Текст книги "Вопреки всему"

А шишки тогда мы набили много, прилично подзаработали, и наши родные долго щелкали каленые сибирские орешки, усыпая окружающую среду ровным слоем качественной кедровой шелухи.

No сomment. Забавная книжка попала мне в руки – «Энциклопедия загадочных мест земли» (Чернобров В. А., 2000 г., изд. «Вече»), и на странице 435 читаю: «Священная долина Кырэн – геоактивная зона, находящаяся на юго-западе Бурятии, в 170 км от Иркутска. Буряты почитают эту местность, считая ее религиозной святыней, существует множество свидетельств, подтверждающих, что здесь могут происходить самые невероятные „чудеса“ и малопонятные явления. А совсем недавно появилась информация о сверхспособностях йети, описаны случаи телепатического воздействия оных на людей, сопровождающиеся вспышками беспричинного ужаса…»

1974—2014. Бартер

«Тимоха!» – радостно взвыл Стас под вопли Мишки и Пелыма, которые, оттеснив Соболя, пытались, отталкивая друг дружку, вылизать мое лицо. Пока я зачаливался и перетаскивал шмотье, Стас коротко сформулировал боевую задачу. «Значится, так: поутру уплываем на „Казанке“ вниз самосплавом, таща за собой „Бурмантовку“5656
  Бурмантовка – длинная деревянная лодка, чья родина – село Бурмантово.


[Закрыть], до протоки с озером Кулымах, а там, натянув кеды, шлепая по пояс в сентябрьской водичке, волокем деревяшку до самого озера». Там у Стаса поставлены три дня назад ставные сети. Наша задача – как можно скорее загрузить лодку, чтобы не окочуриться от холода. И вот перед нами водная гладь, почти круглое, с километр, озеро с топкими болотистыми берегами. И началась «ишачка»…

Стас вытягивал крупноячеистые сети, а я выколупывал, чертыхаясь, и отплевывался от брызг, летящих прямиком в морду от бьющихся в руках огромных, килограмма по три-четыре, запутавшихся в ячеях золотых карасей, глупо таращившихся на издевателей и по-смешному зевающих ртами. Работенка не из легких, приходится в темпе забрасывать рыбу в лодку, мгновенно поворачиваясь к сетке, где густо сидели такие «кабаны»! Невод казался бесконечным, и лодка наполнялась чтой-то медленно. Солнышко ненавязчиво скользило по небосводу, чертовски хотелось пить и даже жрать. Рыбехи отчаянно бились в руках, и тын, ограждавший маленький заливчик, был набит этими архаровцами, которым в заточении было тесновато, и сидели они там в несколько ярусов, выпятив на поверхность огромнейшие спины.

Ну, кажись, все! Я кашеварю, псы, сидючи рядком перед своими мисками, пуская слюни, ждут раздачи, а Стас, предварительно запустив движок генератора, колдует над радиостанцией. «Пламя один, пламя один, я стадо шесть, я стадо шесть, как слышите, прием?» – и так раз пять, пока через треск эфира не раздалось: «Я пламя один, я пламя один, прием». Стас, захлебываясь, скороговоркой протараторил сказку: «В районе Керчеля, за непроходимым болотом, в сто третьем квадрате, наблюдаю задымление, повторяю… необходима авиадоразведка… повторяю…» А затем, с чувством выполненного долга, прихлебывая горячую шурпу из глухарятины, предварительно приняв кружечку «Тимофеевки», доверительно сообщил мне следующее. Оказывается, у него уже пару лет назад склеилась, к обоюдной выгоде, дружба с вертолетчиками лесопожарной охраны, патрулирующими поквадратно огромную таежную зону в поисках возгорания, дабы в корне пресекать лесные пожары, уничтожившие уже огромные таежные массивы, десантируя туда спецбригады огнеборцев. «Все, уханькались мы с тобой, давай баиньки, а то эти орлы уже часам к девяти пришлепают», – выдал указивку Стас, и мы мгновенно повалились на нары, сразу уснув сном младенцев.

Утречком, крепко позавтракав, прочистили предварительно вырубленную Стасом огромную поляну, с краю которой, этакой соплей, на высоком шесте болтался настоящий полосатый аэродромный конус. И правда, без двадцати девять услыхали тарахтенье вертолета, а затем, с шлепаньем огромных винтов, точнехонько посредине поляны мягко присел пожарный МИ-8. И хотя винты еще медленно вращались, из мастодонта вынырнули две фигуры и, издали помахав ручонками, рванули к заводи, держа под мышками свернутые рулоном мешки и огромный сак в придачу. Задние створки пошли в стороны, и бортмеханик выкатил металлическую бочку, а затем, сноровисто вышвырнув наружу мешок сахара, мешок муки и пять ящиков с консервами, бросился догонять пилотов.

Это надо было видеть! Волоча тяжеленные мешки к вертолету, яростно матерясь и подгоняя друг дружку, вертолетчики довольно быстро загрузились и резво взлетели, взяв курс на юг. Стас хихикнул и пояснил: «Ух, как спешат! Это, Тимоха, бартер называется. Сейчас они на рынке в Тюмени все это толкнут поштучно и закатятся куда-нибудь бухать, обмывая нажитые непосильным трудом бабки. А мы с тобой перетащим бензин под навес, жратву на лабаз и будем, вылавливая постепенно оставшихся особей, переходить на рыбную диету, что крайне полезно для организма»!

P.S. Вечерком, сытно икая, я с интересом разглядывал громадные коричневатые обглоданные ребра уничтоженного с энтузиазмом карася, напоминающие остов строящегося на верфи старинного галеона.

1979—2004. Зона

Валяясь в очередной раз на больничной койке в травме, просто разговорился с соседом по палате и в обалдении обнаружил, что родился он в Александровске, работал в Чебоксарах и прекрасно знает, что происходило в этих краях в конце тридцатых. А первые поселенцы появились здесь в период великого раскулачивания, их привозили целыми семьями, вытряхивали в чистое поле и… забывали! Поначалу мерли безмерно, затем обустроились, завели разрешенную ЗАКОНОМ скотину, распахали пашню и зажили припеваючи на зависть местным голодранцам, в пьяном опупении таращившим зенки на диковинных животных по имени верблюд, которые великолепно прижились в этом суровом крае, безропотно перевозя грузы и с удовольствием поплевывая в хмельные рожи аборигенов.

Вспомнили о пришельцах только в сорок втором году, когда войне потребовалась новая порция пушечного мяса. К этому времени в Евгеновых Юртах уже жил своей темной жизнью первый в этих краях политический лагерь. А сразу же после войны по снегу уныло потянулись этапы зеков из фашистского плена прямиком в наш – через Чебоксарское болото, поначалу в Маткул, затем в Ярки и напоследок в далекую Ах-Конгу. По всей Черной появились заставы, весной по реке валом пер молевый сплав, а опосля специальные бригады чистили берега от застрявших бревен, собирали баланы, вязали в плоты и гнали в низовья. Кипела и отмирала специфичная жизнь, леса редели, но дичи было навалом. О клеще в те времена даже слыхом не слыхивали, дустом еще леса не посыпали, лесной промысел не назывался браконьерством, живность плодилась и размножалась безнаказанно, и местный охотник-хант снабжал все лагерное начальство мясом и рыбой, складывая по зиме в поленницы пойманную щуку. А затем началось плановое ведение охотничьего и лесного хозяйства… Отец всех народов благополучно почил в бозе, объявили амнистию, и, бросив все на произвол судьбы, вертухаи двинули на новые рабочие места, а зоны, подсобки и заставы стали приходить в упадок, периодически подвергаясь набегам местных вандалов. Когда же в этих местах появились мои друзья, осталась одна изба на охотпосту, пустая поляна в Маткуле, несколько изб в Ярках и скопище уцелевших строений в Ах-Конге, просто туда надо было пилить по реке аж 250 километров, и однажды мне пришлось махать веслом дотуда целых пять ходовых дней.

В далеком семьдесят пятом приплыли мы в Ярки втроем: Стас, Юра Кискачи и ваш покорный слуга с одной целью – обустроить базу для Стаса как раз на границе с северным соседом. Выбрали для этой цели уцелевшую старую мастерскую, отгородили крепкой стенкой приличный угол, переложили крышу и по всем правилам сложили русскую печь «Теплушка-2». Все получилось классно, и мы, умиротворенные и довольные, оставшиеся денечки посвятили охоте, а Стас двинул вниз, на озеро Кулымах за 3—4-килограммовыми карасями, на бартере которых он обеспечивал себя провиантом на весь сезон. А в самих Ярках, вернее, рядом, находилась знаменитая яма, из которой раньше брали глину для кирпичей, а ныне копали камушки прилетавшие со всей округи глухари. Слетались они туда еще затемно, и приходилось уходить в засидки аж в три утра.

Вот и сегодня я устроился в полнейшей темноте в районе ямищи, рядом с покосившейся сторожевой вышкой, на расстеленном спальнике, посасывая ржаной сухарик и судорожно пяля заспанные глаза в кромешную темноту. Глухарь – птица сторожкая, и, бесшумно подлетая со стороны болот, он вначале устраивается где-нибудь поверху, долго изучая обстановку, чтобы при первом же признаке опасности рвануть обратно, а ежели все чисто, тихо спланировать на пол. Когда появился первенец, я проспал, услыхал грохот крыльев умащивающегося на вершине сосны гиганта и только после этого узрел его метрах в сорока пяти от меня. Огромный черный силуэт раскачивался на фоне едва светлеющего неба, и я мгновенно разрядил в него свой «Зауэр». Заряд двухнулевки лег точнехонько, и я ногами ощутил падение великолепного трофея. Добыв в это утро еще одного красавца, я с трудом приволок их к избушке. Такого экземпляра я не видывал за все годы своего охотничанья! Уже дома, после разделки, его вес тянул на 7,2 килограмма. Впоследствии я частенько жалел, что не сделал из него чучело, уж больно хорош он был в своей осенней красотище!

Через пару лет по здешним местам бродил уже в одиночку, без собаки, и однажды, в нескольких километрах от берега, набрел на старую, узкоколейную, полностью заросшую насыпь, уже без рельсов и шпал, которая привела меня к зоне, вылупившейся из ничего совершенно неожиданно. Тайга открылась огромной поляной, километра два на два, заполненной рядами темных и на первый взгляд совершенно целых строений. Однако при ближайшем рассмотрении стали явственно видны их ветхость и убогость. При виде этого безрадостного зрелища по спине неожиданно просквозил противный холодок, сердце прихватило льдом, и на душу прочно улеглась угрюмая тень.

С противно колотящимся сердцем бродил я по этому страшному месту – вот сама зона, полосы «обнаружения, предупреждения и пресечения», покосившиеся пулеметные вышки и клочки проржавевшей «колючки». Внутренняя тюрьма упялилась на меня угрюмыми узкими зенками даже не окон, а каких-то форточек, никогда не ведавших рам и стекол. Становилось страшно от одной только мысли, какой мрак и безысходность царили здесь в ТЕ времена. Аура же канцелярии была вообще неописуема: ужас исходил от горы сваленных в угол ветхих учетных карточек, облупленных стен с шелушащимися лохмотьями темно-синей казенной краски, щелястых провалившихся полов. Череда сохранившихся вывесок на порушенных строениях: «магазин», «штаб», «столовая» и «детский сад», которые настырно голубели на фоне гниющего дерева сторожевых вышек. Тишина и запустение царили на заросших высокой крапивой и репьем улочках, как вдруг обвальный грохот заставил меня резко вскинуть ружье и бабахнуть по огромному глухарю, неожиданно выскочившему из разбитого окна, где, по всей вероятности, он колупался на рассыпающейся печке.

А чуть попозже мои глаза чуть не выпали из орбит, когда среди всей этой трухи вдруг нарисовался ПАРОВОЗ БРАТЬЕВ ЧЕРЕПАНОВЫХ! Он гордо возвышался надо всем этим горем, блестя черными боками и нагло упираясь всеми четырьмя колесами в могучий бетонный постамент. Локомобиль, гордо упялив в чистое, с поволокой, осеннее небо толстенную трубу, выглядел как новенький. Любовно покрытый толстенным слоем тавота, он был готов к употреблению хоть назавтра. «Во суки! – подумалось мне, ведь зону восстановить можно за месяц, а электричество появится уже на первый день. – Предусмотрительные, падлы!» Окончательно добил «почтовый ящик» подле штабной стены: «демократией» так и перло от длиннющей доски с узенькими щелочками под надписями – «оперуполномоченному», «начальнику лагеря» и так далее вплоть до «Верховного Совета СССР».

Брел я оттуда, не замечая всей прелести ласкового осеннего дня, на душе было муторно и гнусно. И эта заноза нет-нет да и начинала зудеть все те годы, что я посвятил этим прекрасным местам.

1980—2003. Шрам

Едкий пот заливает глаза, занемевшие руки уже автоматически продолжают выполнять свою работу, и накопившаяся усталость нет-нет да заставляет организм совершать глупые ошибки. Мы с Мишкой по прозвищу Добрый Вечер, высадившись из «кукурузника»5757
  Кукурузник – самолет АН-2.


[Закрыть] в Порт-Оке ранним утром, вкалываем, заготовляя «дручок»5858
  Дручок – длинные березовые хлысты, необходимые для вязки гибкого основания плота.


[Закрыть] для вязки надувного плота, дабы до прибытия завтра основной группы стройматериал был в полном объеме. Работаем поодиночке, попеременно выползая к костру с очередной охапкой готового продукта, чтобы, хлебнув чайку, вновь окунуться в пахоту.

Одно неверное движение – и мой острейший топор, отскочив от гибкого березового ствола, бьет по правой ноге чуть пониже колена. До костра метров двести, и я пролетаю их в состоянии шока почти мгновенно. Летят в сторону ненужные сейчас шмотки, извлекаются ремнабор и санаптечка, сдираются штормовые штаны, и взору предстает глубокая, до розовой кости, рубленая рана. Поразительно, но крови нет, только внизу висит красненькая капелька. Ясно видны несколько тонких слоев мышечной ткани с прослойками болони. Треснув с ходу сто грамм спирта, протираю им же вокруг все операционное поле, предварительно закинув в котелок иголку с вдетой в нее шелковой нитью. Удивительно, но все делается спокойно и быстро, в ложке растирается в порошок белый стрептоцид, края раны и кончики пальцев обрабатываются йодом, и вот, с характерным скрипом, уже накладывается первый стежок, а за ним – еще пять. Шов получается на загляденье аккуратным, и я, добавив еще соточку, засыпаю его стрептоцидом, заклеиваю бактерицидным пластырем и, уже начиная балдеть, аккуратно бинтую. В это время из леса появляется Мишаня, мгновенно разбирается в обстановке и, быстро догнав меня по литражу, предлагает, закончив работу, уйти на боковую.

Просыпаюсь, захлебнувшись от собственного крика. Наша очаровательная Галка, ухватив меня за раненую ногу, пытается вытащить «долбаного алкаша», увиливающего от работы, прочь из палатки. Очумело тряся головой от дикой боли, объясняю нашей медичке, что, мол, вчерась умудрился ногу подвернуть. Но ее не обманешь, и, затащив меня обратно в палатку, она заставляет содрать штаны и размотать окровавленную повязку, после чего, тщательно перебинтовав, вступает со мной в сговор, взяв с меня слово, что в случае нагноения я беспрекословно возвращаюсь домой, а она, пока продолжается строительство плота, продолжает «гнать пургу» по поводу моего вывиха. На следующий день вместе со всеми «делаю» плот и, после вечернего освидетельствования непреклонной Галкой, получаю ее добро на сплав вместе со всеми.

Перед порогом Орха-Бом

На шестой день пути, после восьмого порога Орха-Бома, вечером у костра, когда насытившаяся команда валялась кверху брюхом, Галка предложила устроить стриптиз, и только изумленная братия упялилась на нее, с очаровательной улыбкой выставила истинного стриптизера, то бишь меня! Стащив штаны и размотав повязку, демонстрирую заинтересованной публике ярко-розовый шрам и разрешаю каждому выдернуть по одной ниточке, что и было проделано с огромным интересом. Затем наш жмот-эконом выдал на радостях по пятьдесят грамм, и все, довольные, отправились баиньки.

Поход прошел неплохо, речка была интересная, кое-где даже потрепало немножко, и мы, довольные классно проведенным отпуском, разбрелись по домам, а перед этим, болтаясь в общем вагоне, забредая изредка в вагон-ресторан, вызывали обильное слюноотделение у всех завсегдатаев изумительным запахом холоднокопченого хариуса, торчащего из кармана, перед тем как накатить бутылочку пивца (а везли домой каждый по бочонку уникальной рыбки).

Мой друг-хирург долго разглядывал ногу, удивляясь качеству и состоянию шва. Пришлось ему втолковать, что, когда шьешь свое, а не чужое, эффект всегда бывает поразительный. А через пять лет шов почти испарился, вот только к непогоде иногда это место зудит.

1981—2003. Друганы

Закадычные друзья

Антиподы встречаются не только в среде человекообразных. Пелым, изящный рыжий плут с раскосыми сучьими глазами, неистощимый в мгновенной реализации всяческих пакостей, лучший пес-соболятник в округе – и его напарник и друг, Мишка, крупный черный пес с огромной лобастой башкой, неимоверно сильный и добродушный тугодум. Неразлучная парочка, краса и гордость нашего друга Стаса, доставляла ему не только радости, но и кучу всяческих неприятностей.

А посему, крепко привязав псов к коновязи и проверив надежность узлов и отсутствие слабины в ошейниках, мы со Стасом на задрипанной кляче, запряженной в грязную телегу, отправились в пекарню за давно заказанным хлебом. Ранним утром следующего дня нам необходимо уплыть из Таборов, чтобы к вечеру добраться до Стасовых промысловых угодий. Уже приближалась пора подготовки к сезону добычи пушного зверя, работы впереди было невпроворот, а сухари можно досушить и в избушке. Чувство легкой тревоги коснулось нас, когда груженная мешками телега уже подъезжала к воротам госпромхоза. Нездоровое оживление в толпе подвыпивших мужиков, их ухмылочки и перемигивания заставили Стаса насупиться в ожидании очередной пакости. И действительно, один из алкашей срывающимся фальцетом ехидно осведомился у нас об остроте наших охотничьих ножей, чем привел всю свою братию в состояние паскудной эйфории. Во дворе, у старого склада, в геройской позе застыл красавец Пелым, правой лапой придерживающий еще дергающуюся овцу с красной тряпочкой в правом ухе и всем своим видом говорящий, что, мол, пока вы занимались какой-то там херней, настоящие-то мужики мясо добывали.

А дело было так. Мимо открытых ворот госпромхоза гнали вечернее стадо, и две дурочки овечки, по причине своей беспросветной тупости, залетели во двор, прямо под ясные очи мающихся от безделья псов. Мгновенно обе лапы Пелыма оказались за ушами, и, упираясь ими в ошейник, узкомордый мерзавец, сдирая шерсть, выполз из оного. Мишка, угрюмо отвернувшись, даже не пошевелился, прекрасно понимая, что его лобастая башка не осилит сей процедуры. К одной овечке вдруг вернулся разум, и, судорожно блея, она вылетела из ворот, а вот вторая… Вторая, увидев перед собой страшную рыжую морду, решила резво обежать склад по периметру, на чем и попалась. Подобные штуки не проходят в тайге и у зайцев, а тут… Пелым, вместо того чтобы догонять бедолагу, занял боевую позицию за углом склада и, когда вспотевшая овца появилась перед ним, мгновенным захватом перевернул ее вверх ногами и, тотчас же перекусив глотку, стал дожидаться похвалы хозяина за успешно проведенную операцию.

Делать нечего, дорезав овцу, похвалив и посадив на веревку Пелыма, Стас обратился ко мне с вопросом: «Деньги есть?» Деньги были, и мы медленно поплелись к хозяину злополучной овечки, который, вот уж это сарафанное радио, долгонько поджидал нашего визита. Скинув с повинных голов шапки и рефлекторно тиская их в руках, предстаем пред грозные очи потерпенца. Но эти хитрющие глаза уже узрели скомканную радужную бумажку в моей правой руке, и покаянная Стасова тирада была прервана на полуслове возгласом: «Да че! Че ли я не понимаю! Зверовая собака, знамо дело. Да вы, мужики, заходьте. Мать! Тащи-ка на стол, че ли не видишь, что люди пришли!» И классно разошлись миром, чеколдыкнули по чуть-чуть и быстро смылись, кляня любимых бандюганов, кретинских овечек и весь цивилизованный мир – скорей, скорей в тайгу, там все проще и конкретнее, в чем вскорости и убедились.

Пиджак

Мерзкая смесь из воды и снега уже десять часов испытывает на прочность наши рожи и одежду. Собакам хорошо, они уютненько устроились на охапке сена, забравшись под брезент в носовой части одной из «Казанок», идущих катамараном, а мы, по очереди сидя за рулем, только пару часов как выбрались в Тавду и чешем в Таборы уже по ночной реке. Плыть трудно, видимость нулевая, а где-то рядом, впереди, на мели засел огромный составной плот, перегородивший поперек почти всю реку. Усталость берет свое, сижу прямо на бачках с бензином, клюю носом.

Неожиданно рев двигателя прервался, лодки шлепнулись носом, резкий удар и скрип днища по дереву – «Казанки» по инерции вылезли наполовину на пресловутый плот. Слава богу, что все это произошло на излете и мы отделались небольшими синяками и легким испугом. До сих пор не могу понять, как Стас умудрился среагировать и на что. До Таборов еще около двадцати километров, там нас никто не ждет, тем более глубокой ночью, и Стас предлагает переночевать напротив Фирулей, где он узрел еще раньше несколько больших стогов сена. Когда вытащили лодки на берег, дождь почти что прекратился, и мы, выбрав два рядом стоящих стога, отлично устроились: собаки в одном, мы в другом.

Легкий толчок в бок вывел меня из дремотного состояния сразу (у нас со Стасом за годы совместных приключений выработался своеобразный кодекс общения), это означало – внимание! Еще темновато, утро только-только прорезалось, и сквозь щелочки слегка приоткрытых глаз с трудом просматривается метрах в пяти силуэт рыжей бестии, с интересом наблюдающей своими гнусными глазами за нашим состоянием. Неподалеку от Пелыма лежит Мишка, отвернувшись в сторону и всем своим видом показывая, что тут он совсем ни при чем. Удостоверившись, что хозяева дрыхнут крепким сном, Пелым, игриво подскочив к другу, что-то пытается ему втолковать. Мишка в сомнении, уж больно заманчивое предложение поступило, да вот наказание за всякие там шалости обычно бывает суровое. Но Пелым настойчив, и сладкая парочка, еще раз осторожно оглянувшись на нас, не спеша потрусила в сторону реки. «Куда!?» – прогремел окрик Стаса. Мишка сразу же рухнул на траву, предусмотрительно прикрыв свою огромную башку лапами, а Пелым, вильнув в сторону, искренне удивился: «А никуда! Гуляем мы, понимаешь ли»… «Ты знаешь, Тимоха, что они удумали? Пока мы спим, эти прохвосты решили, переплыв реку, смотаться в деревню и, придушив парочку овечек, как ни в чем не бывало вернуться восвояси, так что спать они нам все равно не дадут, давай, поплыли». Обиженные псы, забившись под стог, всем видом выражали свое глубокое презрение двум недоумкам, так глупо прервавшим столь круто задуманное мероприятие.

Со временем обида забылась, и они опять учудили, на сей раз прямо в деревне, на соседней улице. А жил там трусливый, но очень настырный кобель, облаивавший всяк проходящего и норовивший ухватить любого за пятки. Парочка давно недолюбливала его за гнусность характера и паскудность действий. И вот однажды, в редкие часы освобождения от ошейников, друганы не спеша трусили прямо по центру улицы. Кобель, пропустив их мимо, выскочил из подворотни и храбро облаял вслед… Псы дружно поджали хвосты и наддали ходу, чем вызвали неистовый энтузиазм у храбреца, резво бросившегося вдогонку за трусами. Все произошло в мгновение ока! Псы, как по команде, мгновенно развернулись вокруг своей оси, стремглав подскочили к обидчику и, каждый со своей стороны, на ходу, ухватив того за бок, резко рванули головами в разные стороны. Дикий вопль обезумевшего от адской боли пса потряс окружающую среду. «Пиджак сняли!» – меланхолично констатировал произошедшее Стас, направляясь к хозяину погибшей собаки, дабы опять загладить очередное геройство своих разбойников.