Текст книги "Вопреки всему"

1992—2010. Геопатогенные зоны

Всю-то мою жизнь меня волновало все новое и необычное. Зачитываясь трактатами о Шамбале, йоге, парадоксальных открытиях и мистических тайнах древности, старался понять природу человеческого существования и скрытые возможности гомо сапиенса. И вот однажды мой старый приятель, позвонив, сообщил, что в наш город приехал специалист по биолокации и набирает небольшую группу людей, интересующихся данными проблемами. Записавшись туда предпоследним, с огромным интересом прослушал соответствующий курс и прошел практическую подготовку, причем шеф изначально предупредил нас, что из группы в десять человек, возможно, один проявит отличные способности управлять рамкой, человека два-три станут хорошистами, столько же середнячками, а остальным обломится. И как в воду глядел (кстати, сам он спец по определению глубинного залегания воды, причем с положительным исходом в 92%): один из нас блестяще освоил сию премудрость, а я попал в тройку хорошистов. Выдавая нам сертификаты эниооператоров, шеф предупредил, что можно, при желании, совершенствовать свое мастерство, переходя от работы с маятником к ясновидению, яснослышанию и яснознанию. К сожалению, из-за загруженности работой пришлось остановиться на первом этапе. Наш же отличник, с которым до сих пор поддерживаю дружеские отношения, забрался в такие глубины…

Мой же удел – находить геопатогенные зоны, чем я без корысти занимаюсь до сих пор, проверяя жилища и офисы своих друзей и знакомых на наличие оных. Причем за годы накопилась негативная статистика, касающаяся моих подопечных, к сожалению, подтверждаемая целым букетом летальных исходов. И порешил я, что не грех ознакомить максимум людей с этой проблемой, дабы знали они о существовании еще непознанного ими.

Итак: «Природа до сих пор еще полна тайн и загадок, которые предстоит выяснить. Среди них две особенно занимают умы людей – геопатогенные зоны и биолокация. Обе они тесно связаны друг с другом, потому что геопатогенные зоны обнаруживаются только с помощью биолокации, то есть по реакции человека, держащего в руке маятник или рамку из проволоки. Сами же геопатогенные зоны представляют собой локальные геофизические аномалии разного происхождения. В таких местах изменены геофизические параметры среды – геомагнитное поле, электропроводимость почвы, электрический потенциал атмосферы, уровень радиации и т. д

Проблемой геопатогенных зон занимаются давно в Германии и Англии, США и Швейцарии, Австрии и Канаде и других странах: имеются научные подразделения, различные общества и группы, изучающие особенности воздействия земного излучения на биологические объекты. Проводятся конференции, издаются журналы по биолокации и радиоэстезии, книги. У нас этой проблеме ранее уделялось меньше внимания, и лишь в последнее время появились работы отечественных исследователей, в которых проблема геопатогенных зон рассматривается во всей полноте, объяснены причины их появления и методы противодействия. Огромный массив медико-статистических данных, полученных многими исследователями в различных странах, указывает на тесную связь тяжелых хронических заболеваний у людей с расположением спальных мест в геопатогенных зонах: люди, длительное время находившиеся в геопатогенных зонах, непременно заболевают раком или другими не менее тяжелыми болезнями. Эти факты должны учитываться при строительстве жилых домов в сельской местности, в городах, при размещении рабочих мест на предприятиях или спальных мест в яслях, детских садах, больницах, санаториях, жилых помещениях, то есть там, где человек находится на одном месте длительное время без движения. Зная о геопатогенных зонах, необходимо принимать меры по устранению патогенного земного излучения и в первую очередь постараться УЙТИ из сферы его воздействия. К проблемам геопатогенных зон тесно примыкают исследования глобальной каркасной сети Земли и, в частности, ее локальных проявлений – прямоугольных сеток Хартмана, Пейро и Виттмана. И как бы критически современные «продвинутые» люди ни относились к данной проблеме, необходимо принять ее как данность, так как это непосредственно связано со здоровьем людей, хотя и воздействие на домашних животных и растения имеет место.

В геопатии уже давно введен термин «зоны раздражения» (возбуждения), так как было показано изменение функционального состояния человека, находившегося в геопатогенной зоне: общие симптомы – чувство дискомфорта, жалобы на общую слабость, необъяснимая нервозность, сонливость или бессонница, непрекращающиеся головные боли, чувство страха, жжения и покалывания в теле, судороги в ногах, охлаждение конечностей. Если же человек покинет вовремя реактивную зону, то указанная симптоматика исчезнет в течение месяца. При объективном анализе состояния человека, находящегося в реактивной зоне, отмечаются изменение показателей функционального состояния – сдвиг кислотно-щелочного равновесия и формулы крови, увеличение скорости оседания эритроцитов, снижение электросопротивления кожного покрова, нарушение деятельности центральной нервной системы, тахикардия и другие изменения.

Происходящие у человека нарушения можно назвать «синдромом общего функционального напряжения», «предболезнью», так как эти изменения являются неспецифической основой для развивающихся впоследствии патологических процессов. Характер развития этих процессов зависит от многих причин – длительности пребывания человека в зоне, особенностей локальных повреждающих мест, иммунной силы и резервов организма, наследственной отягощенности и т. д. И лишь пять процентов людей, находящихся в данных зонах, остаются здоровыми за счет имеющегося у них большого потенциала защитных сил, благодаря чему они могут длительное время противостоять губительному действию земного излучения. Итак, из приводимых сведений можно заключить, что диапазон заболеваний, вызываемых земным излучением в геопатогенных зонах, очень широкий.

По-видимому, врачам разных специальностей следует учитывать этот факт в случае обращения к ним пациентов по поводу хронического заболевания. Геопатогенные зоны в местах проживания или работы людей следует поэтому признать фактором повышенного риска, и необходимо принимать все меры для их обнаружения и нейтрализации.

С уважением, Тимофеев В. В. Аттестованный эниооператор. Свидетельство №13 от 23.10.1992».

Существует реальная возможность определения точек расположения узлов (геопатогенных зон) и линий координатной сетки на уровне строительства офисных и жилых помещений с последующим их нанесением на планировочные схемы помещений. Данные схемы можно включать в состав передаваемой заказчику или покупателю документации, естественно, включив расходы по данной работе в калькуляцию. Думаю, что данное предложение может увеличить потребительскую ценность сдаваемых в эксплуатацию объектов, так как забота о собственном здоровье в настоящее время выходит на первое место среди общечеловеческих ценностей.

1993—2003. Байбал

Байбал, Байбальский порог на Каа-Хеме, Малом Енисее, мечта многих туристов-водников, напоминал о себе тяжелым приближающимся гулом, заставляя трепыхнуться от радости заскорузлые души старых бродяг. Наша спетая команда на двух катамаранах, четверке и двойке, состоящая исключительно из «старперов», седых, лысых и пузатых, медленно подплывала по почти стоячей воде к правому берегу. Уже позади, у самой монгольской границы, остался шустрый Билин со своими шиверами, прижимами и мелкими протоками, через которые приходилось волочь или обносить наши посудины, стремительно воткнувшийся с ходу в бочину могучему Кызыл-Хему, протащившему на своих валах до самой стрелки с Каа-Хемом, который с ходу подхватил и попер-попер, аж до самого порога.

Верховья Билина

Природа лениво шаяла в предобеденном балдеже, а чуть ближе к порогу, на том же берегу, куриными желтками ляпнуты были четыре палатки. На флагштоке безвольной соплей уныло болтался какой-то штандарт, а промеж палаток шарашились высокие фигуры в ярко-оранжевой униформе с номерами на спинах. «Как думаешь, Дюша, для чего они пронумеровались, а?» – задумчиво спросил Красавец нашего Кэпа и получил меланхоличный ответ: «Да чтоб потом, когда таймени рыло-то объедят, определить, того ли объели». Доброта наших старейшин не имела предела, а десятки лет скитаний по самым крутым речкам Союза сформировали у них синдром здорового прагматизма.

Кэп Дюша

Пока закипает чаек, а толпа приводит в порядок плавсредства и экипировку, Дюша и Красавец отправляются смотреть порог и выбирать основной вариант прохода да пару запасных, так как при разной воде и проходить его необходимо сообразно, ведь это процесс творческий и не допускающий никаких накладок. Подготовка закончена, чай выпит, спасжилеты и шлемы подогнаны, маршруты понятны – пора в путь, и тут-то к нам жалуют гости. Два крепких вальяжных джентльмена из желтых палаток, один с командирской планшеткой на боку и морским биноклем на груди, с неприкрытой брезгливостью разглядывая наши небритые седые рожи и драную, всю в заплатах экипировку, этак снисходительно, чисто с московской ленцой, осведомились: «Ну и когда же поплывете, товарищи?» – «Да чичас и отвалим», – фиглярничая, ответил Дюша, и мы отвалили. Наша четверка ушла первой, а затем и дуэт из двух мастеров по самбо, Красавца и Комарика. Главное – это правильно войти в порог, и Дюша, до последнего стоя на ногах, корректировал наш заход; затем, уже перед самой «косынкой»6767
  Косынка – треугольная струя при входе в порог.


[Закрыть], рухнул в свои «захваты»6868
  Захваты – металлические приспособления для фиксации ног.


[Закрыть] – и понеслось!

Команды Кэпа, перекрикивавшего грохот порога, должны выполняться мгновенно и неукоснительно, это уже потом, у костра, ты можешь чуть-чуть покачать права, а пока он для тебя царь и бог, и изволь пахать под его дудку. Сидящему спереди справа, то бишь мне, достается побольше, особенно когда после слива утыкаешься в бочку. Крепкие словца, бешеное мелькание весел, телемарк, уход в тишинку и снова вперед, в кипячку. Порог длинный, с хорошим уклоном, и работы много. После очередного слива сидящий позади за мной по диагонали Алик не успел отработать свое, и нас поджало к большому «чемодану». Мощный поток медленно наваливает наш катамаран на эту каменную глыбищу, и все наши усилия сползти с него пока не увенчались успехом. Мы с Дюшей, сидящим сразу за мной, выпадываем почти параллельно воде и пытаемся залопатить нужную нам струю. «Как бабочки порхали», – ехидно прокомментировал вечером сию ситуацию Комарик. Наконец зацепились, катамаран развернуло, и пару сливов мы проскочили раком, громко чакая зубами при каждом ударе. Вновь телемарк, и нас сносит несколько в сторону от намеченного маршрута, да и ладно! Сейчас самое главное – сразу же после порога, резко сманеврировав, залететь в «магазин»6969
  Магазин – большой омут с медленно крутящимся потоком, очень рыбное место.


[Закрыть], а то дальше пропрет по длинной шивере с жестким стоячим полутораметровым валом достаточно далеко. Ура! Мы грамотно влетаем в магазин, выволакиваем посудину на берег и, разматывая на ходу спиннинги, устремляемся к воде.

«Колбашка»7070
  Колбашка – утяжеленная деревяшка для дальнего заброса спиннинга с несколькими поводками вместо блесны.


[Закрыть] с шестью различного цвета «мушками»7171
  Мушка – тройничок с намотанными на него волосками различного цвета.


[Закрыть], вроде перемета привязанными к основной толстой леске, уже летит прямо в пену на границе струи и стоячки, резкий удар – и красавец-хариус трепещется в моей противогазной сумке, затем еще один и еще… Накал страстей, когда объемный мешок из-под сахара быстро наполняется килограммовыми рыбинами, вдруг гаснет при крике: «Москвичи плывут!» Бросив рыбалку, мы забираемся на скалы и смотрим, как эти лохи собирают все дерьмо, какое только можно собрать в пороге, и, стремглав пролетая мимо нас по шивере, исчезают за поворотом. «Да-а-а, – задумчиво произнес Красавец. – Вот я и убедился, что номерная система им жизненно необходима».

Вечером, когда закончена засолка рыбы и очередная полная бочка крепится на грузовой площадке, а сытая братия наслаждается деликатесом – хариусом, зажаренным на «рожне», вновь появляется московская парочка. Только вид у них несколько пожухлый, нет того гонора и чванливой спеси. Присев у костерка, мы начинаем разбор полетов. Красавец, талантливый инженер-ракетчик, расчетчик по профессии, стараясь уж совсем не мешать их с грязью, скрупулезно и методично объясняет все ошибки, допущенные при прохождении порога. Мужики согласно кивают головами, а затем, уже полностью раскрепостившись, начинают пытать нас по поводу пройденных речек. Услыхав про Майеро, Бий-Хем, Катунь, Хантайку и еще кучу известных названий, окончательно проникаются уважением, и мы расстаемся вполне удовлетворенные друг другом. А через пяток дней, перед выходом в люди, мы устраиваем дневку для копчения наловленного хариуса. Приходится килограммов по двадцать на рыло, и уже в поезде, когда заходишь в вагон-ресторан попить пивка, распространяя вокруг обворожительный аромат от светло-коричневой рыбины, торчащей из бокового кармана, начинаешь понимать, что совмещать приятное с полезным очень даже неплохо.

Как жаль, что этот поход был для нашей команды последним. Жизненные обстоятельства и невосполнимые потери плавсостава послужили тому причиной, но это чувство братства и безграничной преданности друг другу мы сохранили навсегда.

1997—2009. Таран

Аппетитно дымящиеся махонькие ажурные кофейные чашечки, ласково приглушенный свет старинной настольной лампы, косо падающий на огромную медвежью шкуру, распластавшуюся над нами на стене, неторопливый разговор двух пожилых приятелей, повязанных одним и тeм же глубоко въевшимся в печенки пристрастием – одиночной охотой.

Вадим Романович

И если меня навсегда приворожила ходовая охота на птицу и зайца, то Вадим Романович был просто одержим охотой в одиночку на крупного зверя – медведя, лося и кабана. Глядя на его тонко вылепленное лицо Арамиса, никто бы ни в жизнь не поверил, как хладнокровно вступал он не единожды в единоборство с хитрым, умным и мощным хозяином тайги. А счет-то шел на десятки… Расслабленно утопая в теплом кожаном кресле, я рефлекторно поглаживал длинный медвежий мех, не замечая, как затуманились глаза собеседника и весь он как бы растворился в сумерках воспоминаний. Резко тряхнув головой, освобождаясь от накатившей на него мороки, поведал он мне происхождение этой шкуры.

Обнаружив еще глубокой осенью медвежью берлогу, наведывался уже по зиме к ней несколько раз, дабы удостовериться в том, что топтыгин почивает в своем гнездышке. И вот в конце декабря, когда навалило уже прилично снега, вместе со своим геройским псом Бобом отправился в гости к мишане. Привязав кобеля в отдалении, Вадим, поглядывая на легкий парок над челом берлоги, тщательно обтоптал площадку для стрельбы и спустил собаку. Взъерошенный Боб, мухой подлетевший к берлоге, сунул свою разгоряченную морду в дырку и злобно залился громким лаем. Вскинув к плечу винчестер, Вадим хладнокровно ждал, когда косолапый, уже остервенело ревевший в ответ, рванет наружу, дабы порвать нахала в клочья. И вдруг подпрыгивающий мячиком пес проваливается внутрь берлоги! Какое-то время приглушенный хай собаки и рев оскорбленного медведя были слышны и вдруг пропали!

Но все же существует у одаренных индивидов какое-то шестое чувство, спасающее их в критическую минуту. Резко обернувшись назад вокруг своей оси, охотник увидал позади себя медведя, молча несущегося на него махами, с плотно прижатыми к лобастой башке ушами и полуоткрытой дымящейся пастью. Выстрел! Скользом по покатому мишкиному лобешнику! Снова, но уже с корректировкой! ОП! ПРЯМИКОМ ПРОМЕЖ ГЛАЗ!!! Юзом громадная туша долетает до стрелка, огромной лапой с разбегу цапает по кожаному гаринскому бродню и замирает… «Контролька» в голову, и налетевший сзади Боб остервенело, но с запозданием рвет, так что шерсть летит клоками, поверженного великана.

Оказывается, у предусмотрительного медведя было ДВА выхода, и, выскочив из-под собаки наружу и мгновенно обнаружив главного обидчика, он с ходу рванул на ТАРАН!!! Успокоив пса и присев на теплую мохнатую гору, Вадим вдруг почувствовал, что его начинает колотить поначалу мелкой дрожью, а затем задергались спонтанно руки и ноги – организм рефлекторно реагировал на перенесенный стресс. А шкура-то получилась огромадная, великолепный трофей, предмет гордости владельца и закономерной зависти многих маститых охотников!

P.S. А через пару лет, неожиданно для всех, Вадим распродал весь свой арсенал, раздарил великолепные и многочисленные охотничьи трофеи и НАВСЕГДА завязал с охотой.

1995—2002. Воскрешение-1

Гребок, еще гребок – латаная байдара тащится против течения неторопливой таежной речки, мимо крутых обваливающихся берегов, чахлого заболоченного мелколесья, высоких кудрявых кедров, занявших боевые позиции на взгорках, хмурых елей и пихт, мимо полыхающего костра перезревающей рябины и полощущихся в воде веток толстенных черемух, усыпанных крупнющими сладкими ягодами. Середина сентября, слабый ветерок приносит то сладковатый запах увядающих трав, то горечь квелых огненных осин, а то пахнет полосой теплого грибного духа. Иногда тишину нарушает всплеск крупной рыбы, мелодичный посвист матереющих рябчат да обвальный грохот крыльев проспавших медленно подкрадывающуюся лодку жирных, уже готовых к перелету уток…

Паскудная язва! Заработанная еще в армейской жизни, в последнее время достала она меня крепко, чему виной полоса неудач, преследующих меня уже два года: разгром братками неплохой, в принципе, фирмы, крах, и не без помощи любимой администрации, нашей гордости, школы-студии «Юного дизайнера», боль за происходящие в стране «демократические перемены»… В общем, гнусное настроение, дрожь в коленках да по утрам противнейший вкус во рту. Единственный свет в окошке – понимание ситуации моей мудрой, любящей женой, общение с лапоньками дочерьми и надежнейшим другом, увы, не говорящим старым охотничьим псом Соболем. А уже накатывает сентябрь, и вместе с ним – ежегодное томление духа, дрожь в суставах и сочленениях тренированного тела от мысли, что и в этом году я вновь сбегу на свою родную северную речку, чтобы в тиши дремучей тайги успокоиться, утрясти в лысой башке спутанные в тугой клубок мысли и, возможно, привести в порядок свой ливер…

И вот уже второй день «лопатю» веслом холодную осеннюю воду. Голубое небо с поволокой, серебристые паутинки в прохладном воздухе. Красотища! Темная гладь воды с плывущими по течению листьями, выстраивающимися в извилистую разноцветную лоскутную полоску, последние комарики и мошки, коих уже не воспринимаешь как кровососов, журчание воды за рулем и шлепанье крупных капель со сверкающих на скудном солнце весел. А река в свою очередь преподносит сюрприз за сюрпризом. За очередным поворотом утыкаюсь в пятерку шумно убегающих от меня по воде лебедят. Серовато-белые, за счет пухлявости визуально кажущиеся крупнее своих родителей, беспокойно взлетающих и садящихся впереди нас на воду, они старательно сучат лапками, стараясь оторваться от догоняющей их лодки. Осторожно, не пугая, обхожу улепетывающую колонну справа к безмерной радости их создателей, тут же стремительно идущих на посадку сразу же за моей кормой. Все чаще по берегам попадаются укатанные до блеска бобровые выползы, отмеченные рядами свежеобгрызенных осин, лежащих верхушками в воде, – надежные запасы корма на всю суровую зиму; под крутыми берегами на песчаных откосах время от времени видны следы утренней работы глухарей, так называемые копанцы, где с усердием, которому можно только позавидовать, копалухи, молодые петушки и суровые, бородатые, умудренные таежной жизнью, иссиня-черные с алыми надбровьями старики старательно копают в надежде отрыть побольше камушков, дабы набить ими свои утробы в преддверии перехода на жесткие корма, питаясь позже всю долгую зиму исключительно хвоей.

На очередном «меандре»7272
  Меандр – извилистый изгиб русла реки, когда вполне возможно подплыть к одному и тому же дереву трижды с разных сторон.


[Закрыть] пулей катапультируется со своего рабочего места впередсмотрящего мой любимый собак, в столбе брызг шлепается в воду и, бешено работая лапами, гребет к правому берегу, где только что молнией мелькнул гибкий стремительный силуэт лесной норки. Пока подгребал и цеплялся за отвесный травянистый берег, боевые действия были уже в разгаре: промахнувшись в первом броске, кобель попал под удар острых зубов взбешенной бестии, остервенело вцепившейся в его черный влажный нос. Бешено вращающийся вокруг своей оси, отчаянно визжащий пес, распластавшаяся в полете, как белка-летяга, норка мгновенно запечатлелись в моей памяти, а руки уже рефлекторно делали свое дело, ловили на лету зверька, сжимая его череп и отрывая от очумевшей от боли собаки. Погубленная зря, еще не «вышедшая» шкуркой норка, четыре огромных, неестественно алых капли на кирзовом «шнобеле» сконфуженного Соболюшки да потраченное дорогое время завершают этот инцидент. Но на этом хохмы не кончаются! Очередной крутой поворот реки – и на тебе!

Метрах в семидесяти по левому берегу вижу обалдевшего от неожиданности огромного медведя, глупо отвалившего чушку и рефлекторно вставшего на дыбки. Секунда – и одновременно со стартующим с байдары Соболем, как-то всполошно рявкнув, ломанулся в кусты наш герой. Солнце светило прямиком в толстенный светло-коричневый зад мишки, улепетывающего с какими-то шкодными звуками типа: «Ух! Ух! Ух!» Пес же с ходу попер за ним, несколько раз тормознув зверя хриплым, остервенелым лаем, постепенно удаляясь все дальше и дальше в тайгу. Подруливаю к месту встречи и вижу, что на берегу, башкой в воде, лежит молодой лось! Оба-на! А ведь все могло кончиться и не так весело. Обычно медведь яростно защищает свою добычу, а тут он просто опупел от неожиданности. Делать нечего, высаживаюсь, на всякий случай перезаряжаюсь «эсмеральдой», палю маленький костерок под чай и, попросив прощения у мишани, отсекаю от задней ляхи кусок мяса килограмма на три. А пса все нет и нет. Прошло часа два, и появившийся, весь замызганный и как-то похудевший Соболь, жадно напившись воды и даже не взглянув на меня, рухнул калачиком в свой носовой отсек.

Что ж, пора и в путь! А торопиться надо, сотня километров воды за два дня дается с трудом, и хочется еще до наступления темноты шлепнуться на нары в истомившейся за год без меня избушке. Сумерки наступают быстро, и вот за последним поворотом появилась чуть видимая с воды темная крыша. Зачаливание, надежная фиксация байдары, перетаскивание и сортировка немногочисленного, но так необходимого в таежной жизни барахла, поиск «осмола» для растопки печки, и вот уже шкворчит каша, брызжется кипятком котелок, дрожит фитилек толстой свечки, бормочет о чем-то далеком приемник, и сладкая истома, охватившая все тело, берет свое, веки тяжелеют, накатывает усталость. Все, быстро спать, спать, спать, завтра начинается другая жизнь, со своими законами, ритмом и проблемами. Спать…

Две недели райского времяпрепровождения, где радость восприятия окружающего перекрывает все мелкие невзгоды, усталость, нелепые промахи и многое другое, составляющее обычную картину таежной жизни, остаются позади. Остаются позади многокилометровые переходы через колышущиеся «болота», покрытые белесым ягелем поляны древних боров с соснами в два обхвата, усыпанные почти что черными, перезревшими ягодами бескрайние брусничники с их бесподобным запахом и клюквенные просторы, где эта чудо-ягода растет в несколько уровней, изумляя разнообразием формы и цвета, начиная от традиционной арбузной, с красным боком ягодины до регбиобразных сиреневатых экземпляров.

На берегу Черной

А что говорить о грибах! Их великое множество, и среди неестественно огромных, уже раскисших белых еще попадаются крепенькие боровички, переростки-красноголовики и наглые мелкие челышы, олимпийский узор ведьминых колец из ярко-желтых лисичек и чудо природы – высовывающийся из-подо мха краешек оранжево-узорчатого язычка царя грибов – рыжика. Попробовали мы с Соболюшкой и зайчатинку с глухарятинкой, рябчишки же не переводились вообще, да тут еще и бешено идущие на блесенку жирующие щуки. Несколько раз выпадал и таял снег, а вечерами зачарованно слушали, сидючи у догорающего костерка, сказочные звуки скользящих по темному небосклону на юг неровных треугольников, переговаривающихся над нашими головами деловыми голосами, гусей, журавлей и лебедей.

Наступили октябрьские денечки. И вот уже скользит по гладкой воде перегруженная лайба. Попутное течение облегчает мою задачу, и первый ночлег в старенькой избушке на полдороге был до крайности удачен. Следующее утро ознаменовалось азартной стрельбой по огромному табуну сытых уток, результатом коей явилось прибавление к нашей коллекции двух красавцев-селезней и кряковой в ярком осеннем оперении. Все чудесно, и мы стремимся вниз, к людям.

За очередным поворотом нашему взору предстает красочная картина – весь правый берег сполз в речку, перекрывая навалом деревьев все русло. Пытаясь найти отдушину, дефилирую вдоль всего завала, отыскивая самое слабое место, и вот наконец-то, о чудо, оно передо мной. Работы где-то на полчаса, и с десантной пилой и топором в руках, предварительно уткнув нос байдарки в предполагаемый прорыв, спускаюсь на завал. Рутинная работа – пилишь, рубишь, отталкиваешь, и вот остается одно-единственное бревно. Стоя в воде по колено, под любопытствующим ехидным взглядом Соболя пилю торчащую из воды пихту, опираясь ногами на подзатопленную елку. Наконец процесс завершается, и, обхватив ствол двумя руками, приподнимаю его, дабы отбросить в сторону. В это время елка, на которую я опирался, притапливается, и я, ощутив неимоверную тяжесть в руках, вдруг получаю откуда-то изнутри резкий жгущий удар в брюшину.

Жуткая боль заполонила все мое существо, на мгновение парализовав тело, но в следующий же момент, чисто инстинктивно, валюсь головой вперед в кормовую часть байдарки, больно ударившись виском о фальшборт. Проход, образовавшийся в результате падения бревна, дает свободу накренившейся набок и подчерпывающей бортом посудине с нелепо раскоряченной фигурой, лежащей поперек нее. Перед глазами мельтешат черно-красные круги, распяленный рот не может издать ни одного звука, огненный штырь бешено вращается внутри живота, пресекая любую попытку осознанного движения. Наконец, издав нечленораздельный вопль, вытаскиваю болтающуюся за бортом ногу и скукоживаюсь на заднем сиденье. Привязанное киперной лентой весло вяло тащится по правому борту, и байдарка, медленно поворачиваясь вокруг своей оси, со скоростью три километра в час, начинает свое неуправляемое движение по стынущей реке. А впереди еще около тридцати километров извилистой и захламленной топляками темной таежной водички.

Вторая половина дня. И безысходность, повисшая в леденеющем воздухе. Посыпал мелкий крупинчатый снежок, температура медленно падала, параллельно лишая меня возможности добраться к закату до ближайшего жилья. Перед глазами все плывет, дикая боль раздирает внутренности, пес, перебравшийся через все барахло со своего места, преданно лижет окаменелое лицо, и постепенно, через какие-то провалы, до меня доходит, что вынужденная ночевка в лодке посредине реки вполне может оказаться для меня и последней… Весло, оказавшееся у меня в руках, остервенелый мат, срывающийся с моих губ при каждом движении, и неторопливое течение реки в конце концов завершается причаливанием к берегу у заброшенной деревни Гришино уже в полнейших сумерках.

Отупевший от боли, рефлекторно передвигающийся, втаскиваю байдарку на высоченный берег, разбираю и упаковываю ее уже в полубессознательном состоянии, сгружаю вещи и глухарей в свой огромный рюкзак и, вглядываясь слезящимися глазами в мерцающий в полутора километрах от меня огонек, наваливаюсь грудью на титановую тележку и начинаю свой бесконечный путь к поселку. Припадая грудью на перекладину через каждый десяток метров, рычу, поливая все и вся, отталкиваюсь, чтобы через несколько шагов вновь рухнуть на поклажу всем телом.

Мое появление посреди ночи у знакомой избы осталось бы незамеченным, ежели бы не валяющееся у калитки вдребезги пьянющее тело хозяина, получившего по голове колесом от тележки и оттого пришедшего в полусознание. Проявив недюжинную сноровку крепко пьющего человека, заплетаясь всеми конечностями и раскачиваясь из стороны в сторону, он совершает своего рода подвиг – заволакивает весь мой скарб под навес и даже ухитряется затопить в избе печку. Адская ночь с настойчивыми предложениями выпить за мое здоровье плавно перетекла в утреннюю погрузку на водометный катер, которую осуществили четверо обалдевших от недельного запоя аборигенов, воодушевленных нежданно перепавшей им на халяву фирменной фляжкой со спиртом.

Четыре часа плаванья по судоходной Тавде до райцентра Таборы, друзья, самолет, машина, дом – и вот я в окружении ликующей по части моего возвращения семьи. Но любимую жену не обманешь, моя мертвенная бледность и скособоченность, жалкая улыбка и неверная походка завершаются кабинетом главврача, академика, моего ангела-хранителя на протяжении нескольких десятилетий Павла Елфимова, а затем – палатой неотложной хирургии. Утренний обход, мгновенно проведенные обследования, УЗИ, рентген и фиброгастроскопия обнаруживают глубокую кровоточащую язву двенадцатиперстной кишки.

Завотделением, хирург от бога и по наследству, преемник своего знаменитого отца Александр Прудков, внимательно ознакомившись с положением дел, проводит со мной душевную беседу, суть которой сводится к тому, что нечего было тридцать лет болтаться с этой язвой, через три дня он включает меня в жесткий операционный график и, гарантируя органосохраняющую операцию, используя разработанный им же метод малоинвазивной хирургии, навсегда освобождает меня от этого безобразия. Кошмар ожидания операции, дикая волнообразная боль, переворачивающая все нутро, не реагирующая на болеутоляющие уколы, недоуменные взгляды персонала – а уж не «косит» ли этот парень? – заканчиваются в белой предоперационной уколом и уходом в никуда.

О дальнейшем знаю только со слов жены, которая, честно прождав положенные пару часов, причитающихся на такого рода операцию, узнает, позвонив по телефону, что операция продолжается, и, по прошествии пяти часов, все мои родные занимают исходные на той границе, где начинается стерильное помещение операционной. Явившееся им через шесть с небольшим часов видение бестелесной оболочки Александра Иосифовича, сообщившее им, что «жить будет», и исчезнувшее в своем кабинете, превратило мое семейство в скульптурную группу, аналогичную концовке великого «Ревизора». Язва с пенетрацией в поджелудочную железу, исподволь растворившая уже какую-то ее часть, была полной неожиданностью для оперирующего. Небольшой разрез и скудное операционное поле, обещание проведения органосохраняющей операции и ювелирная техника хирурга вступили в отчаянное соревнование, ценой которого была моя жизнь. Золотые руки Прудкова, его мастерство и хладнокровие, выдержка и великолепная физическая форма сделали свое дело – я очнулся в реанимационной палате, к радости уткнувшейся в какую-то книжку белоснежной тети.