Текст книги "Вопреки всему"

1971—2009. Ме-Ке-Ке

Осень… Ажиотаж овощных заготовок на долгую уральскую зимушку. Вот и повадились мы ездить за дешевой картошечкой на родину нашего алкаша Ельцина. Спетая бригада во главе с начальником лаборатории, последним подсаживающимся на выезде из города в напичканный всяческими техническими прибамбасами КУНГ, судорожно прижимающим к груди запеленутое в старенькую телагру ведро с горячей картошкой, после его командирской команды «Вперед!», поданной в кабину через переговорное устройство, содранное с подводной лодки, устремляется в изведанную даль. Отъезжаем с полсотни километров от столицы, звучит новая вводная: «Бугорок!» – и наш вездеход, тараня мелкие кусты, сворачивает в лес до ближайшего прогала. Мгновенно десантируемая команда, как муравьи, рассыпаясь в разные стороны, профессионально организует комфортную «поляну», то бишь костер с запасом дров, брезентовый полог в виде шикарной скатерти-самобранки с разного рода деликатесными закусками и выносным прожектором, освещающим сие великолепие.

А тем временем на костре, в эмалированном ведре зреет, побулькивая, фирменный продукт нашей конторы – зело борзое варево, основным ингредиентом коего является спирт, в простонародье именуемый витамин «Ш». И вот оно готово, и, судорожно сглатывая набежавшую слюнку, кодла вожделенно пялится на охлаждающееся в луже ведро с божественным напитком по имени «Мокко». Ну а затем – поехали!!! Две бутылки по 0,75 отливаются водителю (чтоб он не захлебнулся от зависти), а остальное, остальное с энтузиазмом потребляется истосковавшимися организмами до упора.

Через пару часов, спотыкаясь и покачиваясь из стороны в сторону и подшучивая друг над дружкой, бригада взбирается в КУНГ и падает замертво до утра. Однако на сей раз не досчитались одного индивидуума – Коли Склюева, балагура и хохмача, испарившегося где-то в окружающем пространстве. После долгих-долгих поисков обнаружился в соседних кустиках стоящим на четырех костях, мотающим кудлатой головой и речитативом повторяющим, как заклинание: «Ме-Ке-Ке! Ме-Ке-Ке! Ме-Ке-КЕ!» Раскачав обездвиженного, с уханьем засандалили его в коробушку, ввалились сами и вскорости богатырским храпом заглушили звук работающего двигателя.

Поутру, осоловелые, но шустрые, быстрехонько загрузили нахапанное, расплатились с аборигенами и отбыли восвояси. Вот тут-то и досталось нашему герою! Перво-наперво начали иезуитски выбивать из него значение его последнего мычания. Но не тут-то было, стойкий оловянный солдатик, бесстыже тараща чистые мальчишеские глаза, никак не мог объяснить смысл сказанного. Он, оказывается, НИЧЕГОШЕНЬКИ не помнил!!! Но само это словосочетание оказалось настолько вкусным и неординарным, что, с удовольствием катая его во рту, порешила команда переименовать «Мокко» в «МЕКЕКЕ»!!! А уж потом, когда «МЕКЕКЕ» приобрело славу фирменного напитка доблестной лаборатории, устраивались конкурсы на лучшее приготовление оного. Уж и изгалялись извращенцы кто как хотел – чего только не совали туда, но пальму первенства завсегда завоевывал КЛАССИЧЕСКИЙ вариант:

1. один литр спирта;

2. один литр воды (варится сироп со 150 граммами сахара);

3. 12 ч. ложек свежемолотого кофе «Мокко», заваренного в 0,8 литра воды, плюс 1 ч. ложка молотого мускатного ореха, по половине ч. ложки молотых корицы и гвоздики, падающих в емкость последними (возможно применение дополнительно любимых специй);

4. п. 3 вливается в сироп и остужается градусов до сорока;

5. затем вливается спирт, и кастрюля плотно закрывается (герметизировать скотчем).

Тонкость одна, не дающая покоя алчущим, – герметично закрытая кастрюля должна томиться в одиночестве цельный месяц, по истечении коего вся твердая фракция, оседая на дно, превращалась в гудроноподобную массу, а жидкость… ЖИДКОСТЬ, приобретшая прозрачный янтарный цвет, наполненная ароматами дивных специй, разлитая в оригинальные емкости, исчезала мухой с праздничных столов, оставляя нетронутыми сосуды с водкой, коньяком и т. д. И так до сих пор! И до тех пор, пока рука держит рюмку, поклялась наша братия быть верной этому чуду! ВОТ ТАК!!!

1965—1970. Институт

Полный абзац

Монотонное блеянье молодящейся «политэкономши» вконец добивает впавших в оцепенение и рефлекторно выводящих в своих конспектах непонятные даже им самим каракули «вечерников». Однако уже подкатывает очередная сессия, и через слипающиеся глаза и ускользающее сознание уставшие за рабочий день трудяги судорожно пытаются осмыслить, но, увы, не перелопатить выданную им и непригодную в обозримом будущем информацию. Витек, классный токарь, потерявший на трудовом фронте пару фаланг указательного пальца на левой руке, то ли в задумчивости, а то ли по причине врожденного паскудства идиотически упялившись в постылое лицо продолжавшей что-то лепить ученой дамы, меланхолически засовывает оставшийся обрубок в левую ноздрю и блаженно замирает в предвкушении… Наступившая через пару минут гробовая тишина враз выдергивает из оцепенения всю аудиторию, и перед студярами предстает во всем великолепии потрясающая картина. Враз оплывшая на стуле «кандидатша» с выпученными глазами незабвенной супруги Ильича, побелевшими от ужаса губами пытающаяся что-то вякнуть, вдруг, в вопле взяв самую высокую ноту, мухой вылетает в коридор. Это Витек, изображавший доселя своей блаженной рожей отличника-первоклассника, шевельнул в носу обрубком. Полный абзац!

Белоголовка

Ритмично поскрипывая стоптанными кожаными башмаками, вдоль кафедры вальяжно прохаживается законченный алкаш, в недалеком прошлом артиллерийский подполковник, а ныне доцент кафедры математики, и пытается безрезультатно вдолбить в наши тупые бошки прописные (но, увы, только для него), элементарные постулаты высшей математики. Но в середине лекции, исподтишка так окинув орлиным оком аудиторию и отметив, что оцепенение группы уже готово перетечь в режим стабильной зимней спячки, неожиданно для всех разражается хорошо поставленным командирским рыком: «Встать! Быстрехонько достать чистые одинарные листочки и записать десяток интегралов! Ишь, разоспались! На решение десять минут!» Тяжкое сопенье вырванных из небытия и торопливо что-то царапающих второкурсников завершается силовым захватом испещренных какими-то загогулинами бумажек.

А через день, на следующей лекции, хищно так окинув орлиным оком притихшую братию, математик торжественно изрекает: «По результатам проведенной контрольной работы, средний балл по вашей группе… два восемьдесят семь!»3838
  2 руб. 87 коп. – цена бутылки «Московской» водки.


[Закрыть] Все радостно регочут, и, по крайней мере на пару часов, работоспособность группы обеспечена. Что и требовалось доказать!

Рюмашка

Безнадежно подперев рукой отяжелевшую от безысходности ситуации голову, наш физик, обреченно наблюдая броуновское движение, почесухой охватившее всю группу, только что похватавшую впопыхах экзаменационные билеты и перетыривающую разнообразной конфигурации «шпоры» по всем столам, ждет, ох, как ждет очередного Александра Матросова, дабы, в конце концов, поставив долгожданный трояк, вымотать из студяры всю душу, вытащив оттель золотые крупицы знаний, дабы удовлетвориться, что его труды были, в принципе, не так уж безрезультатны. Постепенно за дверью начинают кучковаться изначально отличники, а следом всклокоченные и вспотевшие середнячки, ожидая, по давно заведенной в группе традиции, очередного отстрелявшегося страдальца, и не просто так, а… Вот и сейчас, углядев в щелку, что отмаявшийся только что Жигит забирает дрожащей рукой свою зачетку, я, с серебряной рюмочкой водочки в одной руке и, опять же, с серебряной вилочкой, увенчанной пупырчатым соленым огурчиком в другой, жду своего старого друга и…

Во вдруг внезапно воцарившейся звенящей тишине в дверном проеме нарисовалась кряжистая фигура физика… Кто-то ойкнул, а кто-то пискнул, когда, поначалу слегка обалдевший от увиденного педагог, крякнув, взял из моих рук подношение, со вкусом влил в себя содержимое рюмочки и, аппетитно хрустнув огурчиком, величаво продефилировал в туалет. Ржа стояла, я тебе дам! Появившийся вслед Жигит недоуменно вертел башкой, пока захлебывающаяся от хохота толпа втолковывала ему, что к чему! Но уж потом оставшиеся в аудитории студенты как из пулемета повылетали с экзамена, очумело заглядывая в свои чудом похорошевшие зачетки.

А через пару лет после окончания института, на одном из пляжей незабвенного озера Балтым, судьба столкнула меня с физиком. Обнялись, как родные, и признался он, что тогда, очумев от потока наших знаний, мечтал только об одном – хряпнуть бы, что ли, а тут и я! Во ржали!!!

Воздух

Однажды, помогая во время обеденного перерыва уразуметь хитрющую задачку по «термеху», мой шеф, закончивший с красным дипломом Казанский авиационный, поведал свою студенческую байку. А дело было на «военке». Отходняк после вчерашней попойки с подругами из пединститута чтой-то подзатянулся, и вся группа дружно клевала носом под усыпляющее бурчание майора, отлично, по своему боевому опыту и чисто мужицкой солидарности, понимавшего текущее состояние бедолаг. Но уж когда Петюня внаглую всхрапнул, он не выдержал и гаркнул: «Студент <…>, чем снаряжается пневмосистема самолета МИГ-19?» Обалдевший от внезапного пробуждения и тупо упялившийся на преподавателя, инициатор все-таки натренированным ухом уловил прошелестевшую подсказку и, к беспредельной радости паскудников, сиплым голосом и огласил оную: «Спертым воздухом, товарищ майор!» Секундная задержка тишины прервалась дружным реготом наглых глоток, да и сам педагог, утирая слезящиеся глаза и рефлекторно приседая, долго не мог прийти в себя. А Петюня, ныне один из руководителей крупного ОКБ, тащит до сих пор за собой по жизни кликуху «Спертый воздух».

1973—2000. Володя

В девятнадцать в армию-то попал, дураком был полным, уж потом пообтесался, хватанул горюшка на всю балду и отмолотил честно всю войну аж с 22 июня 1941-го и по 9 мая 1945-го. Всякое бывало, и ни о чем не жалею.

В. Нефедов

Нефедов Владимир Иванович.

1920—1988.

Ветеран 2 гвардейской армии.

Кавалер двух орденов Красной звезды, двух орденов Отечественной войны 1 и 2 степени, медалей «За отвагу», «За освобождение Праги», «За взятие Берлина», «За победу над Германией», «За воинскую доблесть», юбилейных медалей Победы в ВОВ, Вооруженных сил СССР и т. д.

Сдавали тему, людей хронически не хватало, вот и прислали из цеха лучшего слесаря на подмогу. Хваткий такой оказался, только очень уж неуправляемый, даже своевольный какой-то. А испытания ответственные, ухо востро держать надо, вот и пришлось его пару раз обуть на ржавые гвозди. Набычился – гордый, но дело наше испытательское быстро освоил. Только на меня иногда этак искоса глазами зыркал. Высоченный черный красавец, лет за пятьдесят, кулачищи как гири и жилистый, иной раз такие сборки без тельфера на рабочий стол поднимал и не крякал даже. А по ту пору в стране стала популярной песня «Фронтовики, наденьте ордена», вот перед 9 Мая и появился он поутру с полным иконостасом. Чего только там не было. Одних орденов четыре штуки, медалей куча, да все награды боевые, а не значки какие-то, которыми ныне, как правило, некоторые «ветераны» увешаны. Сбежалось все инженерье, рты пораскрывали, а шеф наш, Паша, пригласил его на традиционную вечернюю пьянку по случаю праздника Победы, куда вход был только своим. Разговорили его потихоньку и обалдели от рассказанного. Позднее принес он «Боевые листки», «Солдатскую правду» и другие фронтовые газеты, где про его подвиги и геройства все и было написано. И после у меня рука не поднималась на его художества. Усек я, что этот человек ТАКОЕ в жизни совершил, что простить ему можно все, а уж мелочи производственные тем более. Подружились мы с ним в конце концов, и в разговорах один на один раскрылся он передо мною как на духу. Слушал как завороженный и поклялся себе, что все равно когда-либо обнародую ключевые моменты из жизни этого удивительного человека.

Нефедов Владимир Иванович

Начало

Уродился я в обыкновенной рабочей семье, батя вкалывал на заводе, мамка домовничала, ну а мы, братовья с сеструхами, жили простой советской жизнью: октябрята, пионеры… пацаны вечерами стенка на стенку, девки на завалинку – рассусоливать да сплетничать. В тридцать пятом переехали на Уралмаш, устроился учиться в ремеслуху, закончил на слесаря и, немножко поработав на заводе, загремел на срочную. Слава богу, что до войны еще два года было, быстрехонько с меня шелуху поотшибали – саперы они и Африке саперы, cловом, мастаки на все руки. А стояли мы совсем на границе, вот и досталось нам по первое число с самого начала.

Батя у нас хороший был, еще с Финской, драпали мы по-грамотному, немца побьем и снова ходу, да вот не повезло вскоре, окружили ночью и тепленькими повязали. Свезли всех в сарай колхозный и дня три жрать и пить не давали, жара стояла жуткая, духотища, вонь, горло сохнет, у народа потихоньку мозги набекрень поехали. Под вечер отворили ворота и погнали строиться в две шеренги. А вечер прохладненький такой, птички чирикают, тихо. Мимо нас толпой немчура в фуражках пошла, офицера тычут пальцем: «Юде? Коммунист?» – и выводят их. Человек с двадцать навыводили и построили шагах в двадцати, повернувши к нам, а сами в сторонке курят и регочут. Глаз-то у меня зоркий, гляжу, а сбоку присели на корточки два пожилых фрица, пулемет с дырками наладили, да и сидят, покуривают. Один из офицеров оглянулся на них и перчаткой махнул – так, просто. Тут и начали они палить: один ленту правит, а другой из стороны в сторону дулом водит. В общем, кончили всех, пулемет на плечо и ушли, покуривая, а офицера прошлись там и из пистолетов постреляли кто ползал.

Скоро машины подогнали и по счету, по двадцать пять, по пять в ряд, в кузова на колени загнали – и руки у всех за головы. С краю я оказался, слева у кабины, в меня коленкой белобрысый такой фриц уперся, на губной гармошке все пиликает и подпинывает в задницу, весело ему, видать, на борту-то сидеть. Катим, а по нутру-то я заводной шибко, чую, глотку от злобы перехватило, шевельнул правым локтем, а у парня рядом от бешенства аж глаза белые, толкает и он, понял. Только в лес заехали, как саданул я фрицу в харю, только сапоги сверкнули, прыг за борт и деру. Тут еще поскакали, и пальба началась. Заяц так по кустам не шпарил, как я. Справа, слева народ с криком валится, да долетел все же до леса и дале.

Тут и перехлестнулись с Петькой, справный парень такой, только уж шибко в лесу бестолковый. Поперли вместе, а хламу там – море, и жратва в банках, и оружие всякое, и шмотье. Оделись с ним по-дорожному, по ножу хорошему взяли, котомку с харчами да по пистолету для легкости. На второй день чуть не сунулись под нос двум фрицам, проволоку те тащили какую-то, балакали промеж собой, курили, а винтовки-то за плечьми держали. Долгонько за ними смотрели, люди как люди, а одно – фашисты, только не молодые. А, все они суки! Грохнули их втихую, а катушки ихние в воронку от снаряда сунули, засыпали сверху и снова рвать. Так и таились днями по буеракам, а вечерами да ночью шли на восток, на пушки. Освоился Петро, не хуже меня в темноте стал видеть, уже не блевал опосля очередного фрица. А много мы их по ходу порезали, пока шли. Но покуда в кустах отлеживались, чего только он мне не порассказывал, как в армию попал да как до плену докатился.

Вот его рассказ: «Кажный день одно и то же. До петухов вставай, мамке успей помочь управиться, шелудивому кобелю, которому Санька-сосед по пьяни отчекрыжил полхвоста, плескануть вечерочные объедки, да и шасть опять на колхозные поля, стахановец, етить твою мать! А ведь ужо шишнадцать брякнуло, девок по вечерам щупаешь на завалинке, а в прошлый Первомай, опосля Васькиной бражки, тока Верке-соседке сарафан над башкой узлом завязал, выпали откель енные братовья, пришлося дрыном отмахиваться, до сих пор шишки на башке зудят, а ведь угрозили оне, что все едино уханькают, ежели сватов не зашлю, а надо мне… Вот и дунула маманя до сельского писарчука с поллитровкой самогонки, изладил он справку, что уже полных восемнадцать, и замели меня в Красную армию. Обмотки дали да ботинки кирзовые, каши пшенной – ужраться, с утра до вечера: „Встать! Лечь! Коли – отбивай!“, про Маркса политрук рассказывал, портрет казал – борода евонная, как у старика Семеныча с нижней улицы. А старшина наш, Фролыч, тот по нашему саперному делу мастак, учебу проводил, как топором тюкать, да где скобья бить, во умора, ежели я с пеленок энто дело ущучил. А так он мужик-то не злобливый, жалостливый такой, но нашего брата долбил крепко, все пословицу какого-то генерала Суворова поминал и про войну скорую баял. А какая тута война, коли песню нас выучили петь: „Красная армия всех сильней!“ …и допелись! Когда поутру ахнуло и полказармы усвистало к едрене фене, а мы ополоумивши повылетали в одном исподнем – круг все полыхает, политрук по плацу с кишками в горсти ползает, тока Фролыч-то всех согнал в кучу, крикнул, что началось и воевать пора. А сам „Максимку“ за собой тащит, „стариков“ живых всех собрал с ружьями, а „малолеток“ сх оду в отход погнал: „Сопля ишшо!“ Вот и дали мы деру, а тама долго еще енный пулемет торкал, да и заглох, однако. Поутру натакались на капитана с наганом, сурьезный такой, всех построил, пересчитал, у кого ружей не было – дал и окопы копать заставил, да зря все. Закричали вдруг все: „Танки! Танки!“ И опять все дернули, аж до речки, за которой наши пушки палили да танки в кустах потырены и командиры шустро бегают и орут матерно. Разобрали всех по взводам и давай опять заново копать. Раза два немчура на нас ходила, да все без толку, только танки свои пожгли. А под вечер снялись и всю ночь топали, а под назавтра отозвал нас с Коляном лейтенант, дал кобылу с подводой и ящиками с толом, машинку дал, провода и ентот, как его, шнур бикфордовый и показал, как все делать. А дела-то было тьфу! Мосты рвать, как наши все уйдут, и вся немога. А жара – страсть, хлеба по пояс стоят и уже сыпются, а жалко. Вот мы с Николкой и воевали опосля всех, посмотрим, что никого уже нету, и рванем, а сами дале на коне боевом. День на третий зарядили еще один мост, все ждали, поколь последние раненые перебредут, да и закемарили на таком-то пекле. Очухались. Знать, никого: „Ну, че, рванем?“ – „Ага“, – говорю. Крутанули ручку разок, другой – не хочет. И тута слышим – за спиной кто-то в кулак прыснул, гля, а там около двух мотоциклеток три фрица ржут, аж приседают со смеху, показывает один, что, мол, порезали провода, а другой у башки пальцем вертит, мол, дурачье вы долбаное, обидно. Только Колька к винтовке потянулся, рыжий, ну, тот, что в синей линялой майке, как жахнет от живота из махонького такого черного автомата и попал сразу. А меня за микитки и в люльку. Выпимши едут, ржут всю дорогу, лопочут, что, мол, „рус капут“, и снова хаханьки. Довезли до старого колхозного сарая, дали поджопника и дверь захлопнули. Народищу в нем – тьма, ссакой пахнет и все не раненые. Жрать неча, дышать не можно, а в углу дерьма куча, все туда ходят… Ну а дале ты сам все знаешь».

А через две недели вышли мы к речке ночью, ракеты пуляют, туда и оттуда, пождали до утра да по туману и переплыли. Вот только в фильтрационном пункте потерялись, а жаль. Свыклись с ним, железный парень оказался. Муторили меня особисты недолго, как прознали, что слесарем был, да и направили в танкисты, доучиваться прямо на фронте на механика-водителя, и понеслось…

Танкист

Подбили нас в первом же бою под Воронежем, не успел я фрикционами сработать и подставил бочину, дубина. Первая болванка скользом саданула в бронь супротив стрелка. Звону в ушах стояло, страсть, да тут еще он со страху и в штаны навалил. Лето, духотища в коробке, глаза слезятся, вонища! Дергаю рычагами, вертимся, а в триплекс-то хреново видать, не уследили, и вторая попала прямиком под башню. Как я в нижний люк шмыгнул, не помню, помню, что укатился в ближайшую воронку. Тут и грохануло! Башню набок, коробка поначалу в дым, а потом и полыхнуло. После боя нашли меня, оглохшего и пообгорелого. Уволокли в медсанбат, а опосля сразу на переформировку. Вот только экипаж жалко…

Снайпер-1

После медсанбата поступил в школу снайперов. Капитан Калинин, учил который, огонь и воду прошел, кучу фрицев на тот свет отправил, да вот поранили его в руку – оттого и в учебку попал. Гонял нас по-страшному, все в башку вбивал, что, мол, cам хоть в говне валяйся, а винтовочку-то свою, как девку любимую, чистенькую к себе прижимай, шинелкой прикрывай, а уж она-то тебя завсегда спасет за это. Премудрости всяческие, одна хитрей другой рассказывал: и как схорониться, и как терпеть долго, как глаза чтоб не слезились и как снайпера ихнего расчухать. А фрицы мастаки были в этом деле, на своей шкуре вскорости понял, когда заприметил он меня и всадил подряд две пули: одну в котомку, а другая прямиком у виска свистанула. А из всей нашей команды через пару месяцев только трое и остались. Зато насобачился я здорово, жизнь быстро научила, и пошел зарубки на прикладе резать, по одной на каждого фрица, а на офицеров крестики. А лежать приходилось подолгу, шевелиться-то нельзя, а ссать хочется, вот и пристраиваешь сразу фляжку у раскрытой ширинки, чтоб сподручней прудить. Зато фриц смелеть начинает, из окопов выглядывает, перебежки устраивает, вот во время перебежки и наловчился их снимать, глядь, кувыркнулся, да замираешь после этого, выжидаешь подолгу, чтобы не ущучили. Ну, вот когда на третий десяток их перевалило и удалось мне по биноклю ихнему точнехонько попасть, обозлились гады и накрыли меня минометом. Долго садили и все рядом, вот и досталось мне осколком в спину. Отстрелялся…