Текст книги "Вопреки всему"

Снайпер-2

Отвалялся в госпитале – и на формировку. Вот и сейчас в тылу как бы, хоть громыхает где-то рядом. Сидим и ждем, куда кого направят, скучно, в карты дуемся, бражничаем по случаю, тоска. Вдруг подлетает на полуторке майор с выпученными шарами, сиплый такой, построил всех и кличет добровольцев снаряды отвезти на батарею, иначе кранты им там. Это только в кино все шаг вперед делают, а тута стоят, переминаются, глаза тупят, сопят. А, думаю, хер с ним – и шагнул. И еще один, помоложе, чокнутый такой же нашелся. А «студер»3939
  Студер – американский грузовик «студебеккер».


[Закрыть] доверху ящиками зелеными набит. Походил я вокруг, колеса попинал, бак проверил, проволокой дверцы к капоту привязал и рванул.

Проселок-то укатанный, рулю помаленьку, а по сторонам все же зыркаю, и не зря, оказывается. Из-за леса, как черт из табакерки, «мессер» выскочил и на нас с ходу. Только на боевой разворот зашел, я хрясь по тормозам. Мимо! Покуда он разворачивался, удыбал мост старый каменный и ходу туда. Съехал вниз и за бок стырился. Он из пулемета лупит, аж каменья летят, а потом вверх взмыл, перевернулся и умотал за горизонт. Выбрались на косогор и газу, только смотрю – выныривает снова и прет уж больно низко. Врубаю демультипликатор и бегом вдвоем по полю, хрен с ней, машиной. А он, гад, за нами, забрало его, значит. Раза два заходил, да все как-то проскакивал, мимо промахивался. Только рванули снова, и споткнулся я об пулемет немецкий, ручной и с лентой. Ах ты, сука, думаю, зря меня учили, что ли. Поставил пацана перед собой, на плечо ему ствол умостил и жду. А тот на бреющем идет, близко уже, и морду даже видно. Стрелять стали вместе, он-то мимо, а я попал. Дернулся самолет, как в стенку шибанулся, задымил, и летчик-то за борт с ходу сиганул, да уж больно низко было. Парашют до земли так комом и шел. Подбежали к нему, молоденький и живой еще, только ноги выше плеч вышибло. Лежит, в поту весь и глазами бешено зыркает, губу закусил, а на шее крест железный болтается. Вытащили документы, а там фотки, с женой и сыном, а потом где-то на юге, улыбается. Отстегнул у него «Вальтер», хлобысь промеж глаз, чтоб не маялся, и ну догонять «студер», благо что не далеко ушел.

Словом, отвезли мы эти снаряды, вернулись, да и нажрались с мужиками до зеленых соплей. А ночью будят меня, за задницу и в машину, повезли куда-то. Ну, думаю, учудил по пьяни, как всегда, наверное, во дурак! Вводят в избу, а там генерал в орденах, схватил так за плечи да как поцелует. «Снайпер!» – говорит. Ничего не пойму, что это все меня тискают, по плечам хлопают да улыбаются. А все просто оказалось: самолет-то этот приписала себе зенитная батарея, а того не знали, что капитан пехотный все видел и рапорт подал. Командира зенитчиков в штрафбат, а мне Красную звезду, вторую уже, за снайперство.

Много чего потом было, даже чуть Героя не схлопотал, да вспоминать совестно… Зато упросился заново в танкисты.

Невезуха

Стоим на исходной в лесопосадке уже с полчаса. Деревья спереди саперы давно подпилили, ждем команды на атаку. Двигатели тихохонько урчат, да вполголоса десант на броне гуторит, а курить-то нельзя, вот и треплются ребята. Наконец, перед самой командой, деревья повалили, а ракеты все нету. И прямо перед нами, метрах в трехстах, из-за каменной сарайки выкатывают фрицы пушку противотанковую, «сучка» называется, на прямую наводку, а мы стоим голехонькие, как на ладошке. Смотрю в триплекс, как расчет ихний там суетится, и матом захлебываюсь. Ведь командирский танк у нас, с хлыстиком антенны, приметный, сволочь. Первый же снаряд жахнул по правому борту, мат, крики, стоны, десантников как корова языком слизнула. Руки на рычагах упрели, дрожат, а второй, следом, по левому борту, аж звон в коробке до глухоты.

С-суки! В вилку ведь взяли, сейчас прямиком в лобешник получим! И я дернул за рычаги с разворотом в сторону – мимо! А через десяток метров – ракета, и все уже пошли вперед. А я-то впереди и пру зигзагом на пушку, а они, вопреки всем киношным вракам, стоят до последнего, никто не отбегает, и с нескольких метров дают последний выстрел точнехонько в трак. Гусеница тут же разматывается, и мы боком влетаем на позицию и начинаем крутиться на месте, вминая в землю железо и людей. Стоп! Встали! Лезу споро через передний люк, а капитан, гнида по жизни, – через командирский, белый весь от злобы, аж слюни летят. «Расстреляю к едрене фене! – орет. – Ты че, сука, без команды в атаку пошел?» – «Стреляй, падла!» – рванул я на себе комбинезон, а он сразу хрясть из ТТ, да мимо. Не помню, как в руке трофейный «Вальтер» очутился, и, надо же, засандалил ему рукояткой прямиком промеж глаз. Во невезуха!

Повязали с ходу да в кутузку. Ордена, медали, погоны и пояс содрали. Сижу на соломе, в башке мысли толкутся всякие, а, все едино, думаю, что конец, однако. Темнеет уже, и вдруг в щелочку что-то толкают и шепотком: «Пиши, покуда светло, на Ворошилова, что, мол, к Герою был представлен, что кровью, мол, искуплю… Только поскорее, а то смена скоро». Накалякал я карандашом химическим бумагу и жду. День прошел – выводят меня, а куда – непонятно, в распыл, наверное. Однако в штаб тащат, а там «тройка» сидит. Чикаться долго не стали и огласили приговор: «Разжаловать в рядовые – и в штрафроту!» И загремел я под фанфары… Даже во сне жутком не мог себе представить, во что я вляпался.

Штрафная рота

Крепкий я человек по натуре, но как услышу Высоцкого: «В прорыв идут штрафные батальоны…», так удержу нет, слеза накатывает, все перед глазами эти четыре страшных месяца стоят и ребята, что полегли без меры. До сих пор передо мной ротный наш, капитан Ощепков, маленький такой, цепкий, а седой уже и весь в морщинах, справедливый, но жесткий мужик был. Ну а как иначе, ежели в роте сброд всякий был вперемешку с нормальными. Тут и урки, и власовцы, и трусы, и полицаи, да и бедолаги, ни за что залетевшие.

И через минные поля перед общей атакой нас гоняли, и высотку, на хер никому не нужную, брать, и ночью на пулеметы выталкивали, а позади вроде заслон энкавэдэшный, тоже с пулеметами – куда ни кинь, всюду клин. Вот и перли безоглядно вперед с диким матом во всю глотку, рев стоял страшенный, в котором переплетались звериный страх, ужас от скорой смертушки, желание добежать, заколоть, порвать, удавить поскорее, ежели добежишь все-таки. Ужасно немчура нас боялась, знали, гады, что, ежели дорвемся, ни один живьем ноги не унесет, пленных-то мы отродясь не брали. Даже «моречманы», что в атаку ходили, закусив зубами ленточки от бескозырок, с диким ревом «Даешь!», не так их пугали, как мы, безбашенные. Вот потому зачастую и драпали от нас как оглашенные, бросив все нам на разбой.

По первости боялся, жалко, ежели зазря хлопнут, да и осторожничал, ведь после нас в окопах не один али два оставались с перерезанными глотками, – успевали счеты сводить перед последней атакой. А когда уж на два раза личный состав поменялся, как бритвой отрезало, все отсохло, – будь что будет, и лез в самое пекло, а все сходило! Мы с капитаном как заговоренные, ничто не брало, и вдруг… Осколочное черепно-мозговое ранение, несколько суток в беспамятстве, пару месяцев в лазарете, дырка незаросшая до сих пор в волосах, пальцем ущупать можно. Кровью, значит, искупил, вернули все, да и хрен с ним. Снова живой – и снова за рычаги!

Пруссия

Война на закат повернула, весна… Птахи чирикают, а на сердце вдруг хандра накатила, ну не то чтобы трусость, а так, мысли, под конец загинуть что-то уж не хочется. А наш взвод завсегда каждой дырке затычка. Вот и сейчас в разведку кинули без прикрытия. Выскакиваем на пригорок, позади четыре года непрерывных боев, пепелища, разор, горы убитых, города да деревни в руинах, а тут… Прямо перед нами белые дома с фахверками в кипенье цветущих яблонь, куры хлопочут, поросята розовые резвятся, замерли мы, а капитан наш, высунувшись из командирского люка, в карту смотрит. Глядь, вдруг весь белый стал, глаза стеклянные, и шепчет так, как бы про себя: «Пруссия…» А у самого в сорок первом на Смоленщине стариков его, детей и жену в хате живьем спалили, и перед тем как захлопнуть люк, скомандовал он мертвым голосом, тихо так: «Беглым, огонь». Грех на душу взяли, по половине боекомплекта высадили и ходу. До сих пор перед глазами стоит, а сердце, однако, холодное, отсохло все.

Прага

Уже перед глазами горящие улицы проклятого всеми Берлина, фаустники на каждом шагу, тяжеленные уличные бои с огромными потерями, как вдруг приказ: «Вперед, на Прагу!» И все наши мало-мальски неизмочаленные машины, укомплектовав полностью экипажами, взяв на броню дополнительные баки и десант, развернули на юг и погнали мощным бронированным кулаком по великолепным немецким автобанам с предельной крейсерской скоростью.

Отступающие с боями, потрепанные немецкие части, разглядев катящуюся на них такую махину, в ужасе шарахались по сторонам шоссе, но, уразумев, что они-то нас не интересуют, тут же быстрехонько разворачивались на боевые, а уж что-что, так воевать-то фрицы завсегда умели, и херачили беглым по колонне, по незащищенным бортам, выплескивая с каждым снарядом всю свою ненависть к этим «русиш швайн». А ужас-то ситуации заключался в том, что в приказе жестко было закреплено: «НЕ останавливаться! В бои местного значения НЕ ввязываться, на огонь отвечать только тогда, когда противник мешает выполнению основной задачи, и только ВПЕРЕД, ВПЕРЕД и ВПЕРЕД!!!»

До сих пор в ушах стоит застрявший в шлемофоне матерный вопль горящих, подбитых и БРОШЕННЫХ нами на произвол судьбы ребят, с которыми воевали бок о бок последние страшные месяцы наступления, с которыми повязаны одной братской жизнью на пределе возможностей человеческих, со всеми бедами, радостями и постоянными бытовыми проблемами. Когда твой лучший друг заходится в предсмертном хрипе: «Вовка, б…ь, спаси-и-и!» – а ты от бессилия только в бешенстве в кровь закусываешь губы, глаза застилает красная пелена, в душе закипает и не дает тебе покоя навсегда ТАКАЯ злоба, что судорогой сводит пальцы, а в мыслях только одно: «Вот доберусь до вас, с-суки!» И добрались. Давили гусеницами, размазывали по стенам, рвали на куски прямой наводкой, били, били очередями по мельтешащим впереди, судорожно дергающимся зеленым теням с задранными кверху руками, а все мало, мало, мало… Готов был выскочить из бронированного ящика и рвать, рвать голыми руками. А бились-то они насмерть, знали, что живьем из этого пекла не уйдут, вот и полыхали по новой наши коробки на узких пражских улочках, гибли напоследок войны кореша, но все реже грохали гранаты и стучали зло автоматы, когда штурмовые группы безжалостно добивали остатки фрицев, думаю, что немногим из них повезло, а повезло ли, остаться в живых.

И уж когда, оглохшие от непрерывного боя, полуослепшие от едкого дыма, пооткидывали крышки люков и повылазили на горячую и липкую броню, когда горожане высыпали на поуродованные улицы с цветами и подарками, только глубокая тоска и застрявшее в печенке осознание страшной вины перед ушедшими в никуда друзьями и черная пустота внутри, разъедающая остатки души, накатили на меня. А радость ПОБЕДЫ и новые награды, и скорое возвращение домой, и дикие до безнадежности пьянки – ничто не могло вывести меня из этого сумеречного состояния. И до сих пор, вспоминая последние дни войны, видишь пред глазами обгоревшие и окровавленные лица друзей, и нет тебе прощения, и тонкая игла безысходной тоски так и сидит в твоей душе, как бы ты ни хорохорился в этой новой, тоже не простой жизни. И так, наверное, уже до самой смерти. Так будь же ты ПРОКЛЯТА, эта бойня, и дай бог, чтобы наши дети не повторили страшную участь своих отцов и дедов, да ведь кто от этого застрахован… в этой сучьей жизни.

1973—1978. ВНИИТЭ
Всесоюзный научно-исследовательский институт технической эстетики

Секретарь

Все второй день подряд стоят на ушах. Пыль коромыслом, беготня, ребята в судорогах задувают аэрографом планшеты, а все только потому, что наш «Ролик», то бишь Ролен4040
  Ролен – имя собственное (аббревиатура от «Родился Ленин»).


[Закрыть] Андрианович, директор института, в надежде получения возможных будущих финансовых вливаний уговорил первого секретаря обкома партии осчастливить своим посещением наш новый филиал на Солнечной.

И вот СВЕРШИЛОСЬ! Две черные «Волги» вальяжно подруливают к парадному входу, и в фойе буквально вплывает величественная квадратная глыба бывшего штангиста, а ныне, волею судьбы, полновластного повелителя территории, соизмеримой по масштабам со средним европейским государством. Следом за ним бочком, бочком трусит Ролик, а позади на цырлах семенит вспотевший от торжества момента наш начальник отдела художественного конструирования. Заранее не раз проинструктированная (знаем мы вашу дизайнерскую вольницу) творческая публика усиленно изображает плодотворную и пытливую деятельность в части созидания лучшей в мире бытовой техники на благо всего советского трудового народа. По-отечески так выслушав сбивчивую скороговорку нашего шефа, где концептуальность, изобразительность, функциональность и качество забавно переплелись в какой-то фантастической ахинее, секретарь, по-доброму так, чуть ли не потрепав дружески по плечу, неосторожно обратился к ведущему дизайнеру по имени Рита с вопросом: «Ну что, сдунули, видать, у макаронников-то форму вашей новой электробритвы, а?»

Привыкнув за годы упорной партийной деятельности к благоговейному и поголовному подобострастию и заискиванию осчастливленных его вниманием народных масс, не ожидал он, на что нарвется. Вмиг перевоплотившись во взбешенного каракурта, только что получившего полновесный пинок под задницу, Ритуля, железным голосом четко и подробно осветив процесс создания отечественного образца данного изделия, попутно популярно пояснила на эзоповском языке, что индивидуумам, ни уха ни рыла не секущим в дизайне, совать оное в творческий процесс не хрен! И надо же! Сквозь партийную толстокожесть проникло-таки данное понимание текущего момента. В зловещей тишине за спиной босса судорожно приседал с перекошенной от страха физиономией милейший Ролен Андрианович, наш же прямой начальник, остолбенело выпучивший глаза, мелко-мелко дрожал губами, а чугунное лицо высокопоставленного визитера постепенно наливалось страшным багровым румянцем. Минута тяжко волочилась за минутой, но все-таки врожденное благоразумие вождя возымело верх над гнусными и мелкими для него происками народных масс, и он, враз придав лицу безразличную форму, продефилировал молча промеж кульманов в дальний угол мастерской, на горе притаившегося там конструктора Вовы.

Внезапно начальственные глаза, постепенно выпучиваясь до стандартных размеров очей Надежды Константиновны, впялились в вырванный из «Плейбоя» портрет обнаженной красотки, пришпандоренный кнопками к чертежной доске. «Эт-та еще че?» – вопрос завис в помертвевшем мгновенно воздухе. Пришлось, как Матросов на амбразуру, кинуться на защиту своих подчиненных, и я спонтанно выдал: «Красота женского тела способствует возникновению творческой атмосферы, а изгибы великолепного тела…» – и далее по тексту. Обалденно переводя глаза с предмета обсуждения на меня и обратно, секретарь, постепенно меняя цветовую гамму своего лица на белую, целомудренно так брякнул: «Б-б-бардак! Дурь какая-то!» И тут настал черед тяжелой артиллерии. Коля Лисовец, умница и прекрасный художник, коммунист и прирожденный лидер, довольно популярно объяснил Якову Петровичу, где и у кого на данный период жизнедеятельности данная дурь засела. Громко хлобыстнув дверью, тот пулей вылетел в фойе и, не прихватив с собой Ролена, отчалил, от всей души матерясь, восвояси. Тут уж нас и прорвало…

Визг, писк милых девчат, дружный регот мужской половины отдела, вмиг возникшее предположение о завтрашнем закрытии института и гибели дизайна на Урале и естественное желание обмыть все это скопом завершились марш-броском до ближайшего винного отдела, причем через злополучное фойе, где в позе обреченных на заклание застыли очертания мумифицированных фигур наших боссов.

Ну, не разогнали нас все же. Однако сплоченность коллектива увеличилась враз на порядок, и наша дружба, взаимовыручка и уважение друг к дружке сохранились навсегда, несмотря на сучность времен, всякие там дефолты и прочие богомерзкие деяния непотопляемых слуг народа.

Дерьмовая ситуация

Время тянулось, как сопли на кулак… Шла сдача проекта соседнего отдела. Тема была тухлая, члены комиссии откровенно маялись, руководитель темы что-то бубнил скрипучим голосом, но самое смешное, что заказчика работа вполне устраивала, о чем он дипломатично и заявил председателю комиссии. Тертые дизайнеры, расползаясь по своим отделам, прятали глаза от такой стыдобушки, так как работа-то была сляпана наскоро, компилирована до предела и явно не украшала фасад института технической эстетики.

В гнусном настроении, дотопав до остановки подходящего трамвая, втиснулся в первый вагон, слегка протолкался к середине, мягко отстранив чью-то торчащую в проходе задницу. Пробив абонемент, вытащил из внутреннего кармана дореволюционный томик Пушкина и настроился балдеть от его эпиграмм. Ощутимый пинок коленом под задницу вывел меня из нирваны и вынудил оглянуться. Два орелика в одинаковых дубленках, при мохеровых шарфах и пыжиковых шапках, один чуть повыше, а другой пониже, но ширше меня в плечах и отдающие свежим коньячком, нагло упялились на меня со словами: «Ты че, интеллигент долбаный, толкаешься? Места тебе мало, че ли?» Не вступая в длительную полемику, вежливо извинился и, считая инцидент исчерпанным, вернулся к прерванному процессу. Однако орелики не угомонились и продолжали свое гнусное дело, периодически подпинывая меня сзади. Пришлось пояснить им, что данные действия не доставляют мне особой радости, что вызвало у них взрыв восторженной радости и вопль: «Дак оно еще и разговаривает!» Окружающая среда сосредоточенно пялилась в окна, а здоровые мужики, тупо понурив головы, как бы не замечали возникающей ситуации. Дело пахло керосином, и на ум пришло сразу две мысли: бой в ограниченном пространстве, в присутствии женского пола непредсказуем, а посему нежелателен. А вторая, частенько втолковываемая моим сенсеем, гласила, что главная заповедь каратиста – не вступать в глупые разборки, а лучше изнурить противника бегом и только при полной безнадеге работать на всю балду. И она превалировала.

Протолкавшись к выходу, ощущая всей своей шкурой, что ребяткам невтерпеж апробировать на мне свою силушку, выскочил на остановке «Челюскинцев» из вагона, сразу же обнаружив за спиной веселящуюся парочку. Пустая остановка, болтающаяся на ветру квелая лампочка под жестяным абажуром, забор строящегося дома – не самое удачное место для меня. А ребятки, демонстративно напялив кожаные перчатки, аккуратно прохлопав ребром ладони промеж пальцев, разошлись и двинули ко мне под углом в девяносто градусов… Драный интеллигент-очкарик в мышиного цвета пальтишке и такой же ущербной шляпе обреченно, опустив руки, замер, ожидая закономерной развязки. Парни, весело скалясь, неторопливо сближались, а я боковым зрением старого охотника отслеживал подходящего справа крепыша и мысленно отсчитывал сокращающееся до него расстояние. Оставшиеся пару метров я преодолел мгновенно, вмазав ему йоко гери под коленную чашечку. Отчаянный вопль рухнувшего на карачки ублюдка затормозил верзилу, растерянно приоткрывшего рот и упустившего момент, когда я, крутанувшись вокруг своей оси, влепил уширо маваши прямиком в его правую скулу… Отлетев в сторону и бестолково тряся башкой, он позволил насладиться мне мгновенно возникающим огромным фингалом. Узрев боковым зрением стоящий на остановке трамвай, рванул к нему и, одновременно с закрывающимися дверьми, влетел в полупустой вагон. Мужик на задней площадке, ошарашено таращившийся на меня, только и выдавил фразу: «Ну, ты, парень, даешь!»

Выскочив на следующей остановке, припустил экономной трусцой по трамвайным путям и, через трамвайный парк, вышел на Космонавтов. Шлепнувшись в подошедший троллейбус, не испытывал никакой радости, поскольку на душе было противно, как будто только что вляпался в кучу дерьма…

1974—2008. Дары Шунута

Лопать лесную землянику большой деревянной ложкой из глубокой эмалированной кастрюли!!! «Обалдеть!» Но эта реальность, к сожалению, уже затуманилась временем…

Бадья лесной земляники

В середине августа, когда в лесных массивах Шунутского увала поспевает дикая малина, на лесовозной дороге, идущей вглубь лесосек, бывало не протолкнуться. Колдобины, деревянные стлани, огромадные кюветы – ничто не останавливало осатанелых горожан в их желании заполучить побольше дармовой ягоды. Вот и мы, вшестером, на стареньком «ИЖ-Комби» забирались в самые заповедные уголочки в районе Старика-Камня, знакомые мне еще с босоногого детства. Быстро нахапав ведро малины, решил пробежаться по старым вырубам и осиновым колкам, дабы отследить новые рябчиные выводки, ведь уже через месяц мне снова сюда – пересчитывать ружьем поголовье пернатых. Перебегая промеж дебильного подлеска, споткнулся об гнилой пенек, хлобыстнулся на землю и обалдел! Прямо передо мной высокими, пышными кустиками росла лесная земляника, и казалось, что вся поляна была покрыта красно-розовым ковром крупнющих ягод. Рванув к машине, быстро опростал трехлитровый бидон и, выдав указивку выдвигаться всем гамузом за мной, двинул на клевое место. Моя скрупулезная супруга, пересчитав все ягодки на самом «обликательном» кустике, выдала удивительный результат: четыре подсушенных землянички на самом низу, двенадцать кондиционных ягодин на стебле, пятерка розовых и четыре беленьких цветочка на макушке. Словом, свой бидон я набрал за полтора часа.

Старик-камень

На следующий день мы вновь были на уже знакомом месте. А этот выруб пятилетней давности был огромен и моя команда – жена, дочь и я – до четырех часов набрала бадью с горкой, два бидона и трехлитровую банку! Когда вернулись на свою базу отдыха под Ревдой, вся общественная кухня с дикой завистью задыхалась от запахов кипящего на газовке в огромном эмалированном тазу земляничного варенья, а младшенькая вместе с сестрой объедались земляникой несколько дней. Наши налеты на заповедное место продолжались еще три года, а потом как рукой сняло и все исчезло. Но, покружив по похожим местам, обнаружил неплохой аналог предыдущему Клондайку, и мы несколько лет подряд наведывались туда. Однако подлесок рос, и постепенно ягода уходила в никуда, оставив потрясающей силы воспоминания о богатстве уральских лесов.

Бегая по лесу в последний заход в конце августа, я случайно среди кочкарника обнаружил на старых пеньках и валежинах охапки только что проклюнувшихся опяток. И через пару деньков мы совершили налет в этот заповедник. А опята уже набрали силу, были плотненькими и компактными, сидели дружными кучками, и собирать их было приятно. Отколовшись от всех, мы со старшенькой забрели в березнячок и обомлели от увиденного. Опята росли на стволах и забирались группками аж на три метра вверх! Соорудив каркас из подручных веток в свой абалаковский рюкзак, мы набили его в течение часа, а вал грибов все рос и рос. Соломоново решение нашлось быстро: «Сымай колготки, дочура!»

Когда мы вывалились к машине, толпа захлебнулась от хохота – на огромном распухшем рюкзачине пристроилась растопыренная фигура с откляченным задом и раскоряченными ногами (о ту пору колготки, может, и уступали нынешним в красоте, но растягивались качественно, и внутрь поместилось немало опят)! Почти до трех утра вся наша семья колупалась с этой кучей первосортных грибов, освобождая от пленки и сортируя по размеру. Но до конца сумела продержаться только моя супруга. Заморозили, зажарили и замариновали, заняв всю тару в доме, и, обеспечив себя на пару лет белковым продуктом, успокоились… К сожалению, на следующий год сия халява обломилась. А жаль!