Текст книги "Вопреки всему"

1968—2014. Покос

Вспоминаю чудесное время – покос! Как хорошо после пыльного и захламленного города окунуться в глубинку первозданной уральской природы с ее упоительным воздухом, насыщенным ароматами разнообразных, млеющих под лучами июльского солнышка трав и изумительной красоты цветов, где белоснежные ромашки вперемешку с душицей, островками чабреца и одинокими володушками дополняются веселыми ватажками изумрудных колокольчиков, а по периметру полянок густо рдеют головки клевера. Разноцветные, порхающие над этой красотищей бабочки, неугомонные стрекозы и деловито гудящие толстозадые шмели на фоне неуемного стрекотания кузнечиков и непрерывного щебетания многочисленных пичуг дополняют эту божественную картину.

А трава в этом году вымахала высокой и сочной, покрывая зеленым одеялом всю покосную поляну, которая под дуновением легкого ветерка ходит плавными волнами, как рябь на озерных просторах. Наш балаган, уютно угнездившийся подле ручейка с хрустальной и шибко холодной водицей, был на случай дождя надежно укрыт поверх лапника обрезком старой брезентины, дрова впрок уже на все пять дней заготовлены, чурбачок со вбитой наковаленкой для правки кос налажен, наши косы правлены и наточены до бритвенной остроты и ждут не дождутся лихого замаха. Пожалуй, пора! Кружка ледяного домашнего молока из пятилитрового бидона, вытащенного из ручейка, вместе с толстенной краюхой ржаного хлеба, слопаны, все – с богом!

Ветерок сгоняет надоедливое комарье – понеслось! Как хорошо, с первым взмахом моей личной литовки, еще царской работы, почувствовать, как заискрилась кровь в застоявшихся мышцах, подраспрямились косточки, и, широко вздохнув полной грудью, положить первую ровную стежку, параллельно дяди Петиному первому ряду. А через пару часов накатывает ломота в костях, липкий пот заливает глаза, да литовки пора отбить и подточить. Минут семь отдыха, кружка чистой водицы, пара черных сухариков – и вновь пахота.

Вкалываем без обеда, а вечерком, вдыхая аромат уже чуть подсыхающей травы, сидючи подле ровно горящего костерка, как приятно впиться зубами в куриную ножку, запивая духнявым горячим чайком, настоянным на травах, схрумкав под это дело горсть ржаных сухарей, а затем, откинувшись на спину, слушать забавные рассказы дяди Пети за его путаную жизнь старого пьяницы и рукодельника и утомленно пялиться на крупнющие звезды, рассыпанные по ночному небушку… Глаза непроизвольно начинают слипаться, сладкая истома, охватившая все тело, тянет рухнуть под заштопанное старенькое шерстяное одеяло и провалиться в сон без сновидений, ведь завтра поутру надо опять окунуться в стахановский ритм настоящей крестьянской работы.

Так пронеслось три полных дня… Ровные травяные рядочки радуют глаз, и осталась только небольшая делянка на отдаленной поляне, которую до обеда надо обиходить. Вечером, после плотного ужина, дядя просит подрубить немного дровишек, и я, взявши маленький топорик, со всей дури, размахнувшись в темноте, засандаливаю по левой кисти, запоздало притормозив на излете залихватский замах… Однако безымянный палец на левой руке аккуратно перерублен по второй фаланге и обильно кровоточит. «Твою мать! – констатирует сие дело, оглядев поле боя и присвистнув, дядя. – Да ни хрена себе, сейчас все быстрехонько наладим, будет как новенький», – и сразу же принимается за колдовство. Перво-наперво он собирает паутину, в изобилье опутывающую близлежащие кусты, затем, разрядив патрон, вытряхивает горстку черного пороха и, выкопав щепотку черной земли на бережку ручейка, смешивает все ингредиенты, предварительно поплевав, и делает «жеванку», скатав все в вязкий шарик. Выставив затем поаккуратней покоцанный палец, обмазывает поверху рану этой няшей и, примастырив по бокам плоско оструганные палочки, плотно обматывает подкладкой, вырванной из своей засаленной кепки. Завершая же операцию, набулькивает сто грамм из заныканной втихаря пол-литры и отправляет затем бедолагу баиньки.

На следующий день я приноровился косить, выставив, как дуло револьвера, свой ущербный палец, и получалось, однако, не хило. К полудню завершили оставшееся и, плотно пообедав, забрав все манатки, отправились на полустанок, где поезда практически не останавливались, а лишь притормаживали, сбрасывая скорость до минимальной, что позволяло, запрыгнув на грузовую площадку, добраться на халяву до родной станции Капралово (ныне Ревда). Вот и сейчас длиннющий товарняк, поскрипывая всеми сочленениями, погромыхивая на стыках, медленно тащится по крайнему к нам пути. Побросав на площадку все наше барахло, стали, торопясь, заскакивать на нее. И я, по свойственному мне раздолбайству, умудряюсь воткнуться своим порушенным пальцем со всего разгона в поручень! Подхваченный дядей под задницу, мухой влетаю в наши котомки, изрыгая на ходу заученные еще в первом классе ругательства, качая, как байку, враз онемевший палец. Но и тут дядек отличился, оказывается, он заныкал часть своего зелья и, не откладывая дела в долгий ящик, бинтует все по новой. А через неделю, уже в Свердловске, травматолог, разглядывая дядины художества и комментируя их по ходу, обрабатывает палец по всем правилам, заковав опосля в гипс и обнадежив тем, что он, по всей вероятности, сгибаться не будет.

Однако его прогноз обломился, так как я, сразу же после освобождения от всех оков, начал, через сильнейшую боль, разрабатывать свой дефектный сустав и через полгода полностью восстановил в нем подвижность. Правда, до сих пор сустав заметно утолщен, сохранив на себе след в виде ровного шрамика. А покос вскоре накрылся медным тазом по причине ухода по глупости из жизни моего любимого и взбалмошного дяди.

1976—2014. Белогвардеец

А было это давненько. Поднакопив чуток деньжат, я исполнил давнишнюю мечту моей любимой супруги, приобретя за достаточно смешные деньги садовый участок с недостроем и весьма приличной баней, где мы временно и поселились. И пошло-поехало… Куча забот неожиданно свалилась на мою бедную головушку. Купи то, купи другое, добудь то, добудь се, привези туда, отвези сюда. Заботы, ешкин корень! Дополнительные проблемы и, соответственно, непредвиденные расходы. А тут еще и непонятки с автотранспортом, халтурщики вконец оборзели. И тут я вспомнил, что у моей сослуживицы муж Женя служит командиром автороты в нашем городе. Немедленно созвонившись с ним, выяснил, что он, на счастье, через сутки идет в наряд дежурным по части и есть возможность захомутать проезжающий через Екатеринбург транзитный грузовичок, умыкнув его на пару часиков.

В 09:00 я, как штык, уж нарисовался в его кабинете. Бравый высокий красавец-брюнет с красной повязкой на рукаве и «пушкой» на боку оказался обалденным рассказчиком и чудесным слушателем. И в разговорах, перемежающихся анекдотами из нашей, фонтанирующей всяческими хохмами жизни, мы мило провели не глядя два часа. Машины не было… Тогда, неожиданно для меня, капитан, крепко матюгнувшись, нажал красную кнопочку у себя на столе. Тотчас перед ним нарисовалась скорбная фигура крепко пожилого прапорщика. «Товарищ капитан! Прапорщик Бурымский по вашему приказанию прибыл!» – «Вот что, прапор, на тебе пятерку и дуй в лавку, время тебе пять минут, и ко мне с докладом. Выполняй!» – «Есть выполнять!» – и мгновенно испарился.

Ровно через пять минут, с докладом о выполнении приказа, прапор магическим движением шмякнул на стол бутылку «Столичной»! И, молча отступив от стола на шаг, замер истуканом по стойке смирно, вытащив перед этим из кармана банку консервов «Мясной завтрак туриста». А Женя, вскрыв сейф, извлек оттуда три граненых маленковских4141
  Маленковский стакан – стакан объемом 0,25 литра, назван в честь Г. Маленкова, в то время члена Политбюро.


[Закрыть] стакана. Прапор же, мгновенно взломав перочинником банку, вытащил из необъятных штанов три «ляминиевые» вилки, вожделенно упялившись на то, как профессионально начальник ровнехонько набулькал в тару содержимое бутылки. Все трое, как по команде, опрокинули зелье, закусив опосля «Туристом», и Бурымский, предварительно спрятав вилки, гаркнул, отступив ровно на шаг: «Разрешите идти?» – «Катись!» – ответствовал капитан. Прапор тотчас же исчез. «Плут, конечно. Но служака за… ись», – прокомментировал сие Женя. Пролетело еще два часа. Машины все не было… И, извинившись за ситуацию, капитан вновь нажал заветную кнопочку. Все повторилось точь-в-точь. Погрустив, мы вяло продолжали общение.

Никто нас не отвлекал, никакого ЧП в части не наблюдалось, изредка брякала трубка, шли какие-то доклады, боеготовность поддерживалась, служба шла, и мы, уткнувшись в затрепанные детективы, молча тянули время. Вожделенной машины все не было… Когда прошло еще два часа, Женя со словами «Похоже, капец!» вновь вызвал Бурымского. Прошло пятнадцать минут, исполнения приказа не наблюдалось, прапор не появлялся. «Ну, сука, кажется, дослужился! Нарывается на хороший поджопник», – и в этот момент материализовался взмыленный потерпенец с оттопыренным карманом: «Товарищ капитан! Ничегошеньки нэ було! Нэ нашел беленькую! Пришлось брать якого-то краснэнького». И с этими словами он бухнул на стол пузатенькую бутылку «Плиски», на тот период довольно приличного коньяка.

«Ну, блин!» – вымолвил командир, разливая добытое непосильным трудом по емкостям. А на столе уже возникла горстка мятых соевых батончиков. Громко крякнув и жалостно скривившись при этом, прапор, предварительно выслушав команду катиться к ядреной фене, телепортировался в никуда, а Женя, закурив сигаретку, промолвил: «Учись, Валера, жить на свете, как инфузория туфелька, вообще без проблем, когда все делится только на два, где главное – это белое, а все остальное – красное. Это же белогвардеец, б…ь!»

А машина так и обломилась…

1980—2004. Ирбис

Умопомрачающая жара, слепящее прямиком в физиономии тяжко топающих друг за дружкой, нагруженных до не могу людей солнышко, выжженная до пепельно-ржавого цвета трава – унылый пеший переход, «заброска» вдоль сверкающей переливами бурунов и внезапно возникающих и также стремительно исчезающих в никуда крученых воронок зеленоватой Катуни, до впадения в нее, кувыркающейся по булыганам, шалуньи Кучерлы. Алтай… Разгар июля, пекло.

И вот мы наконец-то в изначальной точке маршрута. Вечереет… Обе палатки уже поставлены, ужин съеден – балдеж! Лежишь, бездумно глядючи в бездонное ярко-синее небушко, не обращая внимания на занудливо бурчащего какие-то цифры жмота-эконома, перевешивающего продукты, и на галдеж суетливо-болтливых «плановых» туристов, устроившихся за ближайшими кусточками. Назавтра старт – и вперед, к Белухе, говорят, что к красивейшей вершине Алтайских гор, в самые истоки бесподобной Катуни.

Раннее утро, паковка рюкзаков, скудный, рассчитанный до калории завтрак, вот-вот выход и вдруг… За кустиками раздается какой-то растерянный мелодичный девичий голосок: «Так будет кто-нибудь кашу есть? Раз!.. Два!..» И еще до застрявшего у нее в горле счета «Три» перед ней нарисовалась вся наша прожорливая братия, вожделенно упялившаяся в ведро белоснежной рисовой каши с торчащими из нее огромными кусищами тушенки. Симпатичнейшая брюнеточка, изумленно и как-то заискивающе глядя в наши бесстыжие рожи, пролепетала: «Ребятки! Помогите, пожалуйста. Эти гады нажрались шоколада, а я-то готовила для них, готовила…» Изумлению ее не было предела, когда через несколько минут обнажилось днище десятилитрового ведра, а восемь оглоедов, сыто икая, этакой ромашкой отпали по сторонам вылизанной до блеска посудины. «Вот это да! – восторженно пискнула она. – А наши-то!..» Исходный график был безнадежно похерен, толпа срочно расползлась по кустам, и только через пару часов Кэпу удалось согнать всю эту шоблу в походный порядок.

Тропа вихляла, следуя изгибам вертлявой горной речки, то протискиваясь промеж густых зарослей и деревьев, а то выпархивая на изумительной красоты полянки с россыпями лесной клубники и толпами красноголовиков. К вечеру подошли к Кучерлинскому озеру, и взору открылись сверкающие снежниками и ледниками горные кряжи, заполонившие весь горизонт и влекущие к себе кажущейся близостью. На следующий день встали лагерем на берегу речки Мюшту-Айры, на краешке каменистой осыпи, уходящей круто вверх, прямиком к вожделенным ледникам. Поутру толпа двинула по двухдневному «радиальному» маршруту, а мы, вдвоем с Петечкой, натянув тяжеленные горные ботинки с «триконями», прихватив «сухпай», моток веревки и ледорубы, отправились на разведку перевала «Пищевик». Моренная гряда плавно переползла на снежный склон, а затем и на сам ледник. Высота не такая уж и большая, но с непривычки идти тяжеловато, «кошек» у нас нет, а лед, сверкающий выпуклыми бочинами наплывов, тверд и отполирован ветрами. На несколько минут подзадержались, заглядевшись на небольшой табунок горных коз, стремительно перелетающих с уступа на уступ, замирая на время в грациозных позах, недоступных порой и самым крутым фотомоделям.

Мюшту-Айры

Внимательно изучая в «цейсовский» монокуляр предполагаемую перевальную впадину, замечаю почти у верхнего края ледника движущееся, слегка размытое пятнышко, навожу на резкость и… вот он, источник испуга козлиного поголовья, редкостная зверюга – снежный барс, ирбис! Дистанция предельная, но немецкое стеклышко позволяет разглядеть его во всем великолепии. Плавно перетекая всем туловищем, таща за собой длинный хвостище, это бесподобное создание медленно двигалось к перевалу, минута, другая – и тихое исчезновение в нагромождении валунов.

Наш же путь до перевала был довольно долог, аж цельных два часа. Открывшийся с той стороны Капчальский ледник был весь забит свежевыпавшим снегом, и идти пришлось со страховкой, опасаясь притаившихся под ним трещин. Благо что все обошлось благополучно, и вот мы уже в верхах речки Капчал. Чем ниже спускаемся, тем гуще становится растительность, влажность и духота стремительно нарастают, а зонтичные «пиканы» вытягиваются аж до высоты в три метра. Микроклимат, блин… Маленькие пичужки, шустро перепархивающие перед нами в этом зеленом царстве, озабоченно попискивают и вдруг… я чуть-чуть не наступаю на вальяжно развалившуюся прямо на тропинке толстенную, разморившуюся в духоте, огромную серую гадюку. Через минуту натыкаемся еще на одну, затем на двух, и пошло… Да их тут сотни, черт побери, серпентарий какой-то, право. Быстро переодеваемся в горные ботинки и штормовые штаны, идем осторожно, так как эти лентяйки даже и не пытаются отползти в сторону.

Изумрудный высокогорный луг с вкрапинами «альпийских горок», представший перед нами, тянется почти до самой Катуни, изумляя разнотравьем и количеством сурков-тарбаганов, торчащих столбиками у своих норок и с резким посвистом исчезающих при нашем приближении. А слева, в косых лучах заходящего солнца, во всем своем великолепии нарисовалась двугорбая красавица Белуха с ослепительно сверкающим Катунским ледником, из-под которого и начинается эта удивительная алтайская горная речка. Все, пришли. Пора ужинать, спать, а назавтра – в обратный путь, к ребятам. Свое дело мы сделали, пора и честь знать.

Поутру, пока прохладненько, шустро добегаем до ледника, переодеваемся – и вверх, вверх, пока солнышко не прогрело скалы и не посыпались сверху камушки. Опасаясь трещин, прижимаемся к краю ледника, торопимся, и вот впереди, в часовой ходьбе, вожделенная перевальная точка. Оборачиваюсь назад в очередной раз и остолбеневаю – снизу вверх по леднику стремительно накатывается, клубясь, огромный серый облачный вал. Выхватываю компас, засекаю азимут, и нас тут же накрывает липкая влажновато-теплая мгла, видимость падает до десятка метров – приехали! Идем без остановки, медленно-медленно, осторожно нащупывая путь, и вдруг внезапный, резкий, тугой толчок теплого воздуха в спину, шелест, а затем и грохот скатившейся чуть-чуть позади нас лавины. Вперед, вперед, скорее к перевалу, последний карниз, небольшая стенка и, о чудо, слепящее солнце на той стороне, никаких облаков, все позади! Ура! Садимся на рюкзаки, достаем остатки «сухпая» и совсем рядышком, на чистом снежном пятачке видим отчетливый круглый след лапы хозяина снегов! Дай бог ему здоровья, удачной охоты и «оберега» от браконьерской пули. С этими мыслями и скатились вниз, к своим друзьям и дальнейшим приключениям.

Гадюка

Белуха. Вид на Катунский ледник

Тихий вечер у подножья Катунского ледника в лесном массиве под царицей Алтая – Белухой. Костерок, сытое умиротворение после отменного ужина хариусами, приготовленными на рожне, мелодичное треньканье старенькой гитары, словом, расслабуха после тяжелого ходового дня.

Как-то незаметно из освещенного круга слиняла Люда-Бомба, одна из двух наших красавиц, видать, по каким-то своим надобностям. А через несколько минут она с диким воплем вылетела к костру со спущенными штанами, сверкая всеми своими прелестями, чем повергла нашу братию в неподдельное изумление. Ее товарка, мгновенно среагировав, укутала визжащее создание в свою штормовку и уволокла в дамскую палатку, откуда еще долго раздавались громкие рыдания, переходящие постепенно в детский лепет, сморкания и всхлипы.

Оказалось, что Люда, тихохонько отойдя недалеко от кострища, удобно устроилась промеж двух невысоких кочек по малой нужде, совмещая процесс с прослушиванием любимой мелодии. Какое-то шевеление внизу прервало сие занятие, и, осветив поле деятельности ручным фонариком, она с ужасом обнаружила, что тепленький дождичек пришелся прямиком по центру толстенной гадюки, выбравшей удобное местечко между этими кочками для своей ночевки и аккуратно свернувшейся клубочком. От такой наглости рептилия приподняла башку и, обозрев очаровательную картину, обиженно зашипела, широко раскрыв пасть.

Старт дамы был чисто спринтерским, и вот она перед нами, «вся в вологодских кружевах»! Наш медик Петюня высчитывал варианты помощи при укусе в нижнюю полусферу, и добровольные помощнички, перебивая друг дружку, пытались помочь ему дельными советами, вплоть до самых непристойных. А в основном обсуждались прелести нашей Людки, проявившиеся так неожиданно при непредусмотренном стриптизе. Дня через два все позабылось под тяжестью монотонной «ишачки» и прочих походных проблем. А наши дивы, отправляясь уже только парой по своим делам, предварительно тщательно изучали будущее поле боя.

1970—2005. Стая

Едва слышно шебуршит под сапогами квелый осенний лист, влажный воздух приглушает хлюпанье шагов по мелким лужицам, и даже глуховатый похруст ломаемых, как бы ты ни осторожничал, передвигаясь по утреннему лесу, мелких сучков не разносится шибко далеко. Хорошо-то как! Дышится легко, полной грудью, легкий туманец по низинкам уже начинает таять, утренний полумрак потихонечку перетекает в пасмурное октябрьское утро. Самая удачливая пора для одинокого городского охотника, урвавшего пару деньков для очередной вылазки в любимые с детства места.

Протискиваясь сквозь заросли молодого ельника, получаешь добрую порцию леденящих кожу блестящих капелек прямиком за шиворот. Бр-р-р-р, зябко, но приятно. Вот только тайга уже далеко не та, покоцали ее шибко наши стахановцы-лесорубы, рубили, уроды, по водоразделам, не щадя семенников, наплевав на водоохранные зоны вдоль речушек, варварски избороздив делянки трелевочниками, захламляя брошенными искуроченными стволами обочины и канавы. Вот и заросло опосля все это безобразие малинником и мелкой осиной – идеальное прибежище для начинающих белеть с задницы зайцев. Правда, переползать через эти завалы опасно – склизко, шандарахнуться ничего не стоит. Потому и ставишь осторожно сапог на покрытый испариной ствол, перекидывая себя через выворотни, чтобы не запнуться и не зацепиться какой-нибудь частью своего любимого организма за коварный сучок. Глаза же тем временем шарят по сторонам, как локатор на аэродроме, фиксируя любое шевеление или движение затаившегося в крепи косого. Ведь самые ушлые из них дурят нашего брата дюже грамотно, пропуская совсем рядышком, в нескольких шагах, внезапно давая деру уже за спиной охотника, и только шорох или шлепанье шустрых лапок выдает их бегство.

Вот и сейчас, резко развернувшись вокруг своей оси, успеваю узреть белые гачи и хвостик резво улепетывающего за колдобину крупного беляка. Упредив его появление из-за спасительного выворотня уже на пределе выстрела, нажимаю на крючок, и вот он, матерый, с коричневатой спинкой, здоровенный экземпляр. Останавливаюсь на минутку, засовывая первый трофей в старенький рюкзак, и далее, далее закручиваю круг, чтобы выйти к Платониде, святому месту, куда в былые времена паломники аж за тридцать верст ползли на карачках, замаливая грехи свои извечные на полянке, где когда-то жила святая, а нынче только три покосившихся от старости креста да на берегу таежной речки Ик родничок с ледяной радоновой водицей. А дальше путь лежит через Шунутский увал к истоку одноименной речушки, вдоль которой и топать мне до слияния ее с Малым Шунутом, по стернистым полянкам летних покосов, через крепи подступающей к самому берегу тайги и поросшие черемушником пойменные низинки. Время от времени попадаются лосиные переходы, заросли шипиги да небольшие болотца с плоскими, поросшими жесткой пучковатой травой кочками.

Речка тем временем набирает силу и уже пенится за шумливыми сливами небольшими омутками. Вот это и есть то, что мне нужно, рублю длинный гибкий тальник, привязываю японскую леску с маленьким тройничком и поплавком из сосновой коры, цепляю заготовленного заранее червячка и, затаив дыхание, медленно-медленно опускаю из-за кустика наживку в журчащую через коряжины струйку, чтобы сторожкая рыба не заприметила тень от самопального удилища. И только на пятом омутке, сразу же после заброса, ощущаю резкий удар: подсечка, и вот он, красавец – уральский хариус, граммов этак на двести, с огромным спинным плавником и черными точками по стремительному серебристому телу. А раньше-то попадались ухари до килограмма, да повыводились по нашей безалаберности и скотскому отношению к природе. Мне же на ужин вполне хватит трех штук, и, умиротворенный удачным уловом, продолжаю свое сафари.

Только забирать надо сейчас повыше, так как пошла желто-оранжевая увядающая лиственница по косогорам да кое-где торчат особи, сохранившие летнюю зелень. Вот так и начинается азартная охота по «листвянке». Идешь аккуратно, тщательно просматривая все зеленые деревья, на которых глухари, возможно, теребят пока что не увядшую хвою. Ну не на всех, конечно, но надо искать, искать и искать. Оп!!! Вон он, красавец, метрах где-то в ста, может, чуть боле, на самой «гриве»4242
  Грива – небольшой увал, то бишь гребень, заросший высокими деревьями.


[Закрыть]. Вот тут и начинается то, ради чего и затеяно все это мероприятие, – охота с подхода. Идти надо прямо на него, медленно-медленно, прикрываясь по возможности деревьями, и упаси бог сделать резкое или боковое движение. Глухарь – птица сторожкая, и, как учил меня старый охотник, спец по глухарям: «Неча дерьгаться, шлендай тихо, паря, хучь до вечера, все едино твой будет». Так и иду, кажется, уже целую вечность. Метров за пятьдесят птица начинает проявлять признаки беспокойства, шею вытягивает, перестает кормиться и переступает лапками по сучку. Пора! А так как ружье изначально уже прижато к плечу, остается только, тщательно выцелив, нажать на спуск. Тишину разрывает звонкий выстрел безотказного «Зауэра», треск падающих сучков и затухающий трепет рухнувшей с высоты птицы. Хорош, красавец, кило за шесть потянет, ставлю свой «Зенит» на автоспуск и успеваю до щелчка изобразить себя покрасивше.

Автоспуск

И снова в путь по притихшей, по всей вероятности, перед непогодой тайге. В сумерках под разлапистой пихтой шкворчит ушица, уже налито на дно кружки зелье, вскипячен чаек на смородиновых веточках, ноги в теплых чунях расслабленно отдыхают, над головой растянут тент, а под задницей, на слое елового лапника, расстелен пуховый спальник. Красота и умиротворение! Тщательно пакую себя для сна, в изголовье, в пихтовый корень, под рукой, воткнут топор, ружье, стволами к ногам, заряженное картечью, лежит параллельно туловищу, прямо под правую руку воткнут в землю самодельный охотничий нож. Все! Можно баиньки.

Проснувшись поутру под провисшим от снега тентом, изумленно пялюсь на снежное покрывало, бережно укрывшее мокрую землю сантиметра на три, быстренько развожу из заготовленных загодя и сложенных в изголовье сухих дровишек костер, шустро дохлебываю вчерашнюю юшку и в путь. На мне уже белый маскхалат и шапочка, вязанная из заячьей шерсти. Осторожно, проскальзывая резиновыми сапогами по прилегшей траве, взбираюсь на косогор, переходящий в обширные выруба, и замираю, боясь шевельнуться. Прямо на зверовой тропинке, упирающейся в конце выруба в нужную мне визирку, метрах в семидесяти, боком, слегка повернув в мою сторону крупную голову, стоит матерый волчара. Стоит, по видимости, уже давненько, с тех пор как меня причуял, спокойно так глядя мне прямо в глаза с какой-то этакой брезгливой гримаской на морде, в то же время сторожко отслеживая возможное мое шевеление. Так и играли с ним в гляделки несколько минут, надоело ему, что ли, но, медленно опустив голову, он не спеша потрусил прочь от меня. Выждав пару минут, я двинул по его следам и через сотню метров обнаружил второй, более мелкий след, идущий из болотца, а там еще один и еще. Всего пять. Судя по всему, пара взрослых и прибылые, а это уже стая! И это серьезно.

Мысленно чертыхнувшись, сворачиваю в гору на параллельную визирку, а это аж на четыре километра удлиняет мой тщательно выверенный маршрут. Торопиться надо, однако, так и к последнему автобусу можно не успеть. А переться за стаей, хоть и не зима пока и волк, по идее, должен быть сытый, как-то не веселит. Но нет, не зря все-таки случаются такие штуковины, и, подходя к речке Медяковка, что на полпути, узрел на белом фоне уж шибко странную черную коряжину, торчащую из мелколесья. Осторожно и крайне медленно поднимаю ружье и в момент, когда коряжина шевельнулась, стреляю. Огромный, но крайне любопытный глухарь был наказан за свое легкомыслие, а мой рюкзак существенно потяжелел. Весь в мыле, все-таки успеваю к битком набитому автобусу, втискиваюсь туда под матерки вволю погостивших в деревне мужиков и в аромате табачного дыма и водочного перегара окунаюсь в обыденность.

До следующих выходных, однако…