Читать книгу "Целитель. Новый путь"

Григорий мрачно глянул на свое отражение в зеркале и скорчил ему рожу.

– А вот фиг вам всем!

Глухим гулом отозвались шаги в коридоре. Дверь щелкнула, и загудел бас сержанта Юдина:

– Товарищ старший лейтенант! «Андижан» на подходе.

– Ага! – обрадовался Ершов. – Всё, Серега, едем. Я сейчас!

Мигом натянув хэбэшку, он сунул в кобуру нелюбимый, но убойный «стечкин» и покинул номер, на бегу цепляя панаму.

Во дворе задувал ветерок, не принося облегчения, лишь перевевая до смерти надоевшую сухую теплынь. Солнце висело над морем алым шаром, как декорация рассвета в тропиках, но очень скоро светило раскалится добела, немилосердно жаря с небес. И это у них осень!

Юдин уже газовал, восседая за рулем открытого «уазика». Григорий плюхнулся на сиденье рядом.

– Жми!

Машина рявкнула мотором и покатила, минуя блокпост.

– Салаад просил его подбросить, – сообщил сержант-морпех, выворачивая к Бербере.

– Давай, – кивнул старший лейтенант.

На окраине Юдин наддал, чтобы быстрей проскочить «Черемушки» – район трущоб, и выехал на главную улицу, грязную и пыльную, не знающую, что в мире есть асфальт. Убогий вид обшарпанных домишек, между которых гуляли козы, слегка смазывался редкими деревьями и пальмами дум-дум, чьи стволы двоились, вознося перистые листья.

– «Калаши» им… – пробурчал водитель, ожесточаясь. – Метлы им! Развели срач… Ур-роды черножопые!

– Никакого в тебе интернационализму, Серега, – насмешливо проговорил Ершов, – а еще комсомолец!

– Да бесят они меня, товарищ старший лейтенант!

– Ничего, сержант, – хмыкнул Григорий, – в этот раз мы не для них стараемся, а для себя.

– Ну, дай бог… – проворчал Юдин.

– И атеизму нехватка, – поцокал языком Ершов. Не выдержал и рассмеялся. Морпех недолго терпел, и вот его басистый гогот огласил Старый город.

Профырчав мимо крошечной мечети, отстроенной еще османами, «уазик» обогнал чернокожих рыбаков, бредущих к морю. Одетые во что-то похожее на серые, ни разу не стиранные чехлы, они волочили на худых плечах сеть, свернутую в ворох, и меланхолично жевали кат. Легкий наркотик отуплял, и в глазах рыбарей проступала бессмысленность коровьего взора.

Неожиданно наперерез машине бросился долговязый сомалиец в «военке».

– Стоять! – завопил он на корявом русском, подпрыгивая и размахивая длинными мосластыми руками. – Я звать Салаад Габейре!

Юдин затормозил, нещадно пыля, и Ершов ухмыльнулся, тыча большим пальцем за плечо:

– Полезать!

Салаад мигом запрыгнул в «УАЗ» и выдохнул:

– Ехать!

Фыркнув, сержант погнал «козлика» к ПМТО, а вокруг простелилась желтая полупустыня «баскалия» с редко разбросанными безлистными, зато шипастыми деревьями. Вскоре показались припавшие к земле склады-ангары с полукруглыми крышами, казармы, госпиталь, штаб. Заблестела уйма бочек на складе ГСМ.

– Ходили сюда в наряд, – Юдин мотнул головой в сторону склада. – Ночью все остывает, и бочки гремят от перепада. Ух, ребята и дергались! Сразу в порт, товарищ старший лейтенант?

– Давай.

Завиднелись два клонящихся решетчатых крана и мачты судов.

Порт вписался в маленький заливчик, скорей даже лагуну – гавань и открытое море разгораживала широкая песчаная коса, посреди которой пузырилась каменная «могила шейха». Напротив усыпальницы громоздился плавучий док, «прикованный» к якорным банкам. Пришвартованная кормой к пирсу, покачивалась плавказарма ПКЗ‑98, а у причальной стенки разгружался теплоход «Андижан». Три автокрана, взревывая и подвывая, выуживали из его трюмов ящики с оружием и боеприпасами, перебрасывая груз в автоприцепы. Тягачи «Петербильт» пятились задом, часто сигналя, а грузчики суетились, вирая.

– Целую эскадру подогнали! – возбужденно крикнул сержант.

Ершов приставил ладонь козырьком ко лбу. На рейде вразброс стояли три крейсера – «Адмирал Сенявин», «Владивосток» и «Ленинград», а с севера подходили еще два корабля – БПК[36]36
  Большой противолодочный корабль.


[Закрыть] «Василий Чапаев» и БДК[37]37
  Большой десантный корабль.


[Закрыть] «50 лет шефства ВЛКСМ». В силуэтах Гриша разбирался не слишком, но зоркий глаз Юдина отличал их влет.

– Видеть шейх! Видеть шейх! – залопотал Салаад, выпрыгивая из машины.

Ершов задрал брови. Да нет, не ошибся черномазый соратник – на пирсе, рядом с каперангом Усом, командиром ПМТО, прямил спину сам Моктар Мохамед Хусейн, будущая советская марионетка. Просторный, относительно белый наряд плоховато скрывал худобу шейха, зато неопрятная курчавая борода, отросшая за три месяца, спрятала узкое лицо, как под маской.

– Мое почтение, джаалле[38]38
  На сомали – «товарищ».


[Закрыть] Хусейн, – сдержанно поклонился Григорий. – Принимаете груз?

Черные глаза шейха затлели предощущением славы и власти.

– Да! – выдохнул он и тут же добавил сварливо: – Автоматы, гранатометы, пулеметы – это все очень хорошо, но нам нужны танки! Вертолеты и самолеты! Где они, джаалле Халид?

Ершов вспомнил давешний разговор с Юдиным и громадным усилием воли задавил улыбку.

– Как только под ваши знамена встанут тысячи бойцов, джаалле Хусейн, – мягко начал он, – как только они одержат первые победы, вам перебросят сорок истребителей МиГ‑21 МФ, десять бомбардировщиков Ил‑28, вертолеты Ми‑8, полторы сотни грузовиков ЗИЛ‑157, танки Т‑54 и Т‑55, бэтээры и зенитки.

Его слова раздували огонь во взгляде шейха, как ветер вздымает пламя костра. Шумно выдохнув, Хусейн заговорил, будто с трибуны, отмахивая кулачком:

– Мои отряды растут и набирают силу! Шейхи и султаны кланов присягают мне! Дни Афвейне[39]39
  На сомали – «Большой рот». Прозвище диктатора Сиада Барре, данное за жадность и склонность к болтовне.


[Закрыть] сочтены!

– Вы истинный гуулваадде – победный вождь! – подхватил Григорий, хохоча в душе, и Моктар Мохамед Хусейн засветился, как ночничок.

Вечер того же дня

Сомали, Лаас Гиил

Пустыня остывает быстро, как сковородка, снятая с огня. Солнце тонет за горизонтом, раскаленным ядром погружаясь в ночь – и плавятся небеса. Выси протаивают золотистым сиянием, оплывают красно-огневыми потёками, пышут оранжевым жаром, пока не выгорят дотла, до бескрайней космической черноты. И только звезды плывут над головой стынущими искрами, завихряясь в млечный дым.

Ершов передернул плечами, словно вселенский холод дохнул на него, и медленно прошелся по «русскому» пляжу. Белая сыпучка под ногами будто светилась, местами перемежаясь полосами тяжелых сажных песков. Очень удобный пляж – с моря его окаймляла полоса рифов, и ни одна акула не заплывала «за буйки».

Грига подавил тяжкий вздох. Всё у него хорошо, просто замечательно – и третью звездочку обмыли, и отец не нарадуется, что сыночек за ум взялся… Вот только без Марины любые победы уцениваются. Улыбка этой своенравной красавицы – вот истинная награда! А уж если «Росита» хоть чуточку погордится успехами «Халида», жизнь моментально обретет величайший смысл и значение.

– Товарищ старший лейтенант! – громадная фигура Юдина очертилась в потемках. – Все на месте, можно ехать.

– Едем, едем…

Ершов залез в просторную кабину «Петербильта» и сунул «калаш» под сиденье.

– Ствол с собой?

Сержант осклабился, похлопав по прикладу ручного пулемета.

– Мой размерчик!

– Ну, тогда я спокоен. Трогай! Нужно до рассвета сдать груз на аэродроме в Лаас Гиил и вернуться.

– Успеем! – Юдин уверенно кивнул и завел мощный дизель.

Тягач, мерно клокоча всеми цилиндрами, покатил по плотному песку. Лучи фар шатались, будто выискивая дорогу, и вот вцепились в накатанную грунтовку, уже лишь вздрагивая на колее.

Пустыня таяла в потемках, подсвеченная дотлевающим закатом, гаснущей багровой полосой, разделявшей две черноты – неба и земли. Корявые акации будто приплясывали в свете фар, а порой шарахались прочь мелкие стада одногорбых верблюдов‑мехари. Это был груз на экспорт – саудиты на том берегу Аденского залива охотно кушали верблюжатинку.

Чем дальше караван уходил от побережья, тем круче горбатились холмы – начиналось предгорье. Словно пограничные столбы близкого хребта, вытягивались термитники – глиняные конусы или пирамиды выше человеческого роста. Вспугнутые ревом моторов, порысила в ночь стайка голенастых страусов.

– Вот какими курями надо народ обеспечивать! – хохотнул Юдин и осекся. – Товарищ старший лейтенант…

– Вижу, – процедил Ершов. – Ребят предупреди!

Сержант забормотал в микрофон шипевшей рации, исподлобья глядя вперед, где дорогу загораживал шлагбаум из кривого ствола акации. Возле него прохаживался десяток с автоматами наперевес, а поодаль, на обочине, выдавались куполки акалов – «вигвамов» местных кочевников, крытых шкурами и тряпьем. Их окружали изгороди из колючих веток с устрашающими колючками.

Рокоча, «Петербильт» подкатил к шлагбауму.

– Скажи Армену, пусть осмотрится, – негромко скомандовал Григорий. – Уж больно наглеют черные. Как бы чего не припрятали в кустиках.

– Уже! – кивнул сержант. – Ара передал, что сходит прогуляться.

Успокоенно кивнув, Ершов опустил стекло и выглянул.

– Что случилось, командир? – спросил он развязно, капризным тоном «белого сахиба».

Чернокожий повращал белками и важно ответил, приосанясь:

– Мы – досмотровая команда. Нам поручено проверить груз!

– Пору-учено? – затянул Григорий. – Это кем же?

Страж поугрюмел.

– Много болтаешь, белая силька![40]40
  Сомалийский мат.


[Закрыть] Плати давай!

– За что? – вытаращил глаза старлей.

– За досмотр! – глумливо ухмыльнулся черный.

Зашипела рация.

– Товарищ старший лейтенант, – тихо заговорил сержант. – Справа два КПВТ и расчеты. Ара спрашивает, что делать?

– Гасить! – неприятно улыбнулся Ершов и перешел на сомали: – А сколько возьмешь, командир?

– Сто долларов с машины! – выпалил черный страж.

– Двадцать.

– Девяносто! – разгорячился «начохр».

– Ладно, ладно! Двадцать пять.

– Товарищ старший лейтенант, – вмешался Юдин в торг. – Чисто!

– Восемьдесят! – азартно воскликнул сомалиец.

– Согласен!

Григорий отворил дверцу и сошел, дружелюбно улыбаясь. «Стечкин» будто сам прыгнул в руку, и два выстрела слились в один. Пули легли рядом, разрывая черному бойцу его жадное сердце.

Полыхнули фары, слепя охранников, и на дорогу тяжело соскочил Юдин, разворачивая РПК. Пока подбежали бойцы Хусейна, очередь скосила половину «досмотровой команды». Трое или четверо бросились в пустыню, их догнали одиночные – стреляли «ниндзя» Армена Багирова. И тишина…

– Какая выучка! – впечатлился шейх. Склонив голову, выслушал доклад подлетевшего парнишки в одних шароварах да чалме из грязного полотенца и озабоченно поцокал языком. – Плохо дело, «Халид». Нас остановили не простые солдаты, а «красные береты», гвардейцы Сиада!

Ершов пожал плечами:

– Войну не сохранить в тайне, джаалле Хусейн. Вот она и началась…

– Товарищ старший лейтенант! – донесся грубый голос из темноты. – Тут местные! Просят, чтобы их не убивали!

– Пастухи?

– Козлодеры… э‑э… Козопасы!

– Скажи, если зароют убитых, мы их не тронем!

Неожиданно с востока накатил свистящий гул. Темная туша самолета с погашенными огнями пронеслась невысоко, пугая тощих коз.

– Наш борт, товарищ старший лейтенант! Ан‑24, по-моему.

– Сержант, – улыбнулся Ершов, – еще раз назовешь меня по званию, схлопочешь наряд вне очереди!

– Есть, товарищ командир!

– Два наряда.

– Да, Григорий, – исправился Юдин.

– По машинам!

Десятью минутами позже автоколонна затерялась в ночи. Боязливые пастухи, поглядывая на небо, откуда едва не слетела белая птица Рух, разбрелись, стаскивая мертвецов. Голоса кочевников звучали все громче, все веселей – столько богатств обрести за одну ночь! Оружие белые унесли с собой, но какие крепкие у солдат ботинки! А простреленную одежду женщины отстирают и заштопают.

– Ру-ух! – взвился отчаянный крик.

Огромная тень парила над пустыней. Раскинув белые крылья, птица ревела, с торжеством покрывая простор.

Пятница 27 ноября 1975 года, день

Первомайск, улица Шевченко

– Тысяча двести сорок рублей. – Мама сгребла фиолетовые и красные купюры в аккуратную стопочку и подвинула к Рите.

Девушка покачала головой:

– Лидия Васильевна, пусть они лучше у вас.

– Рит, – сказал я тихонько, – считай, это тебе папа передал.

– Да я понимаю… – Сулима крепко сплела пальцы, борясь с неловкостью. – Просто… я и так у вас живу, мешаю постоянно…

– Глупости! – энергично отпустила мама. – Ничего ты не мешаешь! А на мою Настю ты даже хорошо влияешь. Вон как вчера убрались везде, сплошная чистота и сияние!

– Настя, бывает, даже меня не слушается, – ухмыльнулся я, – а с тобой ходит строем, как солдат за старшим сержантом!

На Ритином лице проступила улыбка.

– Ладно, – решилась мама и отсчитала сотню. – Топайте по магазинам, а я пока с ужином помудрю.

– Картошки принести? – вызвался я.

– Да не надо, есть еще… О! Сахару возьми. И яиц! Сделаешь нам шарлотку.

– Слушаюсь!

– Шагом марш!

Выйдя из подъезда, я покосился на Риту. Внешне девушка выглядела как всегда – ослепительно, и только я отмечал в ней спад былой беззаботности. То взгляд потухнет, то уголки губ опустятся, то складочка нарисуется между соболиных бровок. Глухие переживания вершили свою подрывную работу в загадочной девичьей душе, черня мысли и подтачивая веру. Мне туго приходилось – Инна не выходила у меня из головы, ее соблазнительный фантом постоянно вился вокруг, ближе к ночи становясь мучительно осязаемым, а тут еще Рита!

– Выпрямись, – велел я, и девушка развернула плечи.

– Куда пойдем? – Она взяла меня под ручку и зашагала рядом, приноравливаясь к моей походке.

– В гастроном, – указал я курс. – А потом – в универмаг. У тебя белые трусики закончились.

– Еще же синие есть, – заулыбалась Сулима, и на ее щеках протаяли две приятные ямочки.

– Белые тебе больше идут.

Рита шаловливо стукнула меня рукой в варежке.

– Молчу, молчу… – бормотнул я, исполняясь смирения.

В гастрономе на углу держался спокойный гул, и очередей не стояло – явный признак, что ничего особенного не «выбросили». Я купил сахар и плавленый сырок «Янтарь» в круглой коробочке. Не хуже «Камамбера», на мой вкус. Дюжая продавщица с красными бусами, лежавшими – именно лежавшими! – на мощном бюсте, отсчитала сдачу и неожиданно заулыбалась.

– Здравствуй, Ри-иточка! – пропела она.

– Здравствуйте, Нина Павловна, – смутилась Сулима.

Павловна облокотилась на мраморный прилавок:

– Ты на батю не думай, это все директор, точно тебе говорю! У него ж как – хочешь в «Южный Буг» устроиться? Плати! Хоть швейцаром, хоть шофером, все равно – вынь да положь! А Николай Лексеич и сам не брал, и другим не давал. Вот его и… того… – Тут она оживилась и понизила тон до интимного: – Говорят, из самой Москвы «важняк» пожаловал, следователь по особо важным! Не знаю уж, чего он там накопал, а только вчера «воронок» подали… Знаешь, за кем? За директором ресторана! Да! Прямо с работы увезли!

– Поняла? – Я легонько притиснул подружку. – Отпустят твоего папульку! Разберутся и отпустят.

– Да я что… – завибрировал девичий голос. – Скорей бы только…

Ритины глаза набухли слезами, и продавщица сама всхлипнула, морща лицо.

– Погодите, я щас… – Шмыгая носом, Нина Павловна метнулась в подсобку и вскоре вернулась с увесистым пакетом. – Тут ветчинки кусочек, чаю две пачки и кофе «Бон». Держите!

– Ой, спасибо, – всполошилась Рита. – Мы заплатим!

– Батя твой для меня куда больше сделал, – серьезно сказала продавщица, отмахиваясь от мятой пятерки. – Это ему спасибо надо сказать!

Затарившись дефицитом, мы пошли за галантерейными изделиями белого цвета.

За ужином мама не утерпела и вскрыла вожделенный «Бон». Так уж сложилось, что кофию в зернах хватало по магазинам, а вот растворимый приходилось доставать.

– М‑м‑м… – возвела она глаза к потолку. – Пахнет как!

– Кофеманка, – сказал я, посмеиваясь, и подлил себе заварки. Лопать шарлотку с чаем – удовольствие, а когда завариваешь чай «со слоном» – наслаждение.

– Мальчик-чайманчик! – пропела мама, отмеривая себе кофе в чашку.

– Не заснешь ведь.

– Да я пол-ложечки…

Затрезвонил телефон, но меня не пробрала дрожь, настолько всего переполняло стойкое умиротворение.

– Алло?

– Алло! Мишенька, привет! – радугой захлестал голос Инки. – Прости, прости, прости! Знаю, что плохая и нехорошая! Миленький, я только в поезде очухалась! И все равно до самой Москвы не верила, что все по правде! Ну, прости-и… – сладко заныла она. – Прощаешь? Ну, скажи, что прощаешь!

– Прощаю! – расплылся я.

– Честно-пречестно?

– Честно-пречестно.

– Миш, я тебе до того благодарна, что просто… Просто – ух! Слов нет! Тут все так здорово, и я такая счастливая! Ложусь счастливой, встаю счастливой, и сны счастливые снятся! Я уже снимаюсь в кино! Уже! По-настоящему! У меня роль Даши, секретарши Нины. И знаешь, что труднее всего?

– Что?

– Не улыбаться в кадре! Даша, она такая серьезная вся, северяночка-ленинградочка. Нина – бойкая, а я – медлительная, спокойная… Ха-ха-ха! Я, главное! Уже себя с Дашей путаю!

– А Наташу Варлей видела?

– Ви-идела?! Да мы с ней снимаемся! Она такая милая, веселая и совсем не задается! Ой, чуть не забыла! Мы сейчас с мамой на проспекте Вернадского живем, это здесь рядом. Ну, почти! У маминой троюродной… Ой, я не помню уже! У тети Зои, короче. Мы ее с Лариской «Зотей» зовем, сокращенно. Она привыкла, отзывается… Запиши телефон!

– Пишу, – улыбнулся я.

Инна старательно продиктовала номер и затараторила:

– Ой, все, зовут меня! Пока, Мишечка! Целую, целую, целую!

– И я тебя, – сказал по инерции, слушая короткие гудки.

Что у меня за натура, думаю, положив трубку. Пока слушал Инкины восторги, было хорошо, а осадочек все равно не растворяется…

– Кто звонил? – выглянула Рита из ванной.

– Инна.

– Успокоился? – дрогнули длинные ресницы вразлет.

– Нет, – признался я.

Глава 10

Суббота 28 ноября 1975 года, день

Мэриленд, Грейт-Фолс

Погоды стояли совсем не зимние – небо ясное, ярко светит солнце, хоть и не греет особо. Плюс двенадцать с утра.

Деревья, правда, голые, но не заметно, что зябнут. А среди рыжих разливов увядшей травы кое-где таится зелень.

«Прямо Украина!»

Накатило сыростью с Потомака, и Стивен Вакар поежился. Американцы, как немцы в сорок первом, к холодам не готовятся. На их шапочки без слез не глянешь, а нейлоновые куртки на «рыбьем меху»? Профанация зимней одежды.

– Стив! – Вальцев догнал его, протягивая корзинку. – Держи.

Вакарчук принял поклажу и принюхался.

– Сэндвичи?

– Костры тут разводить нельзя. – Джек Даунинг, ухватив самую большую корзину обеими руками, захлопнул дверцу джипа ногой. – Но пикник без огня – это можно!

Чарли Призрак Медведя, скользнув черным взглядом по русским, зашагал впереди, а Райфен Фолви, здорово смахивавший на хиппи, замыкал строй. Оба оперативника и меж собой имели сходство – прикид их не вызывал нареканий у Степана. Индеец накинул на плечи куртку из оленьей шкуры, с обязательной бахромой, а хиппующий Райф кутался в короткий ковбойский полушубок из овчины. Только Призрак Медведя заплетал длинные волосы в косицу-«хвост», а Фолви отпускал лохмы на свободу – пусть вьются, как им хочется.

Вакар догнал Чака и зашагал рядом.

– Слу-ушай, давно хотел спросить. – Он кивнул на куртку: – А зачем, вообще, эта выпушка? Для красоты?

Чарли мотнул головой:

– Нет. С ней odezhda быстрее сохнет.

– А‑а… Понятно. А ты делаешь успехи! М‑м… Что-то я еще хотел спросить… А! Вот ты говоришь «хау», «хау»… А как это переводится?

– «Я сказал и говорить больше не о чем».

– Здорово… Слу-ушай, а скажи чего-нибудь на своем языке. Ты же дакота?

Индеец усмехнулся уголком рта.

– Уичаша хэ оиэкичатоо та успэмакийа, – ткнул он пальцем Вакарчуку в грудь. – Перевести?

Степан зачарованно кивнул.

– «Этот мужчина преподавал мне свой язык».

– Здо-орово… Нет, правда! – Помолчав, Вакар осторожно добавил: – Мне кажется… или ты в самом деле считаешь нас глупыми пацанами? Резвятся мальчиши-инфантилы на краю обрыва, хихикают… Да?

– Нет, – покачал головой Призрак Медведя. – Вы просто слились с толпой. Американцы все такие – глупые, жизнерадостные… Только у них это суть, а у вас – внешнее. Ваши hihanki da hahanki… Это вроде заземления, чтобы отводить напряг. Хау!

– Хау! – блеснул зубами Стивен.

Рев порогов сделался слышнее, и Вакар вышел на «тропу» – длинный дощатый настил вдоль скалистого берега. Аккуратный деревянный парапет брал мосток «в скобки», а прямо за перилами бесновалась река. Вода скатывалась с зализанных скал, скручивая пенные воронки, билась на камнях, переплетая струи, а под обрывом плескалась, успокаивая поток, или покрывалась рябью, словно мурашками.

Деревья слева разошлись, вежливо уступая место обширному лугу, полого спускавшемуся к Потомаку. Трава стелилась курчавым бурым ковром, а выше по склону ее раздвигала серая ноздреватая глыба, смахивая на окаменевший пень.

– Чем не стол? – молодецки воскликнул Даунинг, торжественно накрывая скальный останец одноразовой скатертью.

Пакеты с бутербродами и два термоса – с чаем и какао – придавили ее, вспархивавшую под ветерком.

– Ох, ты… – поморщился куратор. – Забыл свою sidushku! Я быстро, джентльмены.

Он бодро поспешил к стоянке, а Фолви, накинув капюшон, взгромоздился на широкие перила. Нахохлился и лишь изредка потягивал из крошечной плоской бутылочки – для сугреву.

– Не расслабляйтесь, – тихо сказал Призрак Медведя. – В ста ярдах от нас, в леске… Не оглядываться! В леске засели двое с биноклями, рациями и прочими причиндалами. Они нас не слышат, но хорошо читают по губам. Поэтому все глупое и невинное, что подобает пикнику, говорите в их сторону. А если хотите сказать что-то иное, поворачивайтесь к реке.

– По-моему, Чак, на том берегу тоже кто-то есть, – негромко измолвил Вальцев, выставляя на «стол» стопку картонных стаканчиков.

– Два снайпера, – подтвердил индеец. – Они просто стерегут… охраняют нас, и не опасны.

– Скажите, Чак, – Максим потянулся, оборачиваясь к Потомаку, – мне чудится или вы действительно расположены к нам? Или к русским вообще?

Гоуст Бир присел, подобрал оброненную сигарету и заговорил, вставая:

– Я служил во Вьетнаме вместе с Пегом. Однажды он попал в плен. Его держали на базе в горах Аннама, и меня послали на выручку – я ведь похож на туземца. На базе мне встретились русские летчики. Они улыбались, угощали красным супом… сейчас вспомню… borshch. А вечером всем показывали кино – под навесом, на белой простыне. Фильм назывался «Апачи», про вождя Ульзану. И все русские переживали за краснокожих, а бледнолицых считали врагами! Ночью я освободил Пегготи, но ту встречу с пилотами запомнил. – Повернувшись лицом к лесу, Чак закурил и четко проговорил: – Это с реки холодом тянет. Стаканчик виски – и согреетесь, хе-хе…

– Нет уж! – непринужденно рассмеялся Вакарчук. – Лучше я чайку…

Ливанув из термоса в стаканчик, он с показным удовольствием отпил.

– М‑да. Шоколад! Но тоже неплохо… И горячий еще! Макс!

– Плесни мне.

– О’кей…

Все трое сделали разворот «кругом», уставясь на речные перекаты.

– Вы хорошо шифруетесь, но вы не предавали свой народ. – Призрак Медведя внимательно обшарил глазами окрестности. – А мой народ… его загнали в злые земли – вымирать. Американцы – наши враги. Хау.

На мостках показался Даунинг, бубнящий в плашку рации. Куратор шел не один, рядом вышагивал молодой мужчина в длинной кожаной куртке.

– Что-то не то… – глухо обронил Вакарчук.

Обычно открытое и улыбчивое лицо «Айвена» пугало замкнутостью, как сигнал тревоги. Джек будто невзначай, заученным движением шерифа с Дикого Запада, распахнул куртку – тускло блеснул «кольт» в кобуре.

– Позвольте представить Фреда Вудроффа, – ровным голосом сказал он, приблизившись. – Фред возглавляет опергруппу ЦРУ нашего генконсульства в Ленинграде.

За спиной Вакарчука выразительно клацнули затворы винтовок.

– Вы арестованы, tovarishchi! – хищно оскалился Вудрофф.

Тот же день, позже

Балтимор, Мэриленд-авеню

Мидтаун-Белвез здорово смахивал на Арлингтон, разве что этажей побольше, а так все то же самое – чистенько, опрятненько, скучненько. А в салоне «Линкольна» – тесненько.

Сбоку Вакарчука зажимал капитан Хартнелл, а напротив в рядок сидели Вудрофф, Фолви и Смок Парнелл.

– …Мы вытрясли из информатора всё, вычислили каждую мелочь, – довольно щерился Фред. – Даже то, tovarishch старший лейтенант Вальцев, что горбинку вашему носу придал хирург! Кстати, поздравляю с повышением в звании.

– Благодарю, – в ледяном тоне Максима скорей угадывались, чем слышались, нотки сдержанной злости и унизительной беспомощности.

Степан опустил веки. Провал.

Второй раз в жизни Вакарчук ощутил всю жуть этого существительного. Провал – и почва под ногами разверзается, и нутро выворачивается наизнанку от томительного падения…

«Переживем и это! – подумал он упрямо. – Если доживем…»

«Линкольн» тряхнуло. Огромная машина еле вписалась в ворота внутреннего дворика – за стеклами проползла кирпичная кладка.

– Райф! Запрешь ворота! – резко скомандовал Даунинг. – Смок! Разверни колымагу. Чарли, Пег! Обоих наверх.

– В «лабораторию», сэр? – осведомился Призрак Медведя с бесстрастностью английского слуги.

– Да, пожалуй. Фред, на пару слов…

Сжав зубы, Степан миновал высокие узкие двери с претензией на готику и поднялся в «лабораторию» – небольшую комнатку с парой стрельчатых окон. Бледные лучи, падая наискосок, оскальзывались на гладких панелях приборов и спотыкались о вороха проводов.

– Сюда, – мрачно буркнул Пегготи.

Степан с содроганием плюхнулся на жесткое кресло, напоминавшее электростул. Чак ловко снял с него «браслеты», но лишь для того, чтобы пристегнуть руки и ноги фиксирующими ремнями.

– Спасибо, капитан, – сухо поблагодарил Даунинг, возникая в дверях. – Проверьте тут все и расставьте людей.

– Есть, сэр!

Дверь закрылась с негромким щелчком, и Макс процедил:

– Допрос третьей степени?

– Допрашивать буду не я и не здесь, – бесцветным голосом ответил куратор и скривился: – Ч‑черт! Такие планы из-за вас рухнули! Ну, вот что мне теперь делать?

Степан не выдержал.

– «Айвен», – глумливо ухмыльнулся он, – а это уже не ваша забота. И не ваш уровень. Тут свое веское слово должен сказать мистер Форд!

Даунинг по-коровьи глянул на него, печально моргая, и молча вышел. За дверью послышалась короткая возня, а мгновеньем позже порог переступил Призрак Медведя.

– Уходим! – обронил он.

Быстро отстегнув ремни, Чак освободил обоих.

– За мной!

Степан даже спрашивать не стал куда. Обстоятельства менялись настолько стремительно, что сознание не поспевало за ними и откровенно тупило.

– Быстрее!

– А эти?

– Забудь!

Вакарчук ссыпался с лестницы, замечая сникшего Фолви, прикованного наручниками к перилам. На лбу опера-хиппи наливался багрецом здоровенный синяк.

Индеец выскочил во двор первым и завел «Линкольн». Степан, чуя железный привкус во рту, нырнул в салон, едва не стукнувшись лбами с Максом.

– Гони!

Мотор взревел, покрышки шаркнули, и лимузин с ходу растворил хлипкие ворота, круша никелированный бампер. С визгом развернув огромную машину, Чак направил ее по Мэриленд-авеню.

– Куда мы? – крикнул Вальцев, хватаясь за поручень.

– В Нью-Йорк! Машину сменим по дороге. Держитесь!

«Линкольн Континенталь» пошел в разгон.

Воскресенье 29 ноября 1975 года, день

Нью-Йорк, 255‑я Западная улица

Дроздов отпустил желтый кэб, не доезжая до жилкомплекса «Ривердейл». Обычно если приходилось задерживаться на работе, то он не рисковал зря – гулять вечерами по Бронксу опасно для здоровья. Но сегодня управились на удивление рано. Или в МИДе тоже считали дни до Нового года?

Утром Юрий Иванович садился в большой комфортабельный автобус – и выходил у совпредства или возле ООН. А вот обратно не всегда получалось – работа резидента под прикрытием постоянного представителя плохо сочетается с четким графиком. Бывало, на всю ночь задержишься, как тогда, с гадом Шевченко. Впрочем, то была ночь праздничная – ему поверили! Взяли голубчика Аркашу – и посадили в рейсовый «Ил»!

Дроздов поежился. Канадская меховая куртка вроде теплая, но эта дурацкая кепка… Как они только в таких ходят? Ушаночку бы родимую, но лучше не рисковать – Голливуд приучил местных отличать русских по зимним шапкам. А коммунистов тут не любят.

Юрий Иванович неторопливо зашагал по неширокой, тихой улочке. Застройка вокруг малоэтажная, и деревьев хватает. Не то что Манхэттен. Неоновые джунгли… А вот и «Ривердейл» выглянул.

Белоснежная призма высотки уходила к небу, паря над скромными типовыми коттеджиками и крошечными газончиками. Лишь причудливо и вольно росшие клены избежали стрижки да обрезки.

Сбоку неожиданно притормозил скромный «Форд», и резидент невольно напрягся. С места водителя выглянул, пригибаясь, смуглый мужчина за тридцать, с медным плосковатым лицом. Его длинные, иссиня-черные волосы свисали двумя тугими косами. Апач какой-то…

– Хэллоу, мистер Дроздов! – вежливо сказал «апач». – Выслушайте меня, pojaluysta… Когда на западе темнеет, на востоке встает солнце.

Юрий Иванович замер. Облизал губы и достал пачку «Столичных». Закурив, чтобы хоть как-то замотивировать паузу для незримой «наружки», он напряженно просчитывал варианты. «Апач» выложил ему пароль по теме «Интеграл»!

– Порой солнце закрывают тучи… – выдавил отзыв резидент.

– Но восточный ветер разгонит их, – беспечно заключил индеец. – Меня зовут Чарли Призрак Медведя. Я – связной Макси-ма Валь-цева. Садитесь, покатаемся…

Дроздов решительно полез на заднее сиденье, и машина тронулась.

– Операция «Интеграл» закончилась провалом, – спокойно сообщил Чарли. – Кто-то у вас, в России, продался ЦРУ. Причем вербовали в Ленинграде…

Резидент напряженно выслушивал короткие, рубленые фразы, холодел, негодовал, злился, а тренированный мозг стряпал версии.

– Где сейчас Вальцев и… второй? – быстро спросил Юрий Иванович.

– Вальцев и… Вакар-чук в надежном месте, – наметил улыбку индеец. – Пока здесь, в Нью-Йорке. Потом переправимся в Мексику, оттуда – на Кубу. Долгий путь, короче! Связываться с вами было опасно, но, если не найти предателя, провал постигнет и операцию «Ностромо».

– Я понял, – вздохнул Дроздов. – Не подбросите меня к представительству СССР? Нужно срочно связаться с Москвой.

Чак кивнул и прибавил скорости, а резидент подавил новый вздох: та еще будет ночка…

Вторник 2 декабря 1975 года, утро

Первомайск, улица Мичурина

Украинская зима обильна снегами, а вот колотун с метелями не грозит закутанному люду. Холод тут понятие относительное. Только студеный свет нисходит с мутно-белого неба.

Марина втянула носом пощипывающий, словно газированный воздух. С ночи застоялся морозец, но он лишь бодрил, как чашечка кофе после долгого сна.

Тихо-тихо… Над Богополем завиваются кверху дымки, упрямо синеют купола Покровской церкви. И снега, снега, снега…

– Мари-инка!

Исаева пригасила улыбку, оборачиваясь. Никакого чинопочитания… Верченко неуклюже топотала огромными валенками.

– Марин, там тебя Борис Семеныч искал! – выпалила Наташа, запыхавшись. – В садике он!

– Найду. Ты чего раздетая бегаешь? А ну, кругом – марш!

– Есть! – взвился тонкий голосок.

Обойдя главное здание, «Росита» попала в зачарованный сад. Абрикосы, вишни, груши смиренно клонили ветви, отягощенные снегом, стоически дожидаясь теплых дней, чтобы отряхнуться – и расцвести.