заиграли ехидные ямочки.

– А чё, мы в гостинице жить будем? – пристал к военруку неугомонный Динавицер. – А в какой?

– «Турист».

– Н‑да, – ухмыльнулся Жека, глянув на меня. – Не «Астория», мон шер Мишель!

– Да нормальная гостиница, – пожал плечами Марк Аронович.

– Это… м‑м… которая на Севастьянова? – влез я.

– Бывал там?

– Мимо проходил, – увернулся я от четкости. – Там рядом станция метро «Электросила».

– Я ж говорю… – Военрук нацепил очки в тонкой золотой оправе и с хрустом развернул «Известия».

– А чё вы читаете? – возник Изя на горизонте событий.

– Новости. Что-то их все больше и больше становится…

– Перемены грядут, – тонко улыбнулся я.

– Давно пора, – добротно кивнул Макароныч. – Другой вопрос – на благо ли?

– Узнаем во благовремении.

Майор даже с газетой в руках не терял выправки, а форменные брюки с тонким лампасом и «военная» рубашка с галстуком защитного цвета лишь оттеняли армейскую ауру.

– А чё пишут? – вытянул шею Динавицер.

– Да вот, Минавтопром разукрупнили, теперь за Минчермет взялись. – Военрук солидно сверкнул очками. – Будут у нас отдельно «Ново‑Липецкий металлургический завод», отдельно «Челябинский металлургический…», «Магнитогорский…», «Запорожсталь», «Серп и Молот»… Тут целый список. Демонополизация… хм… и социалистическая конкуренция!

– А чё? Может сработать, – авторитетно заявил Изя.

– Думаешь? – Макароныч глянул поверх очков.

– А то! – фыркнул Динавицер и развил свою мысль: – Это как с помидорами. В овощной придешь – они там дешевые. Мятые, коцаные, зеленые… А у бабки на базаре – спелые, один к одному! Но подороже. Зато выбор!

– А мой папан, – сказал Зенков с первосортным прононсом, – уже заранее радуется. Говорит, что Минобороны теперь и в позу встать может: не будем брать ваши «ЗиЛы»! Не шибко они надежные и горючки много жрут. Или сделайте нам чего получше, или мы, вон, у чехов «Татры» закупим!

– Понимаю! – хмыкнул военрук, смешливо кривя аккуратную полоску усов. – А почему заранее?

– Так это когда еще будет! – затянул Жека. – Год пройдет как минимум. Пока разделят, пока все оформят, пока бумаг испишут тонн пять…

– Замучали уже со своей демо… моно… – капризно завела Настя, переглядываясь с Тимошей. – Давайте развлекайте нас!

Марк Аронович мигом отложил газету, а Изя оживился:

– О! Хотите новый анекдот?

– Фу, как пошло, – надула губки моя сестричка. – Стихов хочу!

– Кому чаю? – В дверях показался раскрасневшийся Дюха. Обеими руками он выжимал поднос с жалобно позвякивавшими стаканами в подстаканниках, отливавших старым серебром. Поднос валко пошатывался, грозя пролить «полезный, хорошо утоляющий жажду напиток».

– Куда так много? – всколыхнулась Зиночка. – Десять стаканов!

– Для тебя не жалко! – пылко измолвил Жуков, выставляя поднос на столик. Затем деловито выгреб из карманов малюсенькие упаковочки по два кусочка сахара, укладывая кучкой, и продекламировал: – Пейте чай с сушками, с треском за ушками!

– Пиит! – фыркнула Тимоша с легким, но отчетливым небрежением. – С тебя стих.

– Со всех! – грозно сдвинула бровки Настя. – Ты – первый.

– Дюха, девочки соскучились по лирике, – обрисовал я ситуацию, дзинькая ложечкой в стакане. Жуков с робкой надеждой посмотрел в сторону Зиночки, оцарапался о колючий взгляд и увял.

– А ты – второй! – мило улыбнулась мне сестричка.

– Чучела, – нежно капитулировал я.

– Называется: «Обменялись любезностями!» – хихикнула Тимофеева. Озабоченная складочка, залегшая у нее над переносицей, разгладилась. – Дю-юш…

Андрей мигом ожил, исходя нервным румянцем.

– Щас, щас! – заторопился он. – Я… это… из Маяковского. Только не до конца…

Помолчав, Дюха ломко заскандировал, спускаясь по чеканным «лесенкам»:

– «Дым табачный воздух выел. Комната – глава в крученыховском аде. Вспомни – за этим окном впервые руки твои, исступленный, гладил…»

Теперь настала очередь Зиночки пламенеть ушками. Девушка немного растерянно, немного нервно теребила пояс халата, пряча взгляд под вздрагивавшими ресницами.

 
Выбегу,
тело в улицу брошу я.
Дикий,
обезумлюсь,
отчаянием иссечась.
Не надо этого,
дорогая,
хорошая,
дай простимся сейчас…
 

Позванивавший голос Дюхи пульсировал в лад с незримыми токами, что струились по тесному купе, касаясь оголенных душ.

Свидетели нежной приязни затихли, даже Изя молчал, неуверенно приглаживая свои кудри, непокорные, как пружинки. Марк Аронович смотрел на Андрея с задумчивой, немного печальной улыбкой, а Настино горло сушила духота.

– Зачет! – порхнуло из коридора.

Тимоша выпрямилась, взмахивая мокрыми ресницами, и словно отпустила тихое эхо:

– Зачет…

Колени у Дюхи дрогнули, моментом сбрасывая напряг, и он обессиленно рухнул на диван.

«Блаженны влюбленные…»

Чудилось, даже колеса выстукивали в ритме сердца, укачивая вагон. А за окном все те же деревья прятали горизонт за графичным узором ветвей, все та же зябь отливала липкой чернотой да взблескивала лужицами в бороздах.

– Станция Невель! – протяжно объявила проводница. – Стоянка пять минут!

Тот же день, вечером

Ленинград, улица Севастьянова

– Дети, в гостинице ведем себя культурно! – возгласила Циля Наумовна. – И организованно!

«Дети» захихикали, смешливо переглядываясь. Ну, классная, как скажет что-нибудь! Малышами бы еще назвала…

Я улыбнулся своему призрачному отражению в автобусном окне. Соученики плохо держали равновесие между детством и взрослым естеством, изо всех сил понукая неспешное течение жизни. В их возрасте это простительно…

– Мишенька, – Настя прижалась сбоку, обнимая мою руку, – спасибо тебе большое-пребольшое. Все та-ак здорово!

Я внимательно посмотрел в карюю невинность.

Поезд прибыл на Витебский вокзал в семь вечера, и нам подали красно-белый «Икарус», чтобы довезти до гостиницы. Тут-то сестричка и совместила коварство с проворством – опередила Хорошистку, заняв вакантное место со мною рядом, и сидит, довольная…

– Что, выжила Инку? – побрюзжал я для острастки.

– Ну, прости! – заныла Настя, тиская рукав.

– Она тебе так не нравится?

– Та не верю я ей. Притвора твоя Инка!

– Думаешь?

– Ага!

– Чучелко ты мое… – вздохнул я.

– Ага…

Мотор автобуса заурчал мощнее и повлек коробчатый «Икарус» по Загородному проспекту.

– Поехали! – радостно пискнула сестренка.

Водитель выключил свет в салоне, и мое отражение в стекле пропало, не застя больше вечерний Ленинград.

Город на Неве принарядился к «октябрьским» – знобкий ветерок полощет красные флаги и качает растяжки с профилем Ильича. В свете фонарей и витрин снуют ленинградцы, спеша домой или в магазин. Над толпой клубится и тает легчайший парок – чудится, что это вьются людские ожидания.

И ведь они оправдаются, эти простенькие житейские надежды – Романова не зря зовут «хозяином Ленинграда». Одних новоселий сколько – сто миллионов вожделенных метров сдадут за две пятилетки!

Григорий Васильевич крут и не замаран, вот и тужатся вражинки, мажут дерьмом собственного сочинения. Бесятся от изврата мозгов, редиски. Иначе как «Гэ-Вэ» градоначальника не именуют, намекая на известную субстанцию.

А кораблик на шпице Адмиралтейства плывет…

– Миш, приехали! – пихнула меня Настя острым локотком.

В салоне «Икаруса» зажегся свет, но неоновая вывеска «Гостиница «ТУРИСТ» сияла ярче.

«Приехали…»

Облегченность бытия, поднимавшая мне настроение последние сутки, заместилась нервозностью. Возвращалась былая опаска, былой напряг. Плеснуло раздражением – все люди как люди, экскурсия у них! У одного меня – операция…

Четверг 6 ноября 1975 года, утро

Ленинград, улица Куйбышева

Ветер с моря утих, но промозглая сырость держалась в воздухе, заставляя ежиться. Мокрый черный асфальт сох на бледном солнце, занавешенном мглистой дымкой, а кое-где на тротуарах, на жухлых газонах притаились ржаво‑белые лепешки снега, сочившегося стылой влагой. Предзимье.

Мимо дома номер один, где был прописан Романов, я прошелся, гуляючи. Державный дом, с колоннами, далеко не типовой.

За темнеющей аркой распахивался двор, где маялась неприметная личность – охранник из «девятки». Стерег малые архитектурные формы и, вообще, бдел. У подъезда пластался черный «ЗиЛ», а на улице поджидала «Волга» с охраной.

Я рассеянно глянул на прикрепленного и отвернулся. В памяти неожиданно всплыл образ внучки – убегая, она весело кричала: «Не поймаесс, не поймаесс!»

Высмотрев отражение во внушительном окне, довольно хмыкнул: точно не я! Мои светлые волосы спрятал парик сдержанно-рыжей масти, лицо обсыпали нарисованные конопушки, а на носу повисли очки-велосипеды, как у Джона Леннона. Не поймаесс!

Со стороны можно было подумать, что пацану просто делать нечего на каникулах, вот и мается, не ведая, куда себя деть и на какие приключения обречь свои нижние девяносто.

А взаправду… Меня всего трясло. От страха, от возбуждения, от сомнений. Произойдет ли то, что случилось в «моем» прошлом, или я успел необратимо исказить мировые линии? Тогда…

Тогда все зря. И эта поездка в город-герой Ленинград, и плотный пакет, набитый компроматом под завязку, что похрустывает во внутреннем кармане куртки, и…

Посигналив мне, к арке свернул старенький «Москвич», направляемый и вовсе древним водителем – седеньким старичком с лицом иссохшей мумии. На синеньком, будто ученическом пиджачке скромно поблескивают орденские планки, а рядом на сиденье уложены костыли.

Под сводами подворотни мощно рявкнул «зиловский» сигнал – Романов выезжал на работу. Старичок задергался – и «Москвич» встал колом. Сразу подбежала охрана, им навстречу вылез одноногий водитель, неловко опираясь на костыль. О чем толковала «кровавая гэбня» с инвалидом войны, слышно не было, но вот двое прикрепленных полезли под капот «Москвича», а третий потрусил к «ЗиЛу».

Я остановился в отдалении, легко замотивировав свое поведение – любопытно же!

Мимо громко сокрушавшегося старикана прошел, посмеиваясь, невысокий Романов, нос сапожком, и сел в «Волгу». Она сразу же укатила, а парочка офицеров, скинув куртки, закопалась в «москвичевское» нутро по локоть[30]30
  Реальный случай.


[Закрыть]. Дед, держась за крыло своего Россинанта, подавал парням ключи.

Четверть часа спустя «Москвич» хрипло взревел и победно проследовал во двор, словно въезжая под триумфальную арку.

Прикрепленные стали внимательней поглядывать на рыжего, маячившего неподалеку, и пришлось мне независимо брести прочь. Ситуация просто дурацкая – я точно знал, что этим утром младшая дочь Романова не доедет до дому каких-то сто метров. У ее «Жигулей» спустит колесо, и Наталья свет Григорьевна поспешит за помощью к той самой неприметной личности. Мужчина все-таки, должен же управиться со страшным несчастьем…

И тут появляюсь я. Блистая остроумием, выручаю женщину из беды, и та, в порыве горячей благодарности, передает письмо отцу. Все бы хорошо, но я понятия не имел, когда именно подкатит Наталья!

Через минуту? Или часа два спустя? Эта неопределенность мне все нервы вытрепала! Нагнувшись, якобы завязывая шнурок, я посмотрел назад – охранник маячил у самой арки. Потоптался и скрылся. Если я тут задержусь, он вежливо попросит мои документы…

Неожиданно моя трясучка растаяла, как пар изо рта, – недалеко от меня прижался к бровке голубенький «Вартбург». Из машины вышла молодая женщина в геометричном пальто, потопталась растерянно, глядя на спущенное колесо.

«Она!»

История неуловимо менялась, протачивая новое русло, но судьбу не обманешь – хоть молодшая дщерь и предпочла гэдээровский автопром, а гвоздь «поймала» отечественный.

Приближаясь, я следил за эволюциями Натальи Романовой. Похоже, она еще до конца не поверила в свою маленькую беду. Вот, наклонилась, чтобы лучше рассмотреть, как просела шина, плющась по асфальту…

– Проблема? – сказал я мужественным голосом.

Водительница живо обернулась, тая в глазах занимавшуюся надежду.

– Да вот… – пролепетала она, беспомощно поводя руками. – Чувствую, что едет как-то не так, а оно – вот…

– Понятно… – вздохнул я в стиле «Ох уж эти женщины…» и спросил деловито: – Запаска есть хоть?

– Запаска? А! Да-да, была где-то… А вы мне поможете?

– А я что делаю? – Улыбка поневоле растянула губы.

– Ох, спасибо вам огромное! А то у меня сразу паника, и мысли – вон…

– Пустяки, дело житейское, – прокряхтел я, выволакивая запасное колесо из багажника. Там и домкрат нашелся, и ключ, и даже кусок трубы, чтобы усилить рычаг.

Раскрутив болты, я подкачал домкрат и заменил колесо. Плавно опустив «Вартбург», намертво всё затянул и вдруг услыхал испуганный женский голос:

– Что вы делаете? Да как вы… Отдайте!

Я упруго встал. А вот этого история точно не сохранила.

Парочка подвыпивших парней в мятых штанах и модных «алясках» творили пошлый «гоп-стоп» – один, покачиваясь и отвесив слюнявую губу, рылся в отобранной у Натальи сумочке, а другой, цыкая зубом и посверкивая золотой коронкой, лез в карман ее пальто, дабы стяжать мелочь.

Меня они не видели. Я мандражировал лишь первые секунды («С двоими? Без сверхскорости? Как?!»), но холодная решимость свела малодушие к нулю. Герой, что с него взять.

Подлетев к фиксатому, я мотанул гопника за руку и, вцепившись пальцами в тощую шею, повел вокруг себя. Парниша, согнувшись в три погибели, шагал раскорякой, пытаясь устоять. Зало́м, мордой в мокрый снег… Не забылись уроки старшины Ходжаева!

Резко склонившись, выдыхаю:

– Тикай! Это дочь Романова!

Фиксатый охнул и стартовал на карачках, оскальзываясь, а я, продолжая разворот, вырвал сумку у слюнявого.

– М‑мля… – оскорбленно замычал он, требуя сатисфакции, и пробил по корпусу.

Меня отнесло и приложило к «Вартбургу», вышибая воздух из легких. Горячий прилив ярости окатил мозг, и я ринулся на обидчика, врезав кулаком под дых и добавив локтем в подбородок. Слюнявый хорошо держал двойной удар. Согнувшись, хапая воздух ртом, он замахнулся – и собутыльник перехватил мозолистую длань, поволок строптивца с ускорением. Финиш.

Я выдохнул и протянул сумочку хозяйке:

– Они больше не будут, Наталья Григорьевна.

От пережитого испуга у младшей дочери Романова расходились нервы, но улыбку она выдавила-таки.

– С‑спасибо! Это было что-то ужасное, дикое! Ой, господи… – На волне успокоения пробилась легкая кокетливость. – А откуда вы меня знаете?

«Выкручивайся давай!»

– Видел как-то на трибуне. – Я неопределенно покрутил кистью. – Первого мая, что ли…

– А‑а… Все как назло сегодня. Я, наверное, перевыполнила план по невезению! – Наталья нервно рассмеялась, избывая остатки страха. – Спасибо, что не прошли мимо! Что бы я без вас делала!

«Начали!»

– Да я тут не случайно, хотел с отцом вашим пересечься, – мягко зажурчал я. – У меня для него очень важное письмо. Не подумайте лишнего – важное исключительно для Григория Васильевича. Помните небось ту мерзость в «Шпигеле»?

Лицо Натальи дрогнуло, на нем словно морщинки выступили, а в глазах заплескались боль и стыд.

– Да там все вранье, бессовестное вранье! На нашей с Лёвой свадьбе всего двенадцать гостей было, и ни в каком ни во дворце, а на даче в Левашово! И про царский сервиз – ложь, злобная ложь!

– Знаю, знаю, Наталья Григорьевна! – зачастил я, успокаивающе касаясь ее руки в тонкой перчатке. – Всю эту подставу затеял Черненко – боялся, что ваш отец станет генсеком. Вот и нагадил.

В Натальиных глазах смерзлись льдинки.

– А откуда вам это известно?

– Оттуда, – улыбнулся я, и ледок подтаял. – В письме и о Черненке, и о прочих врагах Григория Васильевича. Пусть знает, кто есть кто и как одержать верх. Я почему и брожу тут – надеялся передать пакет лично в руки. В Смольный соваться слишком рискованно. Попадусь если противникам вашего отца, меня по головке не погладят – оторвут и скажут, шо так и було…

– Так давайте я передам папе! – воскликнула Наталья Григорьевна, радуясь, что можно искупить момент недоверия.

Мне стоило большого труда изобразить колебания.

– Л‑ладно, только никому не показывайте, кроме… папы. – Я быстро вытащил пакет, и он мигом канул в женскую сумку. – Большое вам спасибо, Наталья Григорьевна!

– Это вам спасибо! – рассмеялась дочь своего отца.

Тот же день, вечером

Ленинградская область, госдача «Осиновая Роща»

Охранник распахнул ворота, и Наталья завела «немца» во двор.

– Здравствуйте! А отец вам не звонил?

– Звонил, Наталья Григорьевна, звонил, – покивал седой моложавый Макарыч. – Сказал, что задерживается, но скоро будет.