Текст книги "Вопреки всему"

Абсолютное отсутствие боли, ощущение некоего парения над кроватью, белый потолок и солнечный свет привели в изумление мой организм, и через пару часов я уже находился в отдельной палате под присмотром моей жены, не отходившей от меня затем в течение двух недель. Отбросив в сторону все постоперационные хохмы, бесчисленные переливания крови и плазмы, одеревеневший от бесчисленных уколов зад и загубленные вены на руках, в конце концов я оказался пойманным самим заведующим за проведением утренней физзарядки с внутривенным катетером в подключичке и двумя полными литровыми молочными бутылками в руках. «К черту! Домой!» – таков был немедленный вердикт эскулапа к величайшей моей радости.

Поутру, прежде чем у перевязочной соберется все поголовье женского отделения, занимаю крайнюю скамейку, чтобы первым избавиться от надоевшего катетера. Благоухающая медикаментами, накрахмаленная сестричка под недовольный ропот перевязанных и скособоченных представительниц слабого пола распахивает передо мною царским жестом двери только что продезинфицированной перевязки. Радостно жмурясь, ложусь голяком на хирургический стол, шуткую с медсестрой, которая, манипулируя пинцетом и ножницами, начинает свое действо. Момент, когда ЭТО произошло, я уловил даже быстрее, чем она. Пока открывался и закрывался под белым намордником ее рот, я успел, до сих пор не могу понять почему, сложенными в «клюв орла» тремя пальцами левой руки нанести себе мгновенный удар под правую ключицу, что завершилось диким воплем экзекуторши. Дверь в перевязочную резво отворилась, и прямо в изумленно-растерянную физиономию дежурного врача сестра успела прокричать: «КАТЕТЕР УШЕЛ!!!» Дробный топот каблуков, грохот открываемых и закрываемых дверей, отборный мат милейшего доктора, мелькающие растерянные лица анестезиолога и реаниматора, укол, еще укол – и полный провал памяти. Господи! Опять традиционная реанимация, те же, но уже какие-то взъерошенные дамочки, и новое перемещение в любимую палату, прямо в объятия заплаканной жены.

«С днем рождения!» – так приветствовали меня в коридоре стройные колонны резаных и недорезанных больных поутру на следующий день. Сбегались посмотреть на воскресшего из соседних отделений, а резюме шефа было вполне закономерно и последовательно: «К черту! Домой – и поскорее!»

Через неделю, предварительно выяснив, что после безуспешных поисков исчезнувшего отрезка катетера срочно была доставлена из сосудистого Центра хирургиня, коя и обнаружила его в моем разверзнутом теле, я, со скромненьким букетиком цветов и коробкой «Екатерины», томился в коридорчике Центра сосудистой хирургии в надежде увидеть свою спасительницу. Ольга Лобут оказалась молодой и симпатичной, с хорошим чувством юмора особой, разговор с которой доставил мне кучу удовольствия. К тому же я выяснил в процессе общения, что, не будь непонятного спазма каких-то там мышц и сухожилий, проклятый катетер пролетел бы пару десятков сантиметров по подключичной артерии, мгновенно тараня затем находящиеся на пути всякие там сердечные клапаны и перегородки. Так что окучил я себя любимым каратэшным ударом вовремя и по месту. Встречаясь временами со своими спасителями, каждый раз узнаю, что наш рекорд, то бишь такая операция, второй раз НИГДЕ не прослеживается – ну чем вам не заявка в Книгу рекордов Гиннесса?

А на следующий год сентябрьским дождливым деньком я вновь пробирался на байдаре вверх по своей родной таежной красавице, радуясь жизни, тайге и счастью от происходящего. Жизнь она и есть жизнь!

1995—2009. Супер

Два месяца прошло, как я сполз с операционного стола. Шов уже подзатянулся и перестал зудеть, кособокость постепенно исчезла, и вновь в крови забулькал адреналин. И когда мои друзья предложили сгонять с ними в Курганскую область с охотой на косулю, я уже был в полной боевой готовности.

Крайне редко приходилось участвовать в облавных и групповых охотах, ну не по душе мне, закостенелому одиночке, весь этот гам, суета, зачастую выпендреж. Но… что поделаешь в моей теперешней шкуре, и, простояв на коленках перед супругой цельный вечер, я милостиво был отпущен под надзор и честное слово моего старинного друга Толи, офигенного охотника, главаря крепко сбитой стаи таких же чокнутых созданий.

В жарко протопленной егерской избе нас, вместе с егерем, пятеро, все бывалые таежные фанаты, круто экипированные и вооруженные, окромя меня. Как-то хило я смотрелся со своим СКСом с открытым прицелом на фоне их «Тигров», «Вепрей» и «Лосей» с эксклюзивными оптическими прицелами и прочими прибамбасами. Правда, полгода назад мне, через «крюки»7373
  Через «крюки» – т. е. по блату.


[Закрыть], повезло раздобыть давно желаемый карабин, причем мои ижевские друзья подсуетились и добыли оный из первой партии, после плановой замены инструментальной протяжки для нарезки ствола, и пристреляли его со станка на сто метров «пуля в пулю». Так что пальнуть из него еще случая не представлялось. И вот он, весь такой «нецелованный», тускло отсвечивающий воронением, скромно притулился в углу, ожидая своей участи.

А поутру, взгромоздившись в открытый кузов ГАЗ-66, слегка подспустив шины, двинули в сафари по полям промеж разбросанных там и сям колков7474
  Колок – островок деревьев, в основном берез, посреди полей.


[Закрыть]. Пусто. Только ветер завывает да временами шелестит прямо в рожу крупинчатый снег. Скукота… Стоять в кузове довольно зябко, руки, хоть и в теплых перчатках, коченеют. Охота, блин! Страсть как не люблю такую, то ли дело «ходовая», да мне до нее еще рановато.

К полудню выехали на огромное поле, и у нас на виду, где-то в полукилометре от машины, вдоль тальника, окружающего небольшую речушку, дробным галопом пронеслась дюжина косуль! Толпа дружно взвыла, машина тормознулась, все высыпали на снег, размахивая руками и строя планы по перспективе возможного загона. Попрыгать со своим швом как-то не хотелось, и я упялился взглядом в темную линию тальника. Оба-на! На фоне черной ленты кустарника, на высоте около метра, организовалась некая белая точка. Ну откуда ей там быть? Неестественно это, и я, постучав по кабине, попросил водилу не дергать машину. Прикинув на глазок расстояние до пятна, перевожу целик на «четверку», опираюсь левым локтем на кабину, тщательно прицеливаюсь прямо под нее и быстро-быстро, на одном выдохе нажимаю пару раз на спуск. Точка мгновенно пропала! Толпа, галдя, полезла в кузов, завалив меня вопросами: «Что? Зачем? И почему?» – «Поехали, посмотрим, – ответствовал я. – Только предварительно воткните в снег какую-нибудь палку».

Не доезжая до кустов метров шестьдесят, видим копошащуюся в снегу крупную косулю с перебитым задом. Громкий шлепок «Вепря», и высыпавшие наружу мужики стали искать места попаданий. Кроме «контрольки» в голову, у косули пуля вошла в левую половину задницы, плюс ко всему в двух метрах подалее на снегу лежала «высечка»7575
  Высечка – полоска шкуры, снятая скользом пролетевшей пулей.


[Закрыть]. «Супер!» – промолвил Анатолий, а я молча поцеловал карабин в заиндевелую ствольную коробку, оставив на ней клочок своей кожи! А до воткнутой палки было 375 метров!

P.S. Не зря, все же не зря в армии пробегал я в сборной по биатлону и гонке патрулей аж цельных три года. Уж точно не зря!

1990—2002. Кувырки

Вечно я выпрыгиваю из штанов… Еще в ранней молодости моя любимая бабуля частенько приговаривала, что, мол, у меня в заднице шило. Вот и на сей раз: ну что тихохонько не сидеть, не гоношась, на должности главного конструктора товаров народного потребления крупного оборонного НПО, в котором начинал свою трудовую карьеру еще фрезеровщиком, под надежным крылом прекрасного гендиректора, умницы, властолюбца и честнейшего мужика? Ан нет! Засвербило у меня в одном месте – уж больно отменный коллектив в нашем подразделении организовался: несколько отличных дизайнеров, не тех, кого этим словом зачастую сейчас называют, а тех, которые, окромя художественных выкрутасов, способны мыслить и работать как заправские конструктора, вышколенный конструкторский состав и отлично оборудованная макетная мастерская. Тесновато чтой-то стало душе, и предложил я своему «генералу» попытаться создать на базе ЗИКа отраслевой дизайнерский центр. Одобрение получил – и началось! Кто знаком с деятельностью согласователя, тот знает, чего стоят подписи под твоими бумагами, а уж когда я сорвал «добро» замминистра, тут-то и понял, что наша мечта близка к реализации. Вот только одна закавыка имелась: все это могло работать только на условиях хозрасчета. Номинально подчиняясь «генералу», имея возможность самостоятельно заключать договора с любым предприятием авиационной промышленности, самофинансируясь, можно было запустить самодостаточную, гибкую и мобильную дизайнерскую организацию. Вот на этом все и крякнуло…

Генеральный наотрез отказался отпускать нас на свободу, а мотивация была одна: «Ты один уйдешь, а служб-то у меня море, всем захочется сладенького, нет, строй свою структуру, но в рамках существующей на предприятии системы». А я-то уже и губешку раскатал, в радужных мечтах улетая в поднебесье. Мгновенно слетев оттуда и шлепнувшись задницей об реальность, я понял, что далее так работать не смогу, и подал заявление об уходе, дико удивив всех своих друзей, сослуживцев, да и генерального тоже. После открытого разговора с ним мы расстались по-человечески, сохранив уважение и расположение друг к другу. И когда тот загремел в «Матросскую тишину», я не задумываясь, от чистого сердца послал на его 65-летие поздравительную телеграмму прямиком на адрес отсидки.

Желчная мымра в каких-то доисторических кудряшках, сидящая, как на шестке, в одном из окошечек Главпочтамта, ознакомившись с текстом телеграммы, вдруг напыжилась и менторским этаким голосом, сверля меня орлиным, как ей казалось, взглядом, прогнусавила: «А вы отдаете себе отчет, куда и кому вы отсылаете корреспонденцию?» Опыт общения с подобными клизмами за время работы в различных организациях был накоплен огромадный, а посему и ответ был как Керзону: «Мадам! Ваше дело – скрупулезно, упаси боже не ошибаясь, пересчитать количество слов и знаков препинания, перемножить на соответствующий коэффициент, выписать квитанцию и получить отшелушенные мною денежные знаки, не забыв вернуть сдачу, и на этом ваши функции заканчиваются, а далее процесс передачи информации произойдет уже без вашей помощи». Как она подпрыгнула в своей конуре, аж побагровела вся, налилась злобной слезой, но вовремя очухалась, сникла как-то и, уже рефлекторно и без энтузиазма, проделала причитающуюся ей механическую работу.

А позднее, уже в наши сучьи времена, думалось мне неоднократно: а жаль ведь, что они, ГКЧПисты, не победили. Зная крутой характер шефа, его честность и порядочность, представляю, какой шорох он навел бы на месте премьера. Не срослось, однако, а жалко!

Вскоре после ухода создали мы вдвоем с главным дизайнером, ушедшим мне вослед, дизайнерскую организацию «Эко-Дизайн», быстро раскрутились, обросли заказами, поимели хорошую прибыль и удумали при нашей конторе сваять параллельно школу-студию «Юного дизайнера». Сказано – сделано! Пробили аренду пустующего детсада, набрали коллектив единомышленников, сам я прослушал полный курс вальдорфской педагогики, то бишь Штайнер-педагогики, программу и идеологию взяла на себя моя любимая жена, по первому высшему образованию искусствовед, и понеслось! Детишек набирали за символическую плату, в основном из малообеспеченных семей, и балдели от их успехов. Не видевшие в своей унылой повседневности ничего светлого, раскрывались они, как бутончики дивных диких цветов, поражая своих учителей искренностью, открытостью и неиспорченным видением прекрасного. А уж какие выставки их работ устраивались! Родители умилялись рисункам своих, как они считали, «неумех», происходила переоценка ценностей, да и сами они менялись на глазах, так как зачастую напрашивались посидеть тихохонько на занятиях, остолбенело слушая своих отпрысков, на равных с педагогами ведущих серьезные споры об этике и эстетике, о жанрах в искусстве, цветопередаче, светотени и композиции…

А дальше начался этот содом и геморрой. Дикая приватизация, ваучеры и прочая хренотень, когда ловкие и гибкие, а иногда и просто хамло, шустро хапали по дешевке бесхозное народное добро. Надо было выживать, или, как принято сейчас, искать «крышу». Вот и свела меня вскоре судьба с одним из «новых», молодым грамотнейшим юристом, бывшим ярым комсомольцем, музыкантом, аранжировщиком, а заодно и владельцем крутой преуспевающей фирмы. Вышел он на меня сам, неожиданно для меня, и все началось с сердечных разговоров ни о чем, а так, о жизни, музыке, книгах и живописи. Интереснейший человек, скажу я вам, очаровал он меня, однако. И однажды он предложил: а не попробовать ли нам совместно какой-либо инновационный проект провернуть, благо деньги свободные есть, ну а головы-то у нас вроде бы на месте. Вот так нежданно и вышли мы на проект создания новейшей, пятого поколения, цифровой телефонной станции в центре Екатеринбурга. Благо пустующее и незавершенное здание АТС, брошенное ГТС по причине отсутствия финансирования, хирело, постепенно разрушаясь. Создали дочернюю структуру, я стал гендиректором, и закрутилось. Бесконечные командировки в Москву и Питер, сложнейшие переговоры с первыми лицами ГТС, МТС, министерства связи, потенциальными зарубежными поставщиками оборудования и администрацией города увенчались письмом замминистра связи с одобрением данного проекта и протоколом совещания у главы города, где наша организация значилась ответственной за создание нового связевого консорциума. Все бы хорошо, но неуемный характер моего напарника привел его к острому конфликту с главой уралмашевского ОПС.

Вот тут-то и случился полный абзац! Напарник срочно дернул за границу, оставив меня наедине с уралмашевскими орлами и генеральной доверенностью на управление его империей. Бесконечные стрелки и переговоры, благо не переходящие границ интеллигентности, и, в довершение, визит старого знакомца по спорту, крайне удивившегося моей физиономии: «Ну и дела, тебя, что ли, плющить-то приехали? Во докатились!» (Неоднократно затем сводила меня судьба с ребятами из нашей первой команды по каратэ, когда мы тырились от ментов по подвалам, потом, по прошествии времени, легализовались и получили свои первые желтые пояса из рук легендарного Александра Танюшкина, и разбрелись ребятки кто куда, кто в депутаты, кто в силовые структуры, а кто и в братки, сохранив корпоративный дух и клятву помогать друг другу в любой беде. И всегда прежняя дружба брала верх над ситуацией, какой бы хилой она ни была. Мужики они и есть мужики!) Разошлись мы миром, по-дружески, правда, лишился я абсолютно всего, что было оставлено мне на хозяйствование. Попытки объяснить братве, что, мол, режут они курицу, способную нести золотые яйца, ни к чему не привели – связь им, на том этапе, была не нужна. И остался я с наработанным материалом в кейсе, прекрасными связями (пардон за тавтологию) в связевых структурах и без копейки на реализацию проекта. С таким трудом созданная школа рухнула из-за отсутствия средств, детсадик приглянулся еще кое-кому, и, под плач детишек и родителей, пришлось резать по живому. (Однако, встречаясь через годы со своими подопечными, мы с гордостью осознавали, что семена те пали на здоровую почву, и, кем бы ни стали наши детки, на всю оставшуюся жизнь они сохранили любовь к искусству, порядочность и интеллигентность.) Хоть что-то в этом броуновском бульоне мы сделали светлое, и это тепло осталось в душе навсегда.

А однажды старый знакомый, один из руководителей банка «Северная Казна», с которым мы по утрам бултыхались в зиковском бассейне, свел меня с, как он выразился, «надежными мужиками», которых данный проект мог бы заинтересовать. Мужиками оказались два брата, один из которых уже имел за пазухой огромную территорию с отменной инфраструктурой металлобазы, а другой – гипсовый заводик и недвижимость в уютной части города: глава мощной охранной структуры и гендиректор стремительно набиравшей обороты строительной компании, постепенно охватившей строительством самые лакомые кусочки в центральных районах города. Финансовая стабильность этих людей не вызывала сомнений, и я огласил им суть проекта. Идея была воспринята, было создано ООО, я был назначен директором с 1% в уставном капитале, и было отпущено три месяца на раскрутку первоначальной фазы проекта.

Вот это была работа! Я до сих пор вспоминаю, как восстанавливались старые связи, как, в темпе, проводились различные переговоры, согласования и утверждения. Живая работа, черт побери! В далекой Талице, по наводке моего бывшего зама, обнаружил и пригласил на работу главным инженером, преодолев сопротивление своего куратора, потрясающе грамотного связиста, имеющего большой опыт хозяйствования и руководства, динамично думающую симпатичную женщину. Вдвоем дело пошло намного живее, так как я-то в связи оказался сущим бараном, как выяснилось из общения с ней! Но постепенно опыт набирался, здание строилось, совместно с директором охранной структуры, классным мужиком, к которому до сих пор сохранил уважение, сгоняли в Загреб, где и заключили контракт на закупку суперсовременного оборудования фирмы «Эрикссон Никола Тесла».

Все бы хорошо, но с младшим из братьев никак не налаживался контакт, а что служило причиной тому – длительное время все не мог понять. Но когда произошла реорганизация и мы превратились в ОАО с гендиректором в его лице, замом по техническим вопросам в лице нашей милой дамы и мной в шкуре зама по общим вопросам, ясность-то и появилась! Первая стадия работы подходила к концу, здание стояло, монтаж оборудования шел лихими темпами, и появившееся на ровном месте холодное отчуждение, переросшее нежданно в неприкрытое хамство со стороны милой дамы, приняло необратимый характер, и до меня тут-то дошло! Первая разгонная ступень любой ракеты по достижении необходимой скорости ОБЯЗАТЕЛЬНО отстреливается как отработанный материал. Что и произошло. В день моего шестидесятилетия младшенький с улыбочкой предложил подать заявление по собственному желанию.

Против ветра… сами понимаете, и я ушел. Ушел с горечью в сердце, так как прикипел уже к этому всему навороченному, к тому, как пробивал абсолютно непробиваемую задачу размещения нашего оптоволоконного кабеля по тоннелям метрополитена (а тот не пускал туда даже ГТС), согласовывал несогласуемое, жил одной жизнью с новым прекрасным коллективом, а впереди были уже новые задумки и перспективы. Горечь прошла, работа в новой структуре, возглавляемой шустрыми тридцатилетними, доставляла удовольствие, занятия каратэ достигли уровня сдачи нормы на черный пояс, осенние вылазки в одиночку на Север Урала, в затерявшуюся в глуши родную избушку грели душу – и вдруг… Нелепейшая врачебная ошибка в одночасье превратила меня в инвалида второй группы. Нетрудоспособного. Мои жизненные кувырки перешли на другой уровень, но это уже иная песня…

А в 2006 году, благодаря моим старым друзьям, я вернулся в свое старое ОКБ, правда, на укороченный до четырех часов рабочий день, причем на рядовую работу, но зато заново окунулся в мир чертежей, конкретных изделий и знакомых аж полсотни лет товарищей. Однако через полгода колено меня добило, и пришлось выпасть из коллектива аж на четыре месяца. Зато сейчас щеголяю со стальным коленом и титановым тазобедренным суставом фирмы «Джонсон энд Джонсон», практически перестал прихрамывать и даже иногда захожу в спортзал к своим ребятам и колочу руками по макиваре. А куда деваться – оченно хочется не выпасть из обоймы и хотя бы в укороченном варианте чувствовать себя необходимым обществу. И желательно затянуть это мероприятие подольше. Жизнь, однако, покажет…

1996—2003. Високосный

Такая гнусь… С утра, только начал собирать на берегу свою старую байдару, зарядил мелкий противный дождик, и всю первую половину дня пришлось грести против течения под зудящий аккомпанемент шлепающих беспрерывно по байдарочному брезенту капель. После обеда резко похолодало, а затем совсем уж неожиданно повалил снег. Крупные, медленно падающие на черную воду хлопья, постепенно умножаясь, создали плотную белесую завесу, через которую с трудом просматривались медленно плывущие мимо меня берега. Соболь забрался полностью в носовой отсек и не показывал носа, полиэтиленовая пленка, закрывающая всю грузовую площадку, безнадежно провисла под тяжестью навалившегося снега, под задницей хлюпала натаявшая вода, вычерпывать которую было совершенно бессмысленно.

Ночевать в такую погоду на берегу было как-то неуютно, и я решил доползти до потайной избушки на повороте реки. Несмотря на «непромокаемый комплект», натянутый поверх охотничьей одежонки, внутри все-таки подхлюпывало при каждом взмахе весла. И вдруг позади, где-то совсем рядом, раздался резкий выстрел. Рывок в сторону, безотказная «Белка» в руки – никого! Чуть дальше послышался еще один хлопок, и тут до меня дошло: бог мой, деревья-то в середине сентября еще в листве, и, не выдерживая тяжести налипшего на них снега, они, ломаясь как спички, хлещут всей своей массой по воде, словно плетка. А речка здесь узкая, и, хотя я старался двигаться по самой середине, окучить меня нежданно рухнувшей лесиной могло в любое мгновение.

Делать нечего, хватит искушать судьбу и экспериментировать, пора вставать на ночлег, благо берега пока достаточно высоки, а это большой плюс, так как в такую погоду спать на болотине явно не сахар. Быстро пристаю к правому берегу, вбиваю причальные колышки и начинаю перетаскивать барахло наверх, под укрытие толстенной пихты, скользя по полегшей траве и раскисающему снегу. Большой полог натянут, лапник, отряхнутый от снега, уже расстелен, пора серьезно приниматься за «Надьку». Для нормальной нодьи требуется как минимум три сухих трехметровых бревна. Орудуя десантной пилой и топором, я ваяю сей шедевр охотничьего искусства достаточно быстро, и уже плевать на всякую там непогоду, когда короткое пламя начинает отогревать твои конечности, варить ужин и сушить безнадежно промокшие шмотки. Свернувшийся клубочком на каремате Соболь внимательно следит за раскладываемым по мискам варевом, облизываясь и предвкушая обильный и сытный ужин. Я тоже… Сухие, умиротворенные, лежим рядком на расстеленном пуховом спальнике и наблюдаем окружающую нас природу с этакой сытой ленцой. «Надька» горит ровным пламенем, снег уже перестал валить, и только нескончаемое журчание черной воды нарушает тишину прекрасного вечера.

Поутру жахнул нехилый морозец, и прежде чем переворачивать на воду свою посудину, пришлось соскабливать с ее латаного-перелатаного днища ощутимую корочку льда. Небо намечалось быть чистым, белые берега с зелеными и желтыми деревьями создавали какую-то сюрреалистическую картину, а надо было думать, как наверстать загубленные зазря вчерашние ходовые часы. И я их наверстывал! То ли от жара моего, разгоряченного от постоянного маханья веслами тела, то ли от дуновения южного ветерка, так удачно подгонявшего меня в спину, но окружающая нас действительность менялась, и менялась в лучшую сторону. Снег постепенно таял, ярко окрашенные прибрежные кусты веселили взор, постоянно перепархивающие с берега на берег рябчики будоражили нервную систему моего пса, статуэткой замершего на своем посту впередсмотрящего, душа пела, а тело рвалось к родной избушке, до которой еще вкалывать и вкалывать, махая веслами и выбирая оптимальную траекторию движения. И таки до наступления темноты мы успели до нее доплыть!

Закатное солнышко косо освещало заросшую высокой травой полянку перед избушкой, дверь, подпертую колом, и задницу моей любимой собаки, уставившейся носом в дверную щель и мечтающей попасть поскорее на свое кровное место под нарами. Ничто не предвещало беду, и я, прислонив ружье к стенке, слева от двери, рывком рванул ее на себя… Меня спасла мгновенная реакция, и, нахлобучив на себя куртку, кувыркнувшись через голову, уже лечу вниз по крутому склону обратно к байдаре. Левая нога, провалившись между лодкой и берегом, бултыхается в не теплой сентябрьской водичке, лицо, крепко припечатанное к земле, наглухо прикрыто курткой, а вот руки, вернее, кисти рук, гудящие от нестерпимой боли, открыты для дальнейшего нападения каких-то тварей, с диким гулом пикирующих на меня непрерывно. И я, минут через пятнадцать, выползая на карачках наверх, метрах в двадцати от избушки, вижу обворожительную картину – разверзнутую дверь и десятки огромных, с палец величиной созданий. Глухой злой гул заставляет держаться подальше от этих бестий, и, печально взглянув на сиротливо прислоненное к стенке ружье, начинаю негнущимися руками сооружать табор в некотором отдалении от жилища, захваченного ордой разъяренных монстров. Плачущий лай и жалобное повизгивание Соболя, мечущегося где-то по лесу, изуродованные, страшно распухшие кисти рук, из которых вываливаются так необходимые для работы инструменты, – вот финал нашего первого контакта с огромными лесными шершнями, беззастенчиво поселившимися в чужом доме.

Глубокой ночью, полностью зачехлившись пуховой курткой и оставив на виду только нос и очки, в рабочих рукавицах и с американским фонариком под мышкой, крадусь в надежде спасти свое ружье от растерзания. Судорожно схватив его, движимый исключительно любопытством, тихохонько прокрадываюсь на один метр вовнутрь и неожиданно включаю фонарь. Используя щель в дверном проеме в качестве летки, эти архаровцы слепили внутри избы огромное гнездо, которое я разорвал пополам при распахивании двери. И вот сейчас, приглушенно гудя, они торопливо восстанавливают покуроченное мною. Вся поверхность гнезда покрыта толстым слоем переползающих друг по другу огромных тварей. Зрелище не для слабонервных, и я, задом, задом, ретируюсь залечивать свои и Соболюшкины раны. Бедный пес приполз ко мне ночью, жалобно скуля и подвывая, заместо глаз у него виднелись узенькие, слезящиеся щелочки, а на распухший до неимоверных размеров нос и смотреть-то было страшно. Ладушки, утро вечера мудренее, на свежую голову постараемся разобраться с оккупантами.

День пролетел в непрерывных хлопотах, благо погода была расчудесная, и вечером, после ужина, наступил час РАСПЛАТЫ! Так же, как и вчера, осторожно пятясь и держа в толстых рукавицах пятилитровый котелок с кипятком, я проникаю в избу и резко даю свет. Вся армада в сборе и уж никак не ожидает нападения, поэтому мощная струя кипятка, удачно направленная в эпицентр, выполнила свою задачу почти на сто процентов. Какая-то часть ошпаренных рванула наружу, а остальные рухнули на пол, организовав приличную слабо шевелящуюся кучу. Иезуитски добив раненых, черт с ней, с Женевской конвенцией, умиротворенный, отправляюсь на ночлег.

Поутру, уже хозяйским шагом, направляюсь на место побоища. Иногда залетающие вовнутрь растерянные одиночки уже не представляют особой опасности, и я могу спокойно разглядеть их обитель. В огромных шестигранных ячейках сидят желто-зеленые личинки, само же гнездо очень похоже на осиное, только неимоверных размеров. В глубине души слабо шевельнулась запоздалая жалость к этим неординарным созданиям, но, увы, таежные законы суровы и однозначны: твое – это твое, и не смей без спросу хозяина зариться на чужое.

А затем наступило чудесное бабье лето, и две недели таежной жизни более ничем не омрачались; только когда оставшиеся сиротами единичные экземпляры с наводящим ужас на моего пса мощным жужжанием влетали вовнутрь избушки, Соболь поспешно улепетывал под нары.

По возвращении в райцентр узнаю, что совсем недавно от укуса шершня скончался тамошний прокурор. Теплая компания из местного начальства отправилась на лоно природы пображничать вдали от надоевших домочадцев да заодно и немножко побраконьерничать. Вот тут и приключилось ЧП – шершень долбанул несчастного прямиком промеж глаз. Мгновенно развившаяся опухоль захватила не только лицо, но и шею, а так как никто по пьяни не догадался сделать трахеотомию то он умер от удушья, не доплыв нескольких километров до дома.

Бабье лето

Уже в городе, в разговоре со знакомым энтомологом, узнаю, что существует определенная цикличность в резком увеличении численности поголовья и сопровождающей это агрессивности перепончатокрылых насекомых осиного семейства, к коим относятся и таежные шершни. Особенно это наблюдается почему-то в високосные годы. Ну да бог с ними! Главное, чтобы наши пути больше не пересекались!