Читать книгу "Право Рима. Марк Флавий"

Геркулий зашёл в свой дом. Мысли о предстоящем восхождении на императорский престол не давали ему покоя, чтобы себя успокоить он выпил немного вина и прилёг на диван. Закинув руки за голову, он стал размышлять о своей жизни. Почти двадцать пять лет назад его старый друг император Диоклетиан сделал его своим цезарем, и поручил усмирить разбойников багаудов в Галлии, которые за последние пять лет стали настоящим бедствием для римлян. Они грабили деревни, опустошали поля, даже пытались штурмовать города. Они действовали маленькими отрядами на больших территориях и поэтому были неуловимы. Тогда Геркулий запросил у Диоклетиана неограниченные полномочия, и получил их. Целый год он упорно уничтожал разбойников, многих при этом захватил в плен, и постепенно всех усмирил, разбив их в сражении и применив тактику выжженной земли. Диоклетиан оценил его действия, и сделал его своим соправителем с титулом августа, отдав ему во власть Африку и Италию. Это было самое золотое время в его жизни. Через два года вспыхнуло восстание в его африканской провинции Киренаики, и он, Галерий опять быстро и жестоко подавил его, уничтожая противника и все посевы на этой неплодородной африканской земле.

Однако в это время на другом конце огромной империи в Галлии поднимает мятеж Караузия. Этот выскочка, назначенный для борьбы с пиратами в проливе Ла-Манш, склоняет на свою сторону два германских легиона, и объявляет себя августом Британии. Геркулий начинает с ним войну, однако в это время между Верхним Рейном и Верхним Дунаем вспыхивает новое восстание местных племён алеманов. Диоклетиан поспешил ему на помощь с востока. Два императора встретились в Медиолане и обсудили создавшуюся обстановку в Римской империи. Диоклетиан и Геркулий решили, что для управления такой огромной империей двух императоров будет мало. Именно тогда и реализовалась мысль о создании тетрархии. Геркулий взял к себе цезарем Констанция Хлора префекта Галлии, а Диоклетиан выбрал себе в цезари Галерия, выдав за него замуж свою дочь Валерию. Геркулий же заставил Констанция жениться на своей дочери Феодоре, и поручил ему подавление мятежа в Британии, а сам начал компанию на землях восточнее Рейна. У Констанция был внебрачный сын Константин, вот таким образом и появился в его жизни нынешний ненавистный ему соперник.

Было уже далеко за полночь, Геркулий встал, достал свою императорскую амуницию и стал одеваться. Поверх белой туники он надел свой золотой императорский панцирь лорика мускулата, золотой шлем с красным продольным оперением, надел свой пурпурный императорский плащ и подпоясался позолоченным кожаным ремнём со своим любимым коротким испанским мечом. Геркулий замер, вспоминая все свои титулы, их было много: Британский Величайший, Германский Величайший, Персидский величайший, Сарматский Величайший, Армянский Величайший, да всех не упомнишь, так великая Римская империя воздавала должное его заслугам перед ней. Диоклетиан умный император и порядочный человек, и он, Геркулий, очень его уважал, поэтому и отказался от императорской власти вместе с ним, как договаривались, но сейчас он не может и не хочет отдавать власть этому нерешительному недоноску Константину. С этими мыслями Геркулий вышел из дома и направился к императорскому дворцу.

Поднявшись по ступенькам массивной дворцовой лестницы, Геркулий сообщил охранникам:

– Я Марк Аврелий Валерий Максимиан Геркулий, у меня срочное сообщение императору Константину.

– Сейчас мы вызовем начальника караула, – ответил ему оробевший молодой легионер, и свистнул в специальный свисток.

Геркулий стал прогуливаться возле охранников: «Фауста не подвела, опытную охрану заменили на молодых воинов, значит всё идёт по плану» – размышлял он.

– Вы Максимиан Геркулий? – спросил его подошедший триарий, видимо начальник караула.

– Да, это я, только меня надо называть полным именем, – громко сказал Геркулий.

– Я знаю, кто вы, – невозмутимо продолжил триарий, – сейчас глубокая ночь ваше сообщение не может потерпеть до утра?

– Нет, это касается безопасности императора, и я должен немедленно доложить ему об этом!

– Хорошо, я провожу вас, – опять невозмутимо произнёс триарий.

Идя по дворцу следом за триарием, Геркулий от нетерпения играл желваками, его рука постоянно нащупывала рукоятку меча. Дверь в покои императора была, как он и договаривался с Фаустой, слегка открыта.

– Император ещё не спит, я войду к нему один, – остановил он триария.

– Как вам будет угодно, – произнёс триарий и остановился.

Геркулий зашёл в спальню и закрыл за собой дверь. В слабом свете светильника он увидел Фаусту, в одной ночной рубашке. Она стояла возле кровати и испуганно смотрела на него. Геркулий подошёл ближе и увидел тело Константина. Он лежал спиной вверх под простынёй. Не мешкая, Геркулий выхватил меч и несколько раз воткнул его в тело под левую лопатку. Из ран хлынула кровь, раздался предсмертный хрип, всё было кончено быстро и беззвучно. Геркулий взглянул на дочь. Видимо в его взгляде было что-то такое, что Фауста испуганно прижалась к стенке, тогда он повернулся и с окровавленным мечом в руке вышел из спальни.

– Император Константин мёртв, я ваш новый император! – громко и торжественно крикнул Геркулий. На его крик прибежало ещё несколько охранников. Триарий оставался невозмутимым.

– Вы, что не слышите меня, император Константин мёртв, я ваш новый император! – опять крикнул Геркулий.

– Вы только, что убили человека, – тихо, но твёрдо сказал триарий.

– Это уже не важно, я теперь ваш император!

– Вы только, что убили человека!

– Константин мёртв, я теперь ваш император!

– Вы убили человека, и я вынужден вас арестовать, – произнёс триарий, и выхватил свой меч.

– Глупец, кто здесь может меня арестовать! – смеясь, громко крикнул Геркулий, воздев руки к небу.

Внезапно двери распахнулись, и в комнату вошёл Константин в своей парадной императорской амуниции с пурпурным плащом, за его спиной было много воинов с факелами, которые стали заходить в комнату.

– Я! Я могу арестовать тебя Максимиан Геркулий, я император Константин, законный август римской империи! – громко сказал он, пристально глядя в глаза самозванцу.

Геркулий опешил, его руки опустились. В этот момент триарий сильно ударил своим мечом плашмя по руке Геркулия. Меч выпал из его рук, Геркулий схватился за руку и стал пятиться. Несколько воинов зашло в спальню, из которой они вынесли окровавленное тело в простыне и положили на пол между Константином и Геркулием.

– Константин, ты меня неправильно понял, – начал испуганно мямлить Геркулий, – я пришёл к тебе рассказать о своём страшном сне, и обнаружил в твоей постели этого мужчину, я сразу убил его, – продолжал мямлить Геркулий, остановившись посредине комнаты.

– Ты сознаёшься в убийстве этого человека? – громко спросил Константин.

– Да, я его убил, но у меня и в мыслях не было убивать тебя, – немного смелее стал говорить Геркулий. В это время в полуоткрытую дверь спальни он увидел свою дочь, она совершенно спокойно стояла возле кровати и с холодным презрением смотрела на него. Геркулий всё понял.

– Ты убил евнуха, которого я положил вместо себя, после того, как моя жена Фауста рассказала мне о твоих коварных планах, – громко произнёс Константин, и кивнул одному из своих легатов. Тот подошёл к Геркулию и сорвал с него пурпурный императорский плащ и бросил к ногам Константина. В мигающем свете факелов было видно, как ещё несколько минут назад торжествующий Геркулий, сжался и превратился в жалкого старика.

– Я ошибся, – упавшим голосом произнёс Геркулий.

– Такие ошибки смываются кровью, ты будешь казнён, арестуйте его, – приказал Константин.

Два легата взяли преступного императора под руки.

– Константин, я не хочу крови, – тихо попросил Геркулий.

– Хорошо, как скажешь, твоё имя будет предано забвению, – громко ответил Константин, кивнув своим легатам. Они стали уводить арестованного, проходя мимо Константина, Геркулий дрожащим голосом воскликнул:

– Когда-нибудь Фауста предаст и тебя!

Константин только отмахнулся от него, легаты увели мятежного императора.

За ними следом вышли все остальные. Константин зашёл в спальню к жене.

– Как ты? – спросил её Константин, снимая свою императорскую одежду.

– Уже лучше, что с ним будет? – равнодушно спросила Фауста.

– Ему сегодня же сломают петлёй шею.

– Теперь на очереди мой братец, – толи спросила, толи сказала жена.

– А ты кровожадная, – усмехнулся Константин.

– Слушай, давай уйдём отсюда, не могу я здесь, – нервно попросила Фауста.

– Хорошо, пошли, – произнёс Константин, и они ушли в другую спальню.

Максимиан Геркулий, сидя в камере подземелья дворца императора Константина пребывал в полной апатии. Он сидел на грубой деревянной лавке и закрыв глаза, вспоминал. Именно здесь, в этом дворце несколько лет назад происходила двойная торжественная церемония, свадьба его дочери Фаусты с Константином и возведение Константина в августы. Было очень красиво, построенные войска громко приветствовали своих императоров, его и Константина. Глаза Фаусты светились счастьем, она улыбалась…

Геркулий открыл глаза, рядом со стальной решёткой снаружи потрескивая, горел факел, тускло освещая узкий коридор. Стояла гнетущая тишина. Геркулий опять устало закрыл глаза. Он увидел себя в парадной амуниции в багряном императорском плаще. Светит яркое солнце, на площади построены войска, рядом с ним стоит Констанций Хлор. Геркулий смотрит в небо и видит там лицо императора Диоклетиана. Лицо говорит ему: «Помни Максимиан, что ты потомок Геркулеса, именно поэтому все тебя зовут Геркулий, ты должен выполнить своё обещание». Максимиан снимает свою багряницу и отдаёт её Констанцию Хлору. Это было в Медиолане пять лет назад. Внезапно картинка сменилась. Он ещё совсем молодой рядом со своим домом. На полянке в траве спиной к нему сидит его маленькая дочь Фауста и во что-то играет. Геркулию не видно чем занимается дочь, и он начинает осторожно к ней подходить. Фауста оборачивается и встав, бежит к нему с протянутыми ручками. «Папа приехал, папочка» – кричит она ангельским голоском. Максимиан подхватывает дочь на руки и нежно прижимает к себе.

– Папочка я тебя люблю, – шепчет Фауста, прижавшись к нему.

– И я тебя люблю, – тихо говорит Максимиан, целуя дочь, – А что ты там делала, егоза?

– Не знаю, просто с верёвкой играла, – щебечет малышка.

– Пойдём, посмотрим.

– Пойдём.

С дочкой на руках Максимиан подходит к тому месту, где сидела Фауста, на траве лежит настоящая петля для удушения.

– Кто тебя научил этому? – удивлённо спрашивает Максимиан.

– Ты папочка, ты! – отвечает Фауста и заливается звонким смехом…

– Марк Аврелий Валерий Максимиан Геркулий! – услышал сквозь сон Максимиан и открыл глаза. Решётка в камеру была открыта, возле неё стояли три легата с факелами, – Вам пора, сухо сказал один из них.

– Да, ответил Максимиан, поднимаясь, – я готов.

– Мы вас проводим, здесь недалеко.

Максимиан вышел из камеры и пошёл следом за одним из легатов, двое других пошли за ним следом. Пройдя по узкому коридору шагов тридцать, все стали подниматься по ступенькам. Максимиан насчитал их двадцать, именно через столько лет он обещал Диоклетиану отречься от власти и уйти на покой. Дальше в его жизни ступенек вверх не было. Шедший впереди легат остановился у открытой решётки, Максимиан зашёл в камеру. Сверху свисала петля, которую он видел только что в своём коротком сне, под ней стояла скамейка высотой более шести футов. «Значит, просто сломается шея и я ничего не почувствую», – подумал Максимиан и улыбнулся.

– Далеко не уходите, – бросил он легатам.

– Хорошо, мы будем рядом, – ответил старший легат, и они, закрыв решётку, удалились.

В этой камере было небольшое окно. Рассвет только занимался, птицы начинали свой вечный гомон. Максимиан взобрался на скамейку, одел себе на шею петлю, затянул её потуже, глянул ещё раз в окно, и со словами: «Сам же научил!», – выбил ногой из-под себя скамейку. Последнее, что он услышал, был хруст его ломающейся шеи.

Нумерий Тулиус в сопровождении охраны следовал по улицам Рима во дворец к теперешнему его правителю Максенцию. Одетый в свою белую с широкой пурпурной полосой сенаторскую тогу он внимательно смотрел за всем происходящим на улицах этого вечного города. Нумерий специально выбрал сегодня пеший способ передвижения, чтобы напитаться вдохновением для предстоящего разговора с Максенцием. С недавних пор он начал ощущать внутри себя некую ответственность за этот город, который пришёлся ему по душе.

Был полдень, повсюду царили оживление, беспорядочная толкотня, адский гомон. В тавернах полно народу с тех самых пор, как их открывают и удлиняют выставленными наружу лотками. Здесь же, прямо посреди проезжей части бреют своих клиентов брадобреи. Тут же идут разносчики, меняя различные стекляшки и свои пакетики с пропитанными серой спичками. Вот трактирщики, охрипшие из-за того, что им приходится зазывать глухих ко всем призывам клиентов, выставляют на обозрение дымящиеся колбасы в горячих кастрюлях. Там же, прямо на улице, надсаживают горло школьный учитель и его ученики. С одной стороны меняла звенит на нечистом столе своими запасами монет с портретами императоров, с другой золотобит, работающий с золотым песком, сдвоенными ударами постукивает блестящей киянкой по видавшему виды камню. На перекрёстке зеваки, собравшиеся в кружок вокруг заклинателя змей, выражают ему восклицаниями своё восхищение. Повсюду звучат молотки медников и голоса нищих, заливающихся на все лады, пытаясь разжалобить прохожих именем Беллоны или скорее воспоминаниями о своих полных перипетий бедствиях. Прохожие продолжают течь непрерывным потоком, и даже те препятствия, которые они встречают на пути, не могут помешать этой толпе, разлиться половодьем, будто бы весь без исключения город вывалил наружу, люди прут и прут, крича и толкаясь, по солнцу или в тени…

Ночью же можно было подумать, что люди эти растворились в пугливой тишине и кладбищенском покое. Вот только на смену им пришли другие. Шествие людей, которые бежали теперь в свои квартиры, волею Цезаря сменилось процессией вьючных животных, извозчиков и целых обозов. Действительно, диктатор понял, что на столь крутых, узких и оживлённых улочках, как римские, движение экипажей, неизбежное в связи с удовлетворением потребностей сотен тысяч жителей, привело бы среди дня к мгновенной закупорке, и было бы источником постоянной опасности. Этим и объясняются радикальные меры, на которые он пошёл, что и знаменуется его посмертным законом. После восхода солнца и вплоть до самых сумерек перемещение экипажей внутри Рима не допускалось. Те, что вошли сюда в течение ночи и оказались застигнуты рассветом прежде отправления, имели право лишь на то, чтобы стоять пустыми. Это правило, впредь не отменимое, допускало лишь четыре исключения. Из них три были временные. На улицы допускались: в дни торжественных церемоний – экипажи весталок, царя священнодействий и фламинов, в дни триумфа – повозки, без которых нельзя было обойтись в процессии победы, в дни общественных игр, те повозки, которых требовали эти официальные празднования. Существовало, далее, постоянное исключение, данное на всем протяжении года всем возам предпринимателей, питающих задыхающийся город, чтобы представить его в более здравом и красивом виде. Кроме этих случаев, определённых весьма точно, в Риме было разрешено передвигаться лишь пешеходам, верховым и обладателям носилок.

Занимаясь поставками пшеницы Нумерий хорошо понимал, что вся эта беззаботная суета вечного города может закончиться через месяц. Именно на такой срок оставалась запасов зерна для Рима. Римляне, которые постоянно требовали от власти хлеба и зрелищ, не умели терпеть лишений в чём-либо. Именно об этом сенатор и хотел сейчас сказать Максенцию, поднимаясь по ступеням его дворца. Возле массивной тяжёлой двери из чёрного дерева его вместе с охраной остановили преторианцы.

– Я сенатор Нумерий Тулиус! – громко представился сенатор.

– Я знаю вас, – ответил ему седой триарий, – император сейчас немного занят, но вы можете пройти, только без охраны, – с улыбкой добавил он.

Нумерий кивнул и прошёл в открытую дверь. Поднявшись по белым мраморным ступеням дворца, он оказался перед другими такими же дверями. Старший, из охранявших эту дверь преторианцев, жестом указал ему на небольшой внутренний садик. Сенатор сел на небольшую красивую лавочку и стал ждать. Через некоторое время дверь открылась, из неё проскользнула женщина и в сопровождении одного из преторианцев стала спускаться по ступеням. И хотя женщина старалась оставаться незамеченной, Нумерий узнал её, это была жена его визави, сенатора Тиберия Луциуса. Когда её шаги стихли, офицер преторианец громко сказал:

– Сенатор Нумерий Тулиус император ждёт вас!

Сенатор прошёл в открытую дверь. Максенций встал из-за стола и улыбаясь пошёл навстречу. Они поздоровались:

– Ты я вижу, зря времени не теряешь, – улыбнувшись, произнёс Нумерий.

– Должен же кто-то позаботиться о бедной женщине, пока её муж в Галлии прислуживает Константину, – ещё больше расплылся в улыбке Максенций.

– Ты ведь не обходишь вниманием и жён сенаторов, которые остались с тобой в Риме?

– Это всё невинные шалости по обоюдному согласию, – усмехнулся Максенций.

Нумерий сразу вспомнил двух сенаторов внезапно умерших около года назад, с жёнами которых Максенций развлекался. В обнародованных завещаниях всё своё имущество они завещали лично Максенцию, причём завещания были переписаны прямо накануне их смерти. Это мысль почему-то испортила сенатору настроение.

– Так о чём ты хотел со мной поговорить? – спросил Максенций, усаживаясь за стол.

– В Риме зерна осталось на один месяц, – сказал Нумерий, оставшись стоять, – надо что-то делать.

– Ты сейчас о ком больше печёшься, о своей торговле или о римлянах? – с усмешкой спросил Максенций.

– О тебе император, начнутся голодные бунты, многие сенаторы поддержат их! – холодно произнёс Нумерий.

– Я уже думал об этом, мне нужен флот для отправки двух легионов в Африку, – так же холодно ответил Максенций.

– Сколько у меня есть времени?

– Не больше недели.

– Хорошо, через неделю флот для двух легионов будет стоять в Остии, – сухо сказал Нумерий.

– Хорошо, – довольно кивнул Максенций, – ты чего такой серьёзный вдруг стал, обиделся на меня, так ты не обижайся попусту, мы с тобой теперь одной верёвочкой до конца жизни связаны, – усмехнувшись, добавил он.

– Работы у меня много, пойду я, – устало сказал Нумерий.

– Ну, иди, иди, работай, – кивнул ему Максенций на прощание.

Попрощавшись, Нумерий вышел. Максенций некоторое время смотрел ему вслед, затем вернулся к столу. Он по-прежнему пребывал в хорошем настроении. Поев немного винограда, Максенций велел позвать к нему префекта претория Гая Руфина Волузиана. Через некоторое время к нему зашёл рослый, седой генерал.

– Приветствую вас мой император, – слегка улыбнувшись, произнёс офицер.

Максенций улыбнувшись ему в ответ произнёс:

– Гай, Риму опять нужен ваш опыт и ваша преданность!

– Я слушаю вас мой император, что я должен делать, – перестав улыбаться, серьёзно спросил префект претория.

– Гай Руфина Валузиан, вы были проконсулом Африки и хорошо знаете эту провинцию, – произнёс Максенций глядя в глаза генералу, – наберите два легиона самых опытных солдат и через неделю будьте готовы к погрузке в Остии.

– Что мне следует сделать с Луцием Домицием Александром? – с пониманием спросил Гай Руфина.

– Викарий, который возомнил себя императором в моей провинции, – Максенций криво усмехнулся, – он мне не нужен ни живой, ни мёртвый!

– Я всё понял мой император, – кивнул вновь назначенный префект Африки.

– Вам поручается ответственная миссия, – начал говорить Максенций пристально глядя в глаза своему префекту, – через месяц в Риме закончится хлеб, мы должны возобновить поставки зерна из Африки.

– Мне всё понятно, – ответил Гай Руфина.

– И ещё, я решил перенести монетный двор Карфагена в Остию.

– Я всё сделаю мой император!

– Хорошо, можете идти генерал, Рим никогда не забывает своих героев, – кивнул Максенций.

Гай Руфина ушёл. Максенций встал из-за стола и прохаживаясь по кабинету, размышлял о том, как это важно быть финансово независимым правителем. Именно поэтому он и отправлял экспедицию в Африку, а пшеница для Рима было для него делом второстепенным.

Нумерий только придя домой, наконец, понял, почему у него испортилось настроение во дворце у Максенция. Тиберий Гай Луциус, чью жену он видел сегодня, никогда не был его врагом, этот сенатор был его соперником, но не врагом. Он очень умный, тонкий политик и поэтому сделал правильный выбор, поставив на Константина. А он Нумерий просто торгаш, связался с этим ничтожеством Максенцием. С другой стороны у него не было другого выхода, чтобы сохранить свои капиталы. Нумерий сел за свой рабочий стол и написал несколько писем, в которых он дал указания своим людям сильно не торопиться с доставкой зерна в Рим из Египта. Ещё одно письмо он написал лично Тиберию Гаю Луциусу. После этого он позвал своего казначея и приказал ему в течение недели зафрахтовать суда для экспедиции двух легионов римского войска в Африку. Немного подумав, Нумерий вызвал к себе одного из своих помощников. Когда тот прибыл, сенатор поручил ему организовать слухи в Риме, что во всех бедах римлян виноваты преторианцы, включая голод, который должен был начаться через месяц.

Скора, покормив и уложив детей спать, села за стол и достала свиток. Это был свиток, в который она записывала все свои мысли, а затем делилась ими с Марком. Он уехал проверить, как идёт строительство города и к вечеру обещал вернуться. Скора улыбнулась, вспомнив о Марке. Она всякий раз улыбалась думая о муже. О боги, как же она всё-таки любила этого мужчину! Скора, невольно отложила в сторону свиток, вспоминая, как она когда-то выловила своё счастье в реке. Она уже давно нисколько не сомневалась, что это счастье было предназначено именно ей. Как сказала Митуса, она ведь не отвела свой взгляд, и полуживой Марк не уплыл от неё. При воспоминании о Митусе, Скора сразу загрустила, потому что вспомнила отца. Прошло уже два года, как они ушли. Через полгода она получила от них письмо. В нём Митуса сообщала, что они обосновались в одной христианской общине недалеко от Аквинкума, Деян принял христианство и очень много молится. Скора вздохнула и продолжила воспоминания.

Они долго и тщательно скрывали свои намерения, поэтому для неё всё случилось неожиданно. Только накануне заседания старейшин отец рассказал ей о своих планах с Митусой. Скора отказывалась верить, что отец вот так просто откажется быть верховным вождём и уйдёт из племени ради новой религии. И она оказалась права, Деян рассказал ей о своих душевных переживаниях. Он принёс свёрток, в котором среди бурых пятен был завёрнут кусочек какого-то высохшего мяса. Отец объяснил ей, что это такое.

Оказывается, отец узнал о том, что произошло с ней на праздники Купалы, когда она была ещё девчонкой. Он нашёл этого мужика и наказал его, отрезав ему язык, который теперь лежал перед ней. Скора со слезами бросилась на шею к отцу.

– Прости меня тата, я была тогда глупая девчонка, – и дочка зарыдала на груди у отца.

– Ну, ну, всё уже прошло, – улыбаясь, гладил он её по спине, – теперь у тебя всё хорошо, – успокойся девочка моя.

Скора стала успокаиваться, и теперь просто шмыгала носом на груди у отца, ей было так хорошо, как в детстве. Она слышала, как бьётся его большое сердце, чувствовала, как он проводит своим подбородком по её волосам, гладит её по спине, и это было так хорошо, что она опять разрыдалась, наверно от того, что отец скоро уйдёт, и она долго его не увидит, и увидит ли вообще когда-нибудь ещё.

– Тата, я тебя так люблю, зачем ты уходишь, тебе плохо со мной? – сквозь слёзы рыдала Скора.

– Ну, вот, опять, ты уже взрослая и завтра станешь вождём племени, а рыдаешь, как девочка, – укоризненно, но с тёплой улыбкой говорил Деян, – ты уже замужняя женщина и твоё детство Скора, давно прошло.

– Хорошо, я не буду больше, – начала успокаиваться Скора, вытирая слёзы.

– Вот и ладно, – произнёс Деян, садясь за стол.

– Скажи, почему ты всё-таки уходишь? – спросила Скора, окончательно успокоившись и садясь за стол к отцу.

– Понимаешь, когда люди живут вместе, родом, племенем, то в их жизни иногда возникают различные трения, разногласия. Они разрешаются различными обычаями и порядками, которые придуманы нашими предками. У свевов эти обычаи и порядки, как правило, обращают человека к его же совести. Совесть, в первую очередь, всегда должна подсказывать человеку, как поступить ему в том или ином случае.

– Ты к чему мне это говоришь, – спросила Скора внимательно глядя на отца.

– Некоторые обычаи и порядки племени становятся законами, которые нарушать никто не имеет права, не зависимо от его положения.

– Ты имеешь в виду, то, как ты поступил с этим мужиком? – спросила Скора, опустив глаза.

– Да, я должен был созвать совет старейшин и судить этого негодяя по законам племени.

– И тогда все бы узнали, что со мной произошло, – тихо сказала дочь.

– Вот именно!

Деян замолчал, глядя на дочь. Скора задумалась.

– Тебя это гложет? – спросила она отца после небольшой паузы.

– Будучи вождём племени, я никогда в жизни не поступал против своей совести, только один раз я нарушил закон племени, поддавшись эмоциям, я поступился своей совестью, – ответил Деян.

– Значит, ты уходишь из-за меня?

– Нет, я ухожу, потому что мне так говорит моя совесть, я совершил грех, но наши боги мне его не отпускают, поэтому я хочу замолить его в новой религии, в христианстве. У христиан всего один Бог, значит он сильнее всех наших, может быть он сможет излечить мне душу.

– Скажи мне отец, почему ты решил, что вождём племени должна стать именно я?

– У свевов уже был такой случай, когда во главе племени стала женщина, правда это было очень давно, – ответил Деян, очень тепло глядя на неё.

– Я помню эту легенду о вожде по имени Ярость.

– Да, она была женой вождя Гонды и, когда он погиб в бою, сама стала вождём!

– Но ведь это было в те времена, когда племена свевов переселялись от моря в наши земли, и Ярость была женщиной-воином, – ответила Скора.

– Ты не настолько слаба, как тебе кажется, и потом, рядом с тобой всегда будет Марк, – ответил, улыбнувшись Деян, – он поможет тебе и в обустройстве жизни племени, и в отношениях с Римской империей, я скажу об этом всём завтра на Совете старейшин.

При воспоминании о Марке, Скора, как обычно вся засветилась. Деян увидев это, улыбнувшись, добавил:

– Вам только нужно всегда помнить, что, когда есть совесть не нужно много законов…

В это время проснулся Аврелий и Скора прервав свои размышления, подошла к сыну. Малыш просто заплакал не просыпаясь. Скора стала качать калыску, и сын успокоился. Аврелию ещё не исполнился годик, и он была точной копией папы. Марк, держа на руках новорождённого, сказал: «Хорошие у нас с тобой сыновья получаются, но теперь я хочу дочку, предлагаю не останавливаться!». Скора улыбнулась и погладила свой животик. Именно сегодня она собиралась сказать мужу, что опять беременна. Она достала ещё один свиток, его написал Марк на греческом языке. В нём были стихи, которые он посвящал ей. Скора стала читать:

«Эти стихи Скора, я посвящаю тебе! Я тебя очень люблю, ты у меня молодец, если смогла прочитать эти строки:

Я встретил странника в пути,

С клюкой от старости согбенный,

Он отдыхал у дерева в тени,

Я задал мудрецу вопрос обыкновенный,

Ты прожил много, повидал немало,

В чём смысл жизни, расскажи старик,

Ведь всякое в твоей судьбе бывало,

Ты в этом мире многое уже постиг,

Он светлым ликом глянул на меня,

И улыбнувшись, начал свой рассказ,

В тебе, я вижу молодым себя,

Я не отвечу, но расскажу тебе сейчас,

Трава не видит солнца, но тянется к нему,

В воде и рыбке каждой нужен свет,

Ночные звери воют на Луну,

Она видна, лишь отражая Солнца цвет,

Всем тварям на земле необходимы свет, тепло,

Без них не встретишь жизни во вселенной,

Свет борется со тьмой, сражается добро и зло,

Ведь быть или не быть, вопрос для нас священный,

Старик умолк и хитро глянул мне в глаза,

Я молвил, ты не рассеял всех моих сомнений,

Так для чего мы все живём тогда?

Он мне в ответ, готовых ищешь ты решений,

Одно лишь средство в жизни есть, чтоб быть,

Оно на Солнце яркое всегда похоже,

Мы рождены для одного, чтобы любить,

Наш путь всегда к любви проложен,

Мы к свету тянемся всегда душой,

Он созидает нас, а мы, всё то, что есть в округе,

Любовь и есть наш смысл земной,

С любовью небо берёт всех грешных на поруки,

Ведь посмотри, с любовью пашется земля,

Под солнцем для любимых строятся дома,

С любовью в них растят детей,

И в нашем мире нет других идей,

Он замолчал, молчал и я,

Так просто всё, не надо много слов,

В основе людского бытия,

Как Солнце светит нам любовь,

И от неё в судьбе идут круги…

Старик засобирался в путь,

Я засиделся, стынет в жилах кровь,

Прости, но мне пора уже идти,

Любовь и есть всей нашей жизни суть,

Я обратился вновь к нему

Старик, а где живёт твоя любовь?

Не знаю, я ищу её, и в этом смысл пути,

А если вдруг нашёл? – я крикнул вслед ему,

Он мне в ответ: «Ты пуще жизни это солнце береги!».

Дальше было приписано:

«Ты моё солнце Скора, я люблю тебя! Твой Марк!».

Скора счастливо улыбаясь, спрятала свиток и пошла готовить ужин для мужа.

Марк ехал домой в хорошем настроении. Строительство города шло полным ходом. Строители уже доделывали дворец и другие здания внутри города, приступили к возведению крепостных стен. Свевы помогали строителям и перенимали у них многие навыки строительных работ. Вообще жизнь племени за последние годы сильно изменилась. Марк улыбнулся, вспомнив рассказ Скоры про знаменитый вещий сон Митусы, о воине, который появится из воды, и принесёт благоденствие всем свевам. Возможно, Митуса была права, он появился в племени в нужном месте и в нужное время. Допрашивая пленённых вождей франков, он узнал об их намерениях в дальнейшем совершить набег именно на земли свевов. Если бы это произошло до его появления, то, скорее всего земли свевов были бы разграблены, сами свевы частично убиты или проданы в рабство, а оставшиеся влачили бы жалкое существование под гнётом более сильного племени до тех, пока не влились бы в него. Таким образом, племя свевов перестало бы существовать вообще. Марк, улыбаясь, стал осматривать окрестности. Яркое солнце в голубом небе щедро делилось с ним своим теплом. Ему стали родными все эти поля, леса, горы, реки и эти люди, которые доверили ему свою судьбу, и он был готов за всё это отдать свою жизнь. Здесь теперь было его обычное человеческое счастье. Здесь жили его жена и дети. Марк улыбнулся, подумав о Скоре. Став вождём племени его жена очень быстро стала взрослеть, и за эти два года из молоденькой девчонки превратилась в мудрую правительницу. Скора стала много читать, интересовалась историей, философией, римским правом, училась риторике, начала изучать греческий язык, организовала обучение всех детей племени. Конечно очень многое она подчерпывала из их бесед, но всё же она сама увидела главное в своём народе и внесла ряд предложений на Совете старейшин. В этом быстро меняющимся мире свевы оставались свевами только потому, что не стали перенимать уклад жизни римской империи. Свевы продолжали жить родами. Основу каждого рода составляла семья, именно там воспитывали детей, прививая им, любовь к своему народу и передавали все те светлые человеческие качества, чем славились свевы. Старейшины приняли все предложения Скоры, суть которых сводилась к следующему: