Читать книгу "Целитель. Новый путь"

Томаш выдавил улыбку. Наверное, впервые в жизни он проводит сочельник не дома и не в храме. Но на душе легко и спокойно, как в детстве. Небывалая уверенность в своей правоте вызрела еще в России и с тех пор лишь крепла, отвердевала, даруя стойкость и мужество.

Обратно в «Опус Деи» ему дороги нет, и не надо. Отныне у него свой Путь. Если Альбино Лучани объявит тайный крестовый поход, он первым встанет под его знамена. А если убоится кардинал… Что ж, в багажнике позвякивают две полные сумки, забитые любимыми «погремушками» Аглауко – на взвод хватит.

Проехав захолустный Ареццо, Томаш погасил фары и свернул к вилле «Ванда». Роскошное жилище Личо Джелли пряталось за мощной каменной оградой, но закаленного нумерария такой пустяк не задержит. Справлять Рождество Личо отправился в Рим, в отель «Эксельсиор» на виа Венето. Запрется в своем излюбленном «люксе» – и ну резвиться…

Платек сунул за пояс «вальтер» ППК, глушитель положил в карман куртки. Один нож спрятал в специальном кармашке на голенище, а другой – старинный стилет – повесил за шнурок на шею сзади. Кожаные ножны залегли между лопаток, словно притаившись.

Захватив сумку с «инструментами», Томаш ловко перемахнул «крепостную стену». Битое стекло поверху – это обязательная программа, но датчиков вроде нет.

Виллу окружал ухоженный парк, и первого из охранников Платек снял на аллее, между пышных клумб. Звук выстрела прозвучал не громче, чем раскупорка баночки с пивом, – верзила в шуршащем плаще дернулся, вскидывая руки, словно взывая к Богу, и рухнул, ломая розовый куст.

Второй бдел в обширном холле, накачиваясь дешевым кьянти и пьяно улыбаясь девчонкам с экрана старенького «Грюндига». Пуля вошла ему точно между глаз – туша содрогнулась, сползая по спинке кресла и размазывая кровь, а душа канула в пекло. Или это отблески растопленного камина так повлияли на воображение?

Платек не верил ни в преисподнюю, ни в чистилище – это всё выдумки смертных, привычных к живодерству. Бог есть любовь! Грешники не терпят адских мук, но и жизнь вечная не уготована им – поправшие заповеди Божьи умирают навсегда. И тела их, и души обращаются в прах.

Помолившись за убиенных, Томаш поднялся в кабинет Джелли. Толстая дверь надменно не открывалась, но пистолет – лучшая отмычка.

Поведя лучом фонарика, Платек сразу увидел бронированный сейф. С ним придется повозиться, но «солдат Господа» чему только не обучали. Пришлось освоить и нелегкое ремесло медвежатника – в жизни пригодится.

Отложив «вальтер», поляк накернил вбоины в нужных местах и вынул пакет молока. Верезжание дрели заметалось по кабинету, проникая, казалось, за стены и долетая до Ареццо. Тонкая белая струйка сливалась с мельтешащей тенью сверла, парила и словно обращалась в металл, завиваясь блестящей стружкой.

Двадцать минут спустя Томаш отворил изуродованную дверцу.

Все было так, как сказал Миха. Вот они, досье! Платек перебрал пухлые записные книжки в дорогих кожаных переплетах, пролистал бумаги с грифом «Секретно». Кардиналы, министры, генералы Сантовито и Грассини[47]47
  Генерал Джузеппе Сантовито возглавлял СИСМИ, службу министерства обороны. Генерал Джулио Грассини руководил СИСДЕ, секретной службой внутреннего сыска Италии.


[Закрыть], адмиралы Торризи и Биринделли…

Италией правят с виллы «Ванда»? С ума сойти…

Перекидав бумаги в сумку, Томаш выпрямился и замер.

В дверях кабинета поигрывал револьвером мужчина в возрасте. Его синий костюм из альпаки был слегка обрызган дождем, а на усталом лице, клейменном всеми пороками, выделялись глаза – они горели злобным торжеством.

– Не дергайся. – В скрипучем голосе сквозила насмешка. – Нет, ты, конечно, можешь рискнуть и прыгнуть за своим оружием, но пуля быстрее. Кстати, совершенно незачем было курочить мой сейф – золото я храню в подвале…

– Ты – Личо Джелли? – хладнокровно спросил Платек.

– Я – Личо Джелли, – признал хозяин виллы.

Томаш медленно откачнулся к несгораемому шкафу, и ствол пистолета последовал за ним, зорко и опасно чернея дулом.

«Личо стар, былая выучка ушла в жирок, – напряженно думал поляк. – Рука устанет держать тяжелый «кольт», опустится… Выгадаю мгновенье…»

– А это не то ли золото, что фашисты-усташи стяжали у Карагеоргиевичей? – усмехнулся он.

– Остатки! – довольно хохотнул Джелли и тут же напрягся. – Ты мне тут зубы не заговаривай! – Ствол качнулся вверх. – Руки за голову!

Платек послушно сложил ладони на затылке.

– Тебя называют «Кукольником», – неспешно заговорил он. – Ты дергаешь за ниточки нужных марионеток в правительстве, в церкви, в армии… А кто твой кукловод? Сатана?

Пальцы скользнули за шиворот, нащупывая рукоятку стилета.

– Ну, я еще не настолько велик, чтобы заинтересовать силу, которая творит добро, всему желая зла, – усмехнулся Личо. Дрогнув, пистолет мелкими толчками пошел вниз, мотнувшись в сторону двери. – На выход! Ты и так испортил мне кресло мозгами Чезаре. Не хватало еще, чтобы твои извилины заляпали мой кабинет!

Томаш мягко улыбнулся – и метнул стилет. Тонкое хищное жало вошло в шею Джелли по рукоять. «Кукольник» заклекотал, две пули ушли в пол.

– Во имя Господа! – сурово сказал Платек. – Изыди!

Личо грохнулся на колени, силясь вымолвить хоть слово, но лишь кровь стекала по его губам. Качнувшись, он пал ниц перед бывшим нумерарием.

Томаш выдернул нож и аккуратно вытер его об голубой костюм Джелли. Собрав пожитки и добычу, он вышел в коридор, переступив труп. И ничего не провернулось в душе, требуя покаяния.

«Надо поискать в подвале, – решил Платек. – Грешное золото пойдет на святое дело… С Рождеством тебя, Мазуччо!»

Глава 12

Пятница 26 декабря 1975 года, день

Первомайск, улица Дзержинского

Солнце село, и сразу стало темнеть, словно в надзвездных сферах притушили свет. Комковатая белёсина туч даже закату не дала разгореться – хмарь по окоему едва затеплилась нежным малиновым сиянием и тихо угасла, неразличимо сливаясь с серым маревом.

С такой печальной подсветкой небес можно было ожидать унылой пустынности, но нет, градус настроения первомайцев упорно полз вверх – все жили кануном. Прохожие торопливо таскали елочки, обвязанные шпагатом, затаривались шампанским и мандаринами, а молоденькие продавщицы будто позировали между витрин, разрисовывая стекла красноносыми Дедами Морозами да елочными игрушками, свисающими с колючих веток.

Вот целая «Татра» проехала с новогодними деревцами, аккуратно выложенными в кузове, – ходкий товар у перепада лет…

Хлопнула дверь, и я оттолкнулся от подоконника – мама обещала принести полную сумку мандаринов. Урождались эти оранжевые мячики как раз под Новый год…

Пришла Рита, улыбнувшись мне как-то косовато. Я помог снять беличий полушубочек, и девушка зябко потерла ладони.

– Замерзла! – воскликнула она нарочито веселым голосом и шаловливо прижала руки к моей груди. – Ух! Ты как печка! Я погреюсь, ладно?

– Грейся, – улыбнулся я, прикрывая пальцами ее ладоши.

В лице Сулимы что-то неуловимо дрогнуло, и она неловко высвободила руки.

– Я поняла, почему ты такой… молчаливый. – Рита опустила ресницы. – Видела сегодня Ларису…

– Дворскую? – спокойно уточнил я.

– Ага… Она мне рассказала… – Подружка замялась, в смятении сплетая и расплетая пальцы. – В общем… Ну… Ну, что у Инны появился другой!

– Я знаю. – Мне было нетрудно говорить правду, которая из страхов, раздумий и переживаний соткалась в горестную быль.

– Знаешь? Что, Инка звонила?

– Нет. Я их видел, обоих. И Инну, и ее новое увлечение.

И без того большие Ритины глаза округлились в огромные.

– Они… целовались? – задохнулась девушка.

– Нет, – двинул я уголком рта. – Они раздевались. И очень увлеченно.

Сулима вспыхнула вся, даже шея зарозовела.

– Это… в Москве? – пролепетала она.

– На «Мосфильме», – кивнул я.

– Мишенька… – прошептала Рита жалостливо. – И что теперь делать?

– Ничего, – пожал я плечами. – Переживу как-нибудь.

Совершенно не думая ни о чем плотском, я привлек девушку к себе, и она послушно прижалась. Уютно уложив голову на мое плечо, Сулима всхлипнула.

– Чего ты? – Мои пальцы ласково перебрали ее короткие пряди.

– Тебе же плохо… очень…

– Да все уже, – сказал я успокаивающе. – Переболел.

– Ой, кто-то идет! – испуганно пискнула Рита, отрываясь от меня. Едва она успела скрыться на кухне, как дверь рывком распахнулась, впуская маму с Настей, румяных и счастливых.

– Вон сколько добыли! – воскликнула сестренка, затаскивая тяжелую сумку.

– Позвонили бы… – ляпнул я и прикусил язык, ругая себя за анахронизм – до мобильников еще далеко.

– Да, это мы удачно зашли! – оживленно заговорила мама, стягивая пальто. – На работе давали по пять кило в руки, а тут еще в гастрономе выбросили! Разве удержишься? Рита дома? Рит! Угощайся! Каждому по две штуки! А то знаю я вас – слопаете за день!

Я честно раздал всем по паре крепеньких мандаринчиков.

– А покормить добытчиц? – невнятно осведомилась мама, уминая сочные дольки. – Фруктинками сыт не будешь!

– Суп с сайрой есть, котлетки вчерашние и сегодняшнее пюре, – перечислил я блюда в меню. – Что накладывать?

– Всего накладывай! – выпалила Настя. – И побольше!

Мама засмеялась и повлекла дочечку на кухню, по дороге притискивая Риту. Я двинулся в арьергарде, улыбаясь смутному будущему.

Чтобы дописать «домашку» и сложить все ученические причиндалы в сумку, мне хватило получаса. Рита с Настей все еще корпели над уроками, и я тихонько, чтобы не мешать, расселся на диване. Мы писали, мы писали, наши пальчики устали…

…Неделю потерял зря, весь мой график полетел. А все потому, что БЭСМ‑6 – это монстр! Зато почтовый сервер поднят, и не важно, что домен прописан руками, не важно, что модемный пул всего из дюжины модемов… Важно, что это «чудище обло, озорно, стозевно» работает. Пользуйтесь, товарищи юзеры, не обляпайтесь! Письмо дойдет за минуту и не потеряется. А Револий Михайлович даже отрядил дежурных операторов. Все письма с пометкой «срочно» отслеживаются вручную и дублируются звонком адресату. Пока так. На месяц, два, три, как пойдет. Да и пригляд нужен.

Все сверстано на коленке! Ох, и намучился я с сохранением на носители… Архив на ленту девятидорожечного магнитофона ежедневно заносил, чтобы сообщения не терялись, но время, время! Водички из речки Хронос не хватает катастрофически!

Мои губы подернулись слабой улыбкой. А побочная проблемка таки вылезла! Пришлось писать программу почтового клиента. Всего-то суббота да две ночи, но я же не железный, как «хард». И ничто человечье мне не чуждо. А хочется мне…

«Так, стоп! – осадил я шалые мыслишки. – Только начнешь – и уже не остановишься! Маринка, ау-у, ты где? Расскажи, как справляешься со своими желаниями…»

– Включай, Мишечка, – сказала Рита, не поднимая головы, – нам телевизор не мешает.

– Угу… – рассеянно вторила Настя.

– Там все равно смотреть нечего, – пожал я плечами, вытягивая себя, как Мюнхгаузен, из сладкого болота мечтаний. – Кино только в семь двадцать.

Успев подумать, что смотреть хорошо снятые фильмы по сто раз не скучно, а «Здравствуйте, я ваша тетя!» именно таков – Калягин просто бесподобен, – я вздрогнул от короткого звонка в дверь.

«Инка?..»

За дверью стоял Николай Алексеевич. Помятый, усталый, кое-как справляющийся с нервами. Я сразу и обрадовался, и опечалился. Хорошо, что разобрались и отпустили, но он ведь дочку уведет…

Прижав палец к губам, я поманил Ритиного отца за собой. Дядя Коля сразу заулыбался, принимая правила игры. Мы зашли в зал.

Сулима взглянула на нас, но сразу не поверила, сорвавшись лишь на второй секунде.

– Папка! – взвизгнула девушка, роняя стул и бросаясь к Сулиме-старшему.

Дочь с отцом облапили друг друга и заревели. Солировала Рита.

– Я знала! Я знала, что ты не виноватый!

Мама вышла из кухни, она улыбалась и утирала слезы согнутым пальцем. Настя прибилась ко мне, шмыгая носом за компанию.

– Что, посадили директора? – зацвел я.

– Посадили! – рассмеялся Николай сквозь слезы. – Законопатили! Мне со «следаком» повезло, нормальным мужиком оказался. Из Москвы прислали разбираться, вот он шороху и навел. Ох, Лидия Васильевна! Спасибо вам огромное за Ритку! Миша, спасибо! – Он приложил пятерню к сердцу и посмотрел с улыбкой на зареванную Риту: – Ну, что, дочь моя? Пошли домой! – И обернулся к Гариным: – Вернули мне квартиру, так что…

– Да куда ж вы, голодные! – всполошилась мама. – Поешьте сначала!

– Спасибо, Лидия Васильевна, я в поезде поел. Вы уж простите, устал очень, а мне завтра на работу!

– Восстановили? – плеснула мама руками.

– Повысили! Теперь я – директор! Вот такие пирожки…

Ритка запищала, тиская родителя, и оба стали быстро собираться. Счастливая девушка засуетилась, забегала, собирая свое «приданое», и, всякий раз пробегая мимо меня, чмокала то в губы, то в щечку. Ее папа не замечал вольностей, а моя мама их старательно не видела.

– А со Светланой как? – вырвалось у нее. – Ой… – Родительница виновато прижала ладонь к губам.

– Не знаю… – Сулима-старший беспомощно развел руками и усмехнулся кривовато. – Деньги со сберкнижки она сняла и сразу подала на развод. Вот такие пирожки… Нет, я ее понимаю. Что за радость жить с уголовником? Но… А, ладно! Разберемся как-нибудь. Да, Ритка?

– Ага!

Дочь с отцом, обвешанные сумками и портфелями, ушли, и хлопнувшая дверь отсекла чужое счастье.

– Вот такие пирожки… – пробормотал я.

Настя так и липла ко мне. Подошла мама и обняла нас обоих.

– Хорошо, что мы вместе, – выдохнула сестренка. – Правда, мам?

Вторник 30 декабря 1975 года, день

Московская область, госдача «Заречье‑6»

– Машинка королевских кровей! – Хохотнув, Брежнев похлопал по капоту любимый свой «Роллс-Ройс», словно породистого коня по холке.

– Ручная работа, – вежливо вставил Андропов.

– Володя! – Генсек развернулся всем телом, как вепрь, подзывая офицера выездной охраны.

Парфенов быстро подошел, косясь на председателя КГБ, и тот сдержанно кивнул ему.

– Все в порядке, Леонид Ильич, руль больше не заедает! – бойко доложил Владимир. – Тяги мы выправили, распределитель заменили.

– Ну и отлично, Володя, спасибо, – благодушно проворчал Брежнев и повернулся к Андропову: – Пойдем, Юра, прогуляемся, воздухом подышим…

Минуя затейливые клумбы, куда комендант объекта «Заречье‑6» заботливо ссыпал снег с дорожек, Леонид Ильич и Юрий Владимирович неспешно удалились по аллее, попадая в окружение голых бесстыдниц-берез и пышных елей, одетых по сезону – в колючую хвою.

– Нашли, кто на Михал Андреича покушался? – сдержанно поинтересовался Генеральный.

– Ищем, Леонид Ильич. Исполнителей мы нашли, посредников вычислили, а вот заказчики… Они-то и есть главная сволочь! Следы ведут в Киев и Тбилиси. Как бы не сговорились нацмены…

– А ты приглядывай за ними, Юра, – хладнокровно сказал Брежнев. – И не церемонься особо. Пожестче надо с врагами народа! – Он усмехнулся. – Я не играю в Сталина, Юра, просто нельзя иначе. Уж сильно все запущено. «Эпоха застоя»! Твою ж ма-ать… Мы-то думали, что все, завоевания Октября – навсегда, как бриллианты, а оно вон как…

– Время есть, Леонид Ильич, – неуклюже утешил Юрий Владимирович. – Мало, но есть.

– Десять лет, Юра! – Генеральный рубанул воздух сжатым кулаком. – Две пятилетки! Вот и все, что у нас в загашнике. Разве это срок? А надо успеть! Вот и качаюсь от «Бровастого» к «Усатому» и обратно, хе-хе… Ну, ладно, хватит преамбул. Завтра соберемся, отправим Подгорного на пенсию. Верховный Совет я и сам возглавить могу, невелика работа. Введем в Политбюро Романова, примем в кандидаты Катушева, Воронова, Егорычева, Долгих… Проверенные товарищи. А теперь – амбула, – он неласково усмехнулся. – Гречко не дает сокращать армию, п‑паскуда… А где еще взять деньги на жилье, на дороги, на какие-нибудь заводы по выпуску памперсов? Слыхал про такие?

– Слыхал, – кивнул Андропов, замирая в душе.

– По-хорошему маршал не уйдет, – заугрюмел Брежнев, – и по-плохому его не снять. Только ликвидировать.

– Это приказ, Леонид Ильич? – негромко спросил председатель КГБ.

– Да, это приказ, – твердо сказал генсек и дотронулся до верхней губы, куда залетела щекочущая снежинка. Юрию Владимировичу показалось, что «Бровастый» утер усы, а ветерок, качнувший молодую елочку, будто донес давнее, спокойное и жесткое: «Лаврэнтий, разберись…»

– Сделаем, Леонид Ильич.

– Ни Крючкову, ни Чебрикову ни слова, – строго предупредил Брежнев. – Цвигуну можно. Иванову твоему…

– Понял, – отчетливо кивнул Андропов.

– Ну, пошли тогда, – заворчал Генеральный секретарь, валко поворачиваясь кругом. – Витя[48]48
  Жену Викторию Брежнев ласково называл Витей.


[Закрыть] нам мяска наготовила, свеженинки! Обидится, если не попробуешь. Хлопнем по рюмашке… не чокаясь, хе-хе…

Председателю КГБ померещилось на мгновенье, что на носу засели не привычные очки в тонкой золотой оправе, а наркомовское пенсне.

«Наше дело правое, – повторил он в мыслях, – враг будет разбит, победа будет за нами!»

Среда 31 декабря 1975 года, вечер

Зеленоград, Солнечная аллея

Уже стемнело, а я все всматривался в окно фырчащего «Икаруса». Ленинградское шоссе выглядело заброшенным – пустынная трасса! Лишь разок блеснули фары встречной «Волги», поспешавшей в столицу нашей Родины. Четыре часа до Нового года.

– Кажется, все-таки успеваем, – вздохнула мама, откидываясь на сиденье.

– Да куда мы денемся, – успокоил я ее. – Тут ехать-то…

– Ой-ё-ё, ёжечки ё-ё…

– Вон, вон огоньки! – воскликнула Настя. – Подъезжаем уже!

Пассажиры заулыбались девичьей непосредственности, а я вернулся памятью к школьному «утреннику», хотя действо заняло вечер воскресенья.

…Школьные уроки сходили на нет, сами учителя вели занятия будто по инерции, а потом все скопом украшали школу. Младшие классы старательно клеили гирлянды из флажков и колечек, вырезанных из цветной бумаги. Пятиклассники бродили по рекреациям, раздергивая вьющийся «дождик» на невесомые серебристые струйки-паутинки, лепили их на мокрые клочки ваты и бросали к потолку – ватки клеились цепко. Ну а мы, как солидные выпускники, наряжали елку в актовом зале.

Из Сулимы получилась очаровательная Снегурочка. Такой шаловливой и кокетливой, обаятельной и веселой я Риту еще не видел. Иногда, правда, ее черные «очи» влажнели с избытком – наверное, девушка вспоминала о «матери-предательнице». Тогда я исполнял роль Деда Мороза, хотя мне и не дали шубы с бородою – веселил «Маргаритку» и отвлекал от печальных мыслей…

– Приехали! А вон папа!

Ворча, «Икарус» подъехал к остановке, и Настя первой выскочила из автобуса, набрасываясь на хохочущего отца. Закружив дочь, он окутался радостным визгом, как серпантином.

– Багаж, багаж! – подхватилась мама.

Пока она лизалась с папой, я вытащил из мерзлого нутра «Икаруса» наши пожитки – тяжеленные сумищи, битком набитые соленьями, целым ведром отборной картошки, закутанной в верблюжье одеяло, и даже новенькими шторами, заботливо уложенными сверху банок, чтобы не помялись.

– Привет, лауреат! – Отец притянул меня и облапил.

– Да ладно… – заулыбался я.

– Купил уже что-нибудь?

– Прицениваюсь, пап! Кухонный чешский гарнитур в новую квартиру. За шестьсот сорок всего!

Папа захохотал и подхватил сразу две сумки.

– Ого!

– Вес взят! – ухмыльнулся я.

– И вы всё это тащили?! Аллес капут…

– Миша нам не давал! – пожаловалась мама.

– Молодец, сына! Да я тут рядом, во‑он наша общага!

И мы потопали по тропинке между молчаливых сосен. Деревья дремали, лишь порой, как бы спросонья, пошевеливали лапами, и тогда по хвое скользил снег, рассыпаясь в воздухе искристой пыльцой.

«Общага» оказалась «гостинкой», стильной и чистой, без тех загаженных темных коридоров с расписанными стенами, на кои я насмотрелся в будущем. Лифт, слава богу, работал. Не переставая гомонить, мы поднялись на тринадцатый этаж и ввалились всем семейством в просторную комнату.

– Ух, ты! – обрадовалась мама, снимая шубку. – У тебя даже санузел есть!

– А как же! – моментально возгордился отец, с нежностью глядя на свою прелестную «половинку». – Майне кляйне…

– И плита! – восхитилась мама, как будто не замечая повышенного интереса к своей персоне. – Ух, ты… И холодильник!

– У меня и телевизор есть! – похвастался папа.

– А где мы спать будем? – крикнула Настя, заглядывая в «аппендикс»-альков, где уместилась двуспальная кровать.

– Лично я, – засмеялась мама, кладя ей руки на плечи, – вот в этом спальном вагоне!

– А у нас с тобой плацкарта! – подмигнул я сестричке.

– Это как?

– Постелим на полу! – бодро сказал отец, не сводя глаз со своей «Лидочки». – Аллес гут!

Настя захлопала в ладоши.

– Всё, всё! – Мама повязала фартучек и приняла командование. – Быстро накрываем на стол! Наступающий пора встречать, а мы еще уходящий не проводили! Настя, на тебе сладкое и чай. Миша, почисти картошку, пожалуйста!

– Есть! – лихо козырнул я.

– Не померзла?

– Не успела! – фыркнул я.

Сестренка, напевая, вынула из сумки роскошный вафельный торт и две пачки невиданного чаю – «Цейлонского», по пятьдесят две копейки.

– Пап, а чайник где?

– Чайников не держим-с. Электросамовар! На подоконнике.

– Так, вижу…

Папа гордо выставил на стол бутылочку «Токайского» и отправил на балкончик «Советское шампанское» – впитывать холод, дожидаясь последних утекающих минут.

А я чистил картошку – и будто плавал в тихом омуте, с головой окунаясь в тепло и ласку. В час веселой суеты, немного бестолковой суматохи, как-то по-новому понимаешь родство и близость. По телику Иван Васильевич менял профессию, но Гарины больше интересовались собой.

Мама вешала шторы на голое окно, вытягиваясь стрункой, а папа удерживал ее, едва справляясь с жаркими позывами…

Настя вырядилась в макси – я купил ей в ЦУМе. Выглядела сестричка, как куколка, только стеснялась декольте, прикрываясь воздушным шарфиком…

Я толок пюре, не жалея масла, Настя колдовала над заваркой по всем канонам чайной церемонии, папа разделывал селедину, мама вдумчиво перемешивала оливье…

Почему-то именно в этот момент я поверил, что всё у меня выйдет на «хорошо» и «отлично». Пропали мои сверхспособности? Да и черт с ними! Переживу. Пусть даже в новом году КГБ и выйдет на мой след, но сцапать «Миху» и упрятать в сверхсекретный «ящик» чекистам вряд ли удастся – я себе такое «паблисити» наработаю, что придется Юрию Владимировичу договариваться с юным «селебом».

И СССР не загасят, не затопчут пятнадцать лет спустя! Не дам. Ведь получилось у меня семью на новую орбиту вывести! Я оглядел родных мне людей. Ныне я не ведал их будущего, но можно ведь дать волю мечтаниям, не отрываясь от коллектива и реала?

Папа накропает докторскую, станет солидным и важным… членом-корреспондентом. А пуркуа бы и нет? Будет ездить на всякие международные конгрессы и симпозиумы да снисходительно похлопывать Билли Гейтса по плечу…

Мама завоюет славу прекрасного химика, прекрасного в обоих смыслах, и ее пригласят на работу в Берлин. Или в Будапешт, куда-нибудь в «Гедеон Рихтер». Выделят кандидату химических наук Л. В. Гариной дачу на озере Балатон, а мы с Настей не раз к ней наведаемся, чтобы скупнуться – и налопаться тамошнего паприкаша…

Сестричка… Хм. Это я сгоряча задумал ее по нашим с отцом стопам направить, в «айтишники». Настя – женщина до кончиков ногтей. Пусть уж лучше блистает на подиуме! Или на сцене. Что я, не договорюсь с режиссером? Опыт есть…

Да, немного наивно сравнивать родню и СССР, но ведь семья – ячейка общества, молекула государства…

Взбив толчонку в пух, я переложил произведение кулинарного искусства в большую тарелку и отошел к окну. Ночь за стеклами скромно посвечивала фонарями, тепло сияла квадратиками отдельного жилья, зажигала шутихами.

«А ведь без меня Союз не спасти… – раскрутилась серпантином мысль. – Нет, члены Политбюро действительно… м‑м… есть такое умное слово – индоктринированы идеями социализма. Они и вправду хотят счастья для всех, но не в силах осознать настоящие опасности. Не годятся рецепты старых побед в новой реальности! А «кремлевским мальчикам» лишь бы танков наклепать побольше, негров облагодетельствовать, вволю поупражняться в марксистской схоластике… Они, как странники в ночи, бредут, шаря перед собой руками, не ведая, что впереди обрыв. И только я, я один знаю, куда мы все идем и к чему можем прийти. До чего дойдем…»

– Всё, всё! Садимся! – громко скомандовала мама. – Проводим старый год. Петечка, наливай!

– А детям можно? – с лукавым наивом вопросила Настя.

– Ка-апельку! – лихо дозволила родительница.

– Молочка, – хохотнул папа, – от бешеной коровки!

«Токайское» пролилось в богемские бокалы, и они сошлись, брызгая высверками и переливами звона. Чем не рапсодия?

…Отговорил Брежнев. Хлопнуло, прошипело шампанское. Остыл набатный гул курантов. Нарисовалось кружево Шуховской башни.

Я склонился к Насте и зашептал ей на ухо:

– Пошли погуляем! Папе с мамой хочется побыть наедине. Понимаешь?

Сестренка смущенно зарделась и прощебетала:

– Мамочка, мы с Мишей сходим погулять!

– Куда? – мигом забеспокоилась мама. – Ночь на дворе!

– Новогодняя ночь! – с чувством сказал я, выразительно глядя на папу. – Там толпа народу и елка! И вообще!

Отец заговорил с воодушевлением:

– Да пусть погуляют… э‑э… с часок! Новый год все-таки! А народ тут хороший, не обидят!

– Ну-у, ладно… – сдалась мама. – Только недолго!

– Мы на часок! – заверил я, влезая в свои «прощайки» и подавая шубку сестричке.

– Мерси! – церемонно присела Настя.

По коридору «общаги» гулял веселый шум. Народ бродил из комнаты в комнату, празднуя и поздравляя. От лифта приблизилась стайка девушек, по виду – третьекурсниц. Смеясь, они преградили нам с Настей дорогу. Высокая шатенка, над которой витал винный дух, грозно спросила меня:

– Шестнадцать есть?

– Есть, – вздохнул я. Старею, мол.

– Да ему давно уже семнадцать! – возмутилась сестричка.

– Да-а? – комически изумилась шатенка под хихиканье подруг и решительно меня поцеловала, далеко не сразу отняв губки. – Да-а… – выдохнула она. – Ты где это так сосаться научился?

– В школе, – улыбнулся я, радуясь, что под шапкой не видно, как горят мои уши.

– Достойная смена растет!

И девушки, оглядываясь и пересмеиваясь, повалили в распахнутые двери, откуда переливчато вибрировал Демис Руссос.

– Миш, – пихнула меня Настя, – а меня научишь целоваться?

– Не подобает юной девице помышлять о греховностях мира сего, – назидательным речитативом выговорил я.

– Ну, вот, шутить начал! – обрадовалась сестричка. – А то все кислый ходил. Прям как лимон!

В лифте она помалкивала, взглядывая на меня и тут же отводя глаза, а когда мы вышли на улицу, выговорила тихонько:

– Это ты из-за Инны, да?

Помолчав, я неохотно признался:

– Из-за нее, проницательная ты моя.

– А ты теперь с Ритой будешь?

– Тебе так нравится Рита? – усмехнулся я.

– При чем тут я? – рассудила Настя. – Главное, что ты ей нравишься. Очень! И Ритка не притворяется. А если… – Она замялась. – Ну-у… Если тебе с ней захочется побыть наедине, я уйду погулять. На часок!

Рассмеявшись, я прижал к себе сестричку. И как только не открыл такой клад в прошлой жизни?

– Ой, салют, салют! – запрыгала Настя.

За сосновой рощей бабахнуло, вздувая клубы светящегося дыма. С шипением вплескались ракеты, лопаясь в вышине дрожащими косматыми огнями, зелеными и красными.

– Ур-ра-а! – пронеслось по улице.

Люди гуляли прямо по мостовой, размахивая бенгальскими огнями, осыпая друг друга конфетти из хлопушек. Разматываясь цветными спиралями, плавно опадали ленточки серпантина. Отовсюду неслись песни, гремела музыка и рассыпался смех.

– С Новым годом! – долетали вразнобой крики радости и надежды. – С новым счастьем!

«А может, и вправду? – подумал я. – С новым счастьем?»

ОГЛАВЛЕНИЕ

Пролог 5

Глава 1 9

Глава 2 40

Глава 3 68

Глава 4 103

Глава 5 141

Глава 6 174

Глава 7 200

Глава 8 230

Глава 9 254

Глава 10 279

Глава 11 307

Глава 12 333