Текст книги "Вопреки всему"

1981—2006. Стас

«Во метет! – пробормотал невнятно Стас, откусывая кусок дратвы от чиненых-перечиненых стареньких бродней. – Ежели так пойдет, то сидеть нам с тобой дня два как минимум». А ситуация эта меня никак не устраивала, так как конец отпуска уже приближался, а душа еще не насытилась теми положительными эмоциями, коих хватает на полгода при одном только воспоминании о захватывающей охоте на пушного зверя в заповедных Стасовых охотничьих угодьях.

А набегались здесь уже прилично, белки было много, соболюшка попадался частенько, а один старый кот увел нас с собаками аж за двадцать пять километров от избушки, и пришлось коротать ночь на трескучем морозе, рядом с огромной елкой, на которую и загнали его наши собаки. Вечером взять его по темноте не удалось, а поутру выяснилось, что, обманув собак, сумел он перемахнуть огромное расстояние до соседней сосны и уйти верхами черт знает куда. Пришлось несолоно хлебавши кандыбать обратно к избе по извилистой ленте заснеженной реки. Собаки крутились где-то поблизости, идти было тяжеловато, и, проходя мимо очередного притока, Стас промолвил: «Да бог с ним, с этим капканом, что стоит на притоке, опосля проверю его уже лыжами», и только прошли мимо, как где-то позади раздался жалобный, на одной тонкой ноте, собачий визг. «Вот сволочь! – в сердцах охнул Стас, – ведь капкан-то с подтягом, вот и попался наконец-то этот сучий потрох, давай, поворачивай, Тимоха, пойдем вызволять этого засранца!»

Повертев по сторонам своей башкой, я обнаружил отсутствие самого шустрого и блудливого кобелька Митьки, отличавшегося мгновенной реакцией и изобретательностью при проведении очередных гнусных акций. Пришлось брести по глубокому снегу метров триста до бедного прохвоста. А капкан-то стоял по-хитрому, при прикосновении к наживке срабатывало незатейливое устройство и вздергивало попавшегося соболя высоко вверх под прикрытие густых пихтовых ветвей, скрывающих жертву от поползновений охочих до халявы ворон и сорок.

Комичная картина предстала перед нами – Митяня, обычно удачно выдергивающий запашистый кусочек мяса, на сей раз окарался, и мелкий капканчик первого номера успел уцепить его за нижнюю губу, а согнутый, как тетива у лука, гибкий ствол вздернул бедолагу вверх, поставив на задние лапы. Увидев подходящего хозяина, мелкий паскудник перестал выть и, кося глазом, задергал в воздухе передними лапами, отлично понимая, что очередное гадство заканчивается для него весьма печально. Стас не спеша выбирал подходящий для экзекуции инструмент: «Нет! Этим дрыном я тебе хребтину перебью, а этот шибко тонок. Во! В самый раз!» И с этими словами, отстегнув капкан и взяв паршивца за шкварник, с энтузиазмом отхлестал его по горбине. Отпущенный на волю, Митька наддал ходу, и вскоре вдалеке быстро растворилась его темная фигурка. «Да, – вздохнул Стас, – нам еще пехать да пыхать, а этот… уже наверняка в своей любимой норе зализывает боевые раны».

Когда в сумерках добрели до избы, из дыры в снегу высунулась радостная Митькина рожа и с восторгом оповестила окружающую среду о нашем возвращении. Ну а к вечеру началась пурга, вот и сидим взаперти, предаваясь воспоминаниям. А вспомнить есть что, ведь не далее как четвертого дня мои длинные ходули во сне столкнули подсыхающее сиденье от «Бурана» на раскаленную печку. Благо что умудрились вовремя проснуться и, высадив лбами двери, вылетели на четвереньках на трескучий мороз в одном исподнем, матерясь и выплевывая из легких сладковатую, коричневую фенольную копоть. Несмотря на неоднократные проветривания, до сих пор в избе висит это приторное амбре, которое не может перебить чудный запах свежих оладушек, а сиденье украсилось очаровательной дырищей прямиком под задницей потенциального наездника. Потягивая из огромной кружки горячий чаек на чаге и уминая оладьи, Стас поведал пару неизвестных мне историй.

Белый бобр
(рассказ Стаса)

Привезенные нами из Шали бобры быстренько расселились по Черной и ушли вверх по притокам. Так как первые годы их никто не беспокоил, они плодились и размножались, строили плотины, заготавливали осинник и постепенно перестали обращать на нас с Валерой внимание. Занятно было наблюдать за ними в их реальной жизни, удивляясь работоспособности и искусству созидания.

Однажды, проплывая по речке между Устьем-Меж и газочуркой, узрел я чудо природы – на берегу сидел абсолютно белый бобр, никак не отреагировавший на мое появление, и перегрызал со вкусом очередную осинку. Совершенно обалдевший от увиденного, на очередном сеансе радиосвязи передал эту новость в госпромхоз. А ровняком через неделю до меня добрался научный сотрудник из НИИ охоты, поведавший мне, что в природе на текущий период зарегистрирована только ОДНА аналогичная особь, да и то в далекой Канаде, так что поимка данного индивида есть научный подвиг во благо Отечества! Вот мы и геройствовали дней десять, расставляя хитроумные западни, привезенные из Новосибирска, в ареале обитания «инопланетянина», да все без толку – он как сквозь землю провалился. Уезжая, ученый подарил мне одну из западенок, так, на всякий случай, и изумлению моему не было предела, когда через пару дней я узрел это чудо, даже не покрасневшее при моем появлении, на прежнем месте, привычно и безмятежно жующим осиновый прутик. Ловушка была тотчас же водружена на «выползе»6262
  Выполз – дорожка от бобровой хаты.


[Закрыть], и на следующий день в ней уже ворочался ужасно возмущенный этим виновник торжества!

Ослепленный своим служением благому делу, я совершил беспросветную глупость – бездумно выхватил его из плена, мгновенно пожалев о содеянном. Плотное мускулистое тело, продемонстрировав совершенно неведомый боевой прием, сумело мгновенно перевернуться в моих руках башкой вниз, при этом упираясь всеми лапами в мое брюхо, отталкиваясь и паскудно пыхтя. Бог мой! – дошло до меня. Ведь его железные зубы оказались как раз напротив ЭТОГО… ну, сам понимаешь, и их разделяла только тонюсенькая ткань тренировочного костюма! Лишаться ЭТОГО, даже для торжества отечественной науки, мне смертельно не хотелось, и я, резко отпрянув назад своей натренированной задницей, несколько ослабил хватку. Тимоха, тебя когда-нибудь лупили по харе совковой лопатой? То-то! Этот подлец, мгновенно оттянув свой мощный мускулистый хвост, резко, как Кассиус Клей, долбанул меня по роже! В глазах почернело, из разбитых губ брызнула кровь, завертелись какие-то красно-зеленые огоньки, и, резко шлепнувшись на землю, я выпустил противника из рук. Но бескорыстное чувство служения родной науке тотчас же бросило мое тело вслед за улепетывающим беглецом. Практически одновременно мы плюхнулись в воду, и я вновь ухватил его мертвой хваткой. Но не тут-то было, он, вновь оказавшись в родной стихии и не оставив мне ни единого шанса, еще раз огрев меня хвостом, рванул одному ему ведомым маршрутом.

Слышал бы ты тот идиотский смех, который неожиданно поразил меня, когда, сидя на берегу, я ржал, утирая кровь, слюну и сопли! Поделом тебе, дубина, подумал я, не суйся никогда туда, куда тебя не просят! А через недельку обнаружил этого героя на том же самом месте, радостно грызущим любимую веточку и с откровенным паскудством в маленьких глазках разглядывающим мою изумленную физиономию. Я, конфузливо отвернувшись, предпочел молча проплыть место моего позора и уже более никогда не встречал своего поединщика. Скорее всего, зимой офицеры-браконьеры из зоны, прочесав речку до самых моих границ, сумели выловить и этого бедолагу. А жаль…

Нахал
(рассказ Стаса)

Привычка бегать по тайге без ружья, когда не надо было что-либо добывать, сформировалась за годы моего отшельничества. Да и чего было бояться – оседлым зверям я уже успел примелькаться, старый мишка, который являлся смотрящим в моем районе, давно перестал реагировать, как и я на него, временами «когтя», то есть подновляя свои метки на деревьях, вставая на задние лапы и скребя своими когтищами кору, мол, знай наших, здеся я хозяин, и попробуй-ка «закогтить» выше меня – слабо вам…

Так и жили, мирно, тихо, до тех пор, пока я не обнаружил новые поскребы, гораздо выше прежних. А это означало, что появился более сильный зверь, заявивший претензии на эту территорию и недвусмысленно рекомендовавший прежнему хозяину срочно покинуть захваченную местность. Паритет был нарушен, пришлось таскать при себе карабин, а то, не ровен час, нарвешься неожиданно на огромного хозяина тайги.

Однажды, уже возвращаясь к избе, я все-таки случайно столкнулся с ним. Благо ветер был на меня, в тайге было шумно от ветра, и я сумел разглядеть это «страшилище». Небольшой и какой-то весь задумчивый мишутка шустро семенил на трех лапах, а четвертой… четвертой крепко прижимал к себе здоровенную колоду! Добравшись до очередной метки, он быстренько прислонил ее к стволу, мгновенно забрался на нее и, встав на дыбки, с величайшим энтузиазмом изобразил «страшные» поскребы поверх прежних. Затем, как-то по-деловому примастырив под мышку свой инструмент, двинул дальше с умным видом, торопясь уведомить прежнего хозяина о своем присутствии. Как я не уписался от увиденного, я не знаю, помню только, что смертельно закусил рукав старенькой телогрейки, дабы своим ржанием не усугубить обстановку.

Старый мишка смылся от греха подальше, нахал время от времени подновлял следы своего пребывания, я забросил на нары ствол, и все встало на свои места. Нахал постепенно привык ко мне, но все-таки старался пореже попадаться мне на глаза. Вот так мы и жили.

1983—2004. Змей

Сладкая полудрема, в которую плавно перетек фантазийный детский сон, донельзя наполненный, как всегда, многослойным винегретом из Гекльберри Финна, Гавроша, Данилы-мастера и Павки Корчагина, внезапно растаяла в полумраке деревенской горницы, разбуженная слабым побрякиванием полутораведерной бадьи, в которой добрейшая бабка Луша начала замешивать теплую баланду для своей многочисленной и ненасытной скотины.

Бабка Луша

«Дубина! Проспал!» – а ведь так толково вчерась подготовился к предстоящей охоте, тщательно протерев вехоточкой, пропитанной солидолом, старенькую одностволку, вытащив в сенки теткины резиновые сапоги и штопаную телогрейку, в карман которой засунул заранее главную ценность – аж цельных пять штук металлических патронов 32 калибра, любовно снаряженных черным порохом, пыжами, нарубленными из старого валенка, и самокатной дробью, раскатанной собственноручно промеж двух сковородок. Суматошно шлепая босыми пятками по крашеному полу, мухой вылетаю в сени, пребольно при этом шарахнувшись об низкую притолоку.

Уже светает, где-то на нижней улице слабо побрехивают пустолайки, а соседский петух, задира и голодранец, равно как и хозяин, словно с перепою, безуспешно пытается прочистить свою глотку хриплым кукареканьем. Байковые лыжные штанцы и старенький свитерок уже на мне, восьмиклинная «москвичка», моя тайная гордость, с пипочкой наверху, уже нахлобучена на макушку, ноги в теплых шерстяных носках всунуты в сапоги, ружьецо в руки – и айда на улицу. За Угольной горой небо уже светлеет, кое-где в избах позажигали лампы, и слабо потянуло щемящим душу утренним дымком затапливаемых печек. Едва не растянувшись на вчерашней коровьей лепехе, наддаю ходу, чтобы поскорее проскочить по старой демидовской плотине на ту сторону речки Ревды, любимой всей сельской пацанвой за изобилие раков и склизких налимов, которых обычно безжалостно кололи трезубыми вилками, переворачивая придонные каменья, и где в бучиле за плотиной в пенистых струях жадно хапала на муху серебристая щеглея.

Мне четырнадцать. И вот уже цельный год, как я охотничаю самостоятельно в этих заповедных бажовских лесах. А началось все с того, что сосед дядя Коля, тракторист, заядлый кротолов и браконьер, прихватил как-то лопоухого городского огольца, сосланного на все лето в староверский Мариинск под надзор любящей тетушки, днями хороводившего с местной голопузой шпаной по соседским огородам и колхозным гороховым полям, на настоящую взрослую охоту. А это не то что ходить с сеструхой по ягоды и грибы в ближайший лесочек, это настоящая, по тем временам еще цельная, непорубанная уральская тайга. Лесистые увалы, распадки, заросшие шипигой, малиной да смородиной, покосы вдоль хрустальных ручейков, где по уловам таились стремительно-серебристые хариузя, щемящее душу густое гудение мохнатых шмелей, неумолчный гам многочисленных пичуг впитала в себя на всю оставшуюся жизнь неизбалованная житейскими радостями безотцовская детская душа.

Простые и вечные как мир прикладные промысловые истины – как запалить в дождь костерок, быстренько стяпать горящую до утра нодью, сварганить непромокаемый шалашик, выдернуть на муху сторожкого хариуса, аккуратно, чтоб не прищемило пакли, навострить проволочный кротовый капканчик и правильно пропищать в самодельную пикульку подманку на рябца – все это намертво впечаталось в цепкую детскую память. А долгие вечера в потаенной избушке на Медяковке, когда после скоблежки кротовьих шкурок и позднего сытного ужина, валяясь на узких нарах, жадно выслушивал завораживающие душу смешные и страшные охотничьи россказни про хитрых лисиц, ушлых волков, простодушных рябчиков и степенных, но ужас до чего увертливых глухарей и умнейших мишек… Навсегда он вбил в мою башку старую охотницкую истину: «НИКОГДА не стреляй мишку без нужды али для забавы какой – человек потому што он в медвежьей шкуре!» И эту истину я пронес через всю свою жизнь, хотя можно было навалять, беспроблемно, этих мишань херову кучу! Вот почему я нутром ненавижу такую модную сейчас «трофейную охоту», когда издалека, комфортно и абсолютно безнаказанно лупят медведей, слонов, тигров и прочую божью тварь.

Тогда-то я и услыхал впервые байку о том, что, оказывается, не врал дедушка Бажов в своих сказах о Великом Полозе, а правда, что тут до сих пор, где-то промеж Шемахой, Шунутом и Полдневой, живет огромный золотой змей. Вот только не каждому дается его узреть, однако молва людская нет-нет да и донесет весть о том, что кто-то, где-то опять же на него натыкался. Мысли о Змее, как и рассказы охотоведа, прошедшего весь север Урала, отца моего друга Пашки, племяша знаменитого по тем временам уральского писателя Олега Корякова, с которым зимой приходилось несколько раз сигать с крыши сарайки в огромный сугроб у них в саду, о запрятанной где-то на дальних северах Золотой бабе, тревожили мою душу, заставляя фантазировать и вздрагивать во сне, суча ногами в нереальном мире грез и геройских похождений. Все эти витания в облаках вмиг улетучились одномоментно с нелепым падением фантазера в старую придорожную колдобину, до краев наполненную коричневой навозной жижей. «Во раззява! Опять размечтался на ровном месте, а ведь ты уже давненько шастаешь по утреннему лесу!»

Сторожкая тишина заповедных боров, клочья тумана по распадкам, роса не только на траве, но и на ажурных кружевах паутины, в которую умудрился вляпаться с разбегу только что. До чего же вкусна эта утрешняя перезревающая августовская малина, а вот чуток попозже, когда солнышко попригревает землю, в нос шибанет терпким запахом свежесметанного сена, аккуратно упакованного в небольшие стожки, там и сям разбросанные по колким покосам, да порадуют глаз огромные гроздья неестественно яркой рябины – благодать! День-то будет скорее всего не охотницкий, слишком уж яркое солнышко да на ослепительно-синем небушке белые-пребелые облака. Ни ветерка, трава уже просохла и отчетливо, предательски шелестит под ногами, время от времени похрустывают под сапогом сухие веточки, а ноги несут меня все дальше и дальше, в верховья речки Далеки, вдоль которой частенько попадаются шустро перепархивающие рябчиные выводки. Самодельный манок, прилипший к пересохшим от азарта губам, выводит незатейливую трель: «Фью-ю-ю, фью-ю-ю, фить-ти-ти-тю!» А вот и ответный посвист, перехлопывание крыльев перелетающих с дерева на дерево молодых, а оттого глупых рябчат, звонкий хлопок выстрела с клубом горько пахнувшего дыма, перезарядка – и еще разок, тепло только что затолканной за пазуху первой добычи, ну, пора и отдохнуть. Лежу, привалившись спиной к упругой молодой березке, лениво пережевывая горбуху деревенского хлеба, любовно завернутую в чистую тряпицу, подталкивая сухой соломинкой божью коровку, карабкающуюся по моей коленке, вдыхаю медвяной аромат молодого сена и еще чего-то, чему и названья-то не придумаешь, – беззаботное чистое детство, где и горе-то не горе, а так, где обиды мгновенно сменяются искренней радостью, пахнет парным молочком и свеженькими шанежками с картошкой.

Куда только все это вскорости запропастилось… Зашелестев крыльями календаря, полетели неотвратимо годы, сотни и тысячи километров тайги и горных дорог полегли под мои сапоги, старенькая одностволка сменилась мощным довоенным «Зауэром», детские мечты и фантазии подернулись дымкой лет, а кое-где и подзасыпались пеплом, однако нет-нет да и всплывет в памяти то светлое, но, увы, неповторимое время. Время, которое неожиданно напомнило о себе в семьдесят пятом году, ошеломившем меня рассказом моей мамы, донельзя рациональной и приземленной, прошедшей суровую школу опера уголовного розыска, до старости лет сохранившей верность коммунистическим идеалам и уж никак не склонной приукрашивать и тем более привирать о произошедшем с ней. А случилось так…

Отдыхая на, как принято сейчас говорить, исторической родине, порешила она спозаранку сбегать на Угольную гору по землянику. Выросшая в деревне, лишенная всяческих предрассудков и очень решительная женщина, присев за очередной ягодкой, внезапно оцепенела от ужаса. Впереди, метрах в пяти, промеж двух кочек медленно текло, чуть заметно изгибаясь и издавая негромкое пришлепывание, желтое, с темными пятнами, и огромное, с телеграфный столб толщиной, чешуистое змеиное тело. Текло оно, как показалось ей, бесконечно, постепенно утончаясь, и, в конце концов, слегка вильнув заостренным кончиком, окончательно растворилось в траве. Стряхнув с себя это наваждение, уронив корзинку с рассыпавшейся ягодой, дунула она на подкашивающихся от неодолимого страха ногах вниз, через кочкарник и коряжины, в сторону дома. Деревенским мама так ничего и не рассказала, боялась, что засмеют, а вот мне сразу же по приезде в город позвонила и попросила срочно подъехать, дабы поделиться информацией об увиденном. Сидя за бутылочкой сухого винца, мы еще раз воспроизвели подробно все произошедшее с ней и не нашли ответа. Не раз глядевшая смерти в глаза, награжденная медалью «За отвагу», мама даже по прошествии довольно-таки длительного времени с дрожью в голосе все повторяла и повторяла свой рассказ.

Засев на следующий день в Белинке, проштудировал ВСЮ информацию о крупных змеях, и о полозах в частности, и вот что надыбал: оказалось, что ареал обитания ПОЛОЗОВ не простирается севернее границы Казахстана с Россией, да и размерами-то они гораздо меньше увиденного мамой. Вот теперь думай и гадай, прав али нет был добрый дедушка Бажов в своих байках о Золотом змее.

P.S. С тех пор каждый раз, отправляясь поутру на охоту из родного села, завсегда старался держать свой путь прямиком через саму Угольную гору в надежде на встречу с Великим Полозом, но, увы… Знать, не дано.

1984—2003. Оборотень

Снег, снег, снег… Неестественно белый, пушистый, он в одночасье накрыл огромным одеялом весь север Свердловской области. А до этого стояли лютые холода, голая земля покрякивала, промерзая, и все таежное зверье чувствовало себя как-то неуютно в этом чернолесье.

Второй день сидим в штабной избе зековской зоны Сарьянка, ждем обещанную дрезину, дабы отбыть в заброшенный поселок Восточный, где лесоразработки давно закончились, но «ус»6363
  Ус – боковое ответвление узкоколейного полотна.


[Закрыть] удалые вояки не сняли, так как охота в тех угодьях уж больно завлекательна. Наша же задача сугубо утилитарна – старый друг Стас решил освоить верховья речки Икса, и мы сподвиглись помочь ему в строительстве охотничьей избушки. Обычное российское раздолбайство затянуло эту затею до середины ноября, и вот мы, нагруженные всяческим необходимым для этого барахлом, уже трясемся по раздрыбанной узкоколейке в компании двух развеселых сержантов, коим была дана командирская указивка – доставить нас в целости и сохранности в пункт назначения.

Договорившись о времени возвращения, тепло прощаемся с ребятами, отлив им пол-литра спиртяги. Нас трое: сам Стас, охотник-промысловик, Володя Чудинов, стендовик, почетный охотник, хохмач и умелец на все руки, и я, ваш покорный слуга. В компании с нами верный Володин Соболь, увешанный собачьими медалями всяческого достоинства, и две рабочие Стасовы лайки – Белка и Дик. Складирование и сортировка привезенного хлама, пиратский набег на полуразрушенные избы поселка, увенчавшиеся добычей всей печной атрибутики, даже чугунной трубы, короткий отдых и начало трудовой вахты. Перво-наперво было найдено укромное местечко в изгибе реки, место потайное и удобное, расположенное километрах в пятнадцати от поселка, затем дружная переноска всего скарба за несколько заходов, строительство жилого навеса, заготовка дров и начало самой пахоты по возведению таежного небоскреба аж в шесть рядов. Работенка тяжелая, деревья рубили вдали от стройки, дружно волокли на расчищенное место, раскапывали и сушили мох, заготавливали жерди под потолок и нары и т. д.

Дрезина

Когда стал прорисовываться рубленный в лапу остов избы, вдруг вспомнили, что мы, оказывается, в тайге и почему-то еще ни разу не поохотились, а посему делаем себе передых с посещением окружающих нас угодий. Сказано – сделано, и поутру уже топчем снег в нескольких километрах от базы. Белки было много, собаки работали непрерывно, а вот собольи следки попадались редковато, да и то свежих не прослеживалось. Мы с Володей и Соболем ушли вверх по реке, а Стас с собаками вышел на выруба с задачей пересчитать и проанализировать все соболиные переходы. К середине дня Соболь повел себя как-то по-странному, вместо широких, так свойственных ему кругов, он начал крутиться возле нас, а затем просто перестал работать и ходил за нами веревочкой. Встретившись со Стасом вечером у избы, узнаем, что Дик, судя по всему, подсек лосиный след и ушел за зверем, а вот Белка опарафинилась: стыдливо вильнув в сторону, вдруг резво рванула в сторону избы, где и была сурово наказана прутиком за такую самодеятельность. Однако Дик на следующий день не вернулся, и мы со Стасом пошли прочесывать тайгу в районе предыдущей охоты. Специфичный сигнальный посвист я услыхал часов в двенадцать. Выйдя на поляну, увидел Стаса с непокрытой головой и в согбенной позе – вся поляна была истоптана, и среди клочьев шерсти и капелек крови, окромя Диковых следов, были видны невероятных размеров волчьи, уходящие затем в ближайшее болото. Дик погиб, по всей вероятности, очень быстро, уж больно неравны были силы. Теперь стало понятно поведение остальных собак – тяжелый волчий дух, долетавший до них, лишал их воли, заставляя прижиматься к людям, искать у них надежную защиту. Потеря рабочего пса – тяжелая потеря, да и кто даст гарантию, что и следующую собаку этот волчара не «подберет», ведь для волка собака – лакомая добыча, и дальние родственные связи здесь не играют никакой роли. После короткого совещания решили на следующий день попытаться подловить разбойника. Рано утром двинулись в район предполагаемой засады. Неподалеку от болота, куда уходил волчий след, и лесного мыска, прямо на вырубах, стояла купа березок, где я и занял огневую позицию, упакованный во все белое, пропитанный пихтовым духом, сжимая в руках запеленутый в бинты мосинский карабин. Стас залег метрах в двухстах правее, за старой узкоколейной насыпью. Ветерок был удачный, он слабо дул прямо в лицо со стороны болота. Через час появился Володя с собаками на коротких поводках и, изредка похлестывая их прутиком, медленно продефилировал между нами и болотом, закручивая петлю обратно к избушке. Вскоре повизгивающие собаки и их экзекутор исчезли в отдалении, и потекли часы ожидания, когда готовность к мгновенному выстрелу борется с накапливающейся усталостью неподвижно замершего тела и только голова незаметно, медленно-медленно движется влево и вправо, отслеживая лежащее перед ней безмолвное белое пространство.

Прошло часов пять, мороз уже забрался во все складки тщательно подогнанной одежонки, когда сзади раздался специфичный Стасов посвист. Разминая затекшие члены, медленно двигаюсь к нему, заранее ощущая какую-то пакость. Сидя на корточках в небольших кустиках метрах в ста двадцати от моей засады, Стас молча показал мне на снег. Волк, незаметно просочившись между нами, уселся прямо за моей спиной, и могу себе представить, как он в душе издевался, наблюдая, как я изображал из себя Великого Охотника. Сидел он долго, даже в одном месте снежок подтаял под тяжелым волчьим задом, затем так же тихо удалился восвояси. Глупость и гнусность ситуации, в коей я оказался, лишили дара речи, и всю дорогу до избушки брел молча, в глубине души кляня себя за тупоумие и самолюбование. В последующие пять дней, что оставались нам в тайге, волк больше не объявлялся, да и снег шел все это время беспрерывно.

Распрощавшись со Стасом, выбираемся в Восточный, где нас ожидает нечаянная радость: узкоколейка покрыта полуметровым слоем снега, и никакой дрезины в поле зрения не прослеживается. Ранним утром следующего дня начинаем топтать лыжами двадцатикилометровую тропу прямо поверх шпал к разъезду с главным путем. В надвигающихся сумерках выбираемся к долгожданной путейской будке с доисторическим телефоном внутри. Покрутив рукоятку и преодолев треск разрядов в трубке, узнаю у дежурного по зоне, что дрезина в ремонте и нам необходимо дожидаться «съема»6464
  Съем – ж/д состав, доставляющий заключенных из рабочей зоны в жилую.


[Закрыть], тем более что он уже в пути. В кромешной тьме, где-то далеко вдали, появился тусклый глаз тепловозика, подтвердившего свое наличие простуженным гудком. Очерчивая фонариком в воздухе круг, бреду навстречу тормозящему составу, от которого к нам уже бегут приготовившиеся к бою два солдата и офицер. Короткое знакомство, выяснение кое-каких подробностей, и солдатики, подхватив наш груз, уже бегут вместе с нами к последнему вагону с расконвоированными зеками. Радостный свист и трехэтажный мат были ответом на наше подселение к этой братии. Тут же в зубах у не курившего уже неделю Володи оказался чинарик, а через пару минут две закопченные кружки с горячим чифиром были буквально всунуты нам в руки. Задушевные разговоры, анекдоты и просто треп неожиданно прервались остановкой у пустынной платформы, на которой приплясывал закоченевший на морозе офицерик. Мгновенная разгрузка, молчаливое перетаскивание барахла парочкой безропотных солдат, и вот мы уже в узкой офицерской столовке. Бог ты мой! И чего же только не было на столе: копченая медвежатина, тушеная лосятина, жареная рысятина вперемешку с соленьями, вареньями и бутылками водки, истекающая слезой стерлядочка, слабопросоленная нельма и пышущая паром горячая картошка! Взятые в плен подполковником и двумя капитанами, замполитом и начальником штаба, мы сразу же сдались на милость победителей. Обалдевшие в своей глуши от отсутствия общения с внешним миром, хозяева принялись за нас творчески и крайне серьезно. Моей в принципе-то мало пьющей натуре был нанесен сокрушительный удар, закрепленный появлением старого долговязого старшины с закопченным чайником в руках. Радостный и уже нетвердо держащийся на ногах подполковник громогласно объявил, что, мол, ни один зек во вверенной ему зоне не может сравниться в изготовлении чифира с данным защитником Родины, а посему необходимо срочно врезать по кружечке сего напитка. Яростно молотящее сердце, подскочившее к самой глотке, было результатом проведенного эксперимента. Чудом вырвавшиеся живыми из этих дружеских объятий, мы еще долго-долго вспоминали гостеприимство хлебосольных хозяев с дрожью во всем теле.

А в январе на несколько дней появился Стас и за рюмочкой чая рассказал продолжение волчьей истории. «Ты, конечно, помнишь старую насыпь у болотца? Так вот, бреду я под вечер, страшно уставший, к своей избушке. Легкий снежок – прямо в лицо, и единственное желание – поскорее добраться домой, поближе к печке. И тут я увидел ЕГО. Понуро опустив огромную голову, ОН тяжело шел от болота к недалекому лесу поперек моего хода, метрах в ста пятидесяти. Почуять меня он не мог – ветер от него, а я стоял как вкопанный. «Белочка» была уже у меня в руках, а в патроннике сидел спортивный патрон из подаренной тобой «спецзаказовской» пачки. Шел ОН боком, виден был весь как на ладони, и я смог спокойно его выцелить.

Такого волчару видел впервые, ОН шел, не доставая брюхом до снега, и я осторожно потянул за спуск. Щелчок осечки… Перезарядка на новый патрон. По новой осечка… Третий – осечка! И на глазах у меня ОН медленно исчезает в подлеске, а затем полностью растворяется в лесу. Достав патрон, вижу четкий след от ударника, переворачиваю его на сто восемьдесят градусов и вставляю обратно в патронник. Никакой обиды, расстройства от неудачи, только глубокое удивление – ведь моя «Белка» еще ни разу не давала осечки, да еще и на таком патроне. Подходя к избушке, увидел на березах приготовившихся нырять в снег косачей, выцелил нижнего: выстрел «негодным» патроном – и косач летит комом вниз. Вот и думай, однако. Уже в Сарьянке, поджидая попутку, разговорился с одним из местных охотников. Оказывается, все промысловики знали этого волка, да и кличку ему дали – ОБОРОТЕНЬ. Сколько ни делали на него засад, облав, сколько ни ставили на него капканов и волчьих ям, как ни хитрили с отравленными приманками, ничего не выходило. ОН методично посещал различные охотничьи угодья, мигрируя с севера на юг и обратно километров двести, не забывая каждый раз прихватывать по одной-две собаки».

Сезон у Стаса не сложился, соболя было мало, видать, основной ход его лежал где-то в стороне. Вот и пришлось ему вернуться на свою старую фазенду в верховьях речки Черной. Так что о дальнейшей судьбе ОБОРОТНЯ ничего не известно. А «спецзаказовские» патроны и «Белка» с тех пор ни разу не дали осечки.