Читать книгу "Молчание Соловья"

* * *

– Извините, я не понимаю, о чем идет речь. Вы меня с кем-то путаете. Я не тот, кто Вам нужен, – Паляев огляделся по сторонам, надеясь увидеть среди скопившихся у входа машин зеленый огонек такси.

– Отнюдь. Ведь ты уже ознакомился с Заповедями.

– Ничего не понимаю. Какие заповеди? Когда? Где?

– Вчера, в поезде. Прочел и подписал.

– Никаких заповедей я в поезде не читал, – возразил Паляев и спохватился: «Откуда знать постороннему человеку, что я ехал в поезде?».

– Твоя человеческая память пока отказывается сохранять подобную информацию, но это со временем пройдет, – ответил незнакомец и, взяв Ивана Тимофеевича за руку, настойчиво повлек в сторону глухой кипарисовой аллеи, куда не проникал даже белый фонарный свет.

Наверное, кто-то из гостей здорово набрался на поминках, подумал Иван Тимофеевич, с опаской косясь на незнакомца и на всякий случай не сопротивляясь. Правда, такого гостя на поминки не пустили бы – очень уж потрепанный у него вид. С другой стороны, если вглядеться, при всей бедноте – вид достаточно опрятный. И пахнет от этого человека совсем не ночлежкой и перегаром, а чем-то травянисто-древесным, свежим. А что, если это – какой-нибудь выживший из ума экстравагантный мультимиллионер? Тогда с ним пока вообще лучше не спорить. Посмотрим, что будет дальше, решил Иван Тимофеевич.

Оказавшись вдали от посторонних глаз, незнакомец извлек из внутреннего кармана своего пиджака свернутый в трубочку лист бумаги и осторожно развернул его. Тонкая, почти прозрачная, слегка светящаяся бумага была сплошь испещрена мелким текстом на незнакомом языке. Внизу листа отчетливо переливалась золотом паляевская подпись.

«Что за фокусы?» – оторопевший Паляев молча разглядывал сверкающие закорючки, невесомо парящие в воздухе, и чувствовал, как к горлу подкатывает колючий ком.

– Заповеди с твоей подписью пока побудут у меня, – уточнил старик, аккуратно сворачивая светящийся пергамент и пряча обратно, – а теперь – к делу. Я знаю, зачем ты здесь. Не отпирайся. У нас осталось слишком мало времени.

– Вы меня с кем-то путаете, – поспешил откреститься Паляев, – Я не имею ни малейшего представления о том, что Вы мне сейчас наплели. И вообще, я ни в чем не виноват.

– Я знаю, что не виноват. Ты ни чем не мог помочь Лещинскому. Вашей встречи вообще не должно было произойти. Ведь вы должны были стать в будущем соперниками – Скитальцами следующего Цикла.

– Какие скитальцы?! – Паляев схватился за голову.

– Ох, прости! Я так спешил, что начал с конца и забыл представиться, – незнакомец приподнял шляпу, – Модест, Скиталец завершающегося Цикла. И твой наставник.

– Это мало о чем говорит, и мало что меняет, – сухо заметил Паляев, стараясь перехватить инициативу в разговоре, – Может быть, Вы – и скиталец. Продолжайте скитаться и дальше, а я не имею к этому никакого отношения. Я утомлен Вашими фокусами.

– Хорошо, повторю еще раз. Я – Скиталец, а ты – мой Преемник. Водопьянов – тоже Скиталец. Мой соперник. Его Преемником должен был стать Лещинский. Теперь понятно? В этом цикле действовали два Скитальца – я и Водопьянов. В следующем цикле нам на смену должны были прийти вы – ты и Лещинский. Следи за руками – «Модест-Водопьянов», «Паляев-Лещинский». Неужели не понятно?

– Стойте-стойте! – прервал Иван Тимофеевич активное дирижерство Модеста, – это какое-то безумие! Или, может быть, розыгрыш? Наверное, здесь, у богатых людей, принято завершать поминки невинными розыгрышами. Но я – не из их числа.

И Паляев, собрав остатки сил, попытался оттолкнуть от себя Модеста. Он еще надеялся, что вот-вот из-за кустов на дорожку аллеи с криками «Улыбнитесь – Вас снимает скрытая камера!» выскочат веселые, обычные земные люди с видеокамерами, звукооператоры, помощники режиссера и просто зеваки. Засмеются, загалдят. Затеребят его, ошалевшего, затискают, вручат какой-нибудь пустяковый утешительный приз, и все прояснится. И он тоже посмеется вместе со всеми, а потом поедет к себе домой. К дочери и внучке.

Но никто не появлялся, а Модест продолжал держать Паляева мертвой, бульдожьей хваткой, так не вязавшейся с его обманчивой хилой внешностью:

– Мощь, с которой ты сопротивляешься, означает, что я не ошибся в выборе. Нужно лишь применить ее в нужном направлении. Я и не ждал, что ты сразу же поймешь меня. Но для того, чтобы наше общение на языке Скитальцев прошло успешно, нужно было сначала сказать тебе хоть несколько слов на обычном человеческом языке. А теперь – приготовься принять реальность такой, какая она есть.

Модест почти вплотную притянул Паляева к себе и, крепко держа за запястья, заглянул ему глубоко в глаза.

Прозрачно-слоистый, слегка подрагивающий кокон опутал обоих. Вокруг, в радиусе нескольких метров, все подернулось легкой изморозью. Исчезли звуки. Умерли запахи и краски.

Паляев, оцепеневший под взглядом рыже-золотистых глаз незнакомца, ощутил поначалу легкую тревогу. Но она становилась все острее и невыносимее, порождая из себя совершенно чуждое и неведомое Паляеву состояние безграничного одиночества.

«Скитаться будешь отныне без времени и без границ, – раздался голос с неба, – всегда один, и не найдешь себе приюта!..».

Лещинский был прав! – прожгло насквозь Паляева. Теперь настала его очередь!

И сразу после этого он почувствовал, как весь прежний мир, которым он раньше жил и дышал, который тесно и уютно обнимал его, словно кокон, – начал распадаться, переходил в иную, запредельную плоскость. Таял, словно воск на огне. Утекал песком сквозь пальцы. Рассыпался, как карточный домик. Утрачивался безвозвратно, исторгая из себя Паляева, словно плод из материнского чрева, чтобы дать ему возможность обрести самостоятельное и уже не имеющее к прежней жизни никакого отношения запредельное бытие.

Дверь, ведущая в новый мир, распахнулась настежь, и открывшееся пространство с галактическим стоном начало втягивать Паляева в свою бездонную воронку.

Все поплыло у него перед глазами. В эту стремительную карусель вписался Модест в своей неизменной шляпе. Он крепко ухватил Паляева за обе руки и сказал: «Смотри и слушай!».

Паляев дернулся, забился в руках Модеста, словно попавшая в сети птица, а затем рухнул на землю и замер.

Обессиленный Модест опустился рядом. Проверил пульс, погладил Паляева по голове:

– Потерпи, потерпи немного. Это – как рождаться. Как в самом начале…

Через какое-то время окружавший двоих кокон распался. Мир ожил и пролился сверху кратковременным, моросящим дождем.

Под его теплыми каплями Паляев очнулся, медленно открыл глаза, но тут же вскрикнул и закрыл лицо руками.

– Прости, забыл предупредить, – Модест приобхватил его за плечи, – золотые глаза видят этот мир совсем по-другому. Сначала это даже страшно. Но ты быстро научишься контролировать образы и сможешь видеть как обычный человек, если это будет для тебя удобнее. Хорошо, что здесь темно. Смотри пока прямо на землю. Потом – постепенно – на меня. Я скажу, когда можно будет посмотреть на небо.

Паляев снова открыл глаза и вцепился в Модеста, дрожа, как в лихорадке.

Так они и продолжали сидеть на земле, сплетясь в одно целое.

– Ты ведь хотел узнать правду, когда ехал сюда, – сказал ему Модест, – Так прими ее, какой бы невероятной она тебе не показалась. Твоей прежней жизни и тебе самому, прежнему, скоро придет конец. Сейчас тебе кажется, что ты ничего не понимаешь. Доминирует сожаление об утраченном мире – ведь ты не знаешь, что придет ему на смену. Но это не так. С момента прочтения Заповедей вся сила и все знание – уже в тебе. Как семя. Оно начнет очень быстро расти. Самое главное – ты должен сам понять, КТО ты на самом деле, и ПОЧЕМУ я выбрал именно тебя. Тогда и сила, и знание начнут расти вглубь тебя, начнут тебя менять и готовить к Очищению и Переходу. Если не успеешь, они просто вырвутся наружу – прямо через твою кожу. С кровью.

Лицо Паляева покрылось смертельной бледностью и исказилось от ужаса:

– За что мне это? Господи, за что?!

– Могу дать тебе лишь одну подсказку – тебя настигает твое собственное и давно забытое прошлое. Это было неизбежно. Я понимаю, ты еще не готов. Ведь мы должны были встретиться позже. Но я вынужден спешить – Водопьянов вот-вот вновь завладеет Талисманом. Это про него было сказано в Заповедях:

«И придет Разрушитель в конце времен,

И сгинут Скитальцы во мраке Небытия,

И Зло вернется человечеству язвой десятикратной!».

Но написано там также и про тебя:

«И появится Долго Молчавший,

И в третий раз войдет в Дом Зла,

И сразится со Змием,

И не погибнет, но возродится!..»

Помешать Водопьянову теперь сможешь только ты. Так что мне придется ускорить процесс. Твое погружение в Пустоту будет очень быстрым. Будет больно. И страшно. Ты начнешь терять все. Не бойся терять, – бойся иметь. Следи за знаками. Запоминай сны. Прислушивайся к самому себе. С тобой мы теперь встретимся только после твоего Перехода, на Конечной Остановке. Там ты узнаешь, что тебе предстоит свершить и где искать Водопьянова. Во всяком случае, я очень надеюсь, что ты сможешь туда добраться.

Глава 11

– Добрый день. Прошу прощение за беспокойство, но не здесь ли проживает Стефания Ганчук?

Тетушка Мила, щуря заплаканные глаза и машинально поправляя седенькие кудельки, вгляделась в непрошеного гостя.

В дверях стоял высокий мужчина, бледный, с острыми, сухими чертами лица. Он был одет в тонкое серое кашемировое пальто, черные лакированные туфли и темный, красно-коричневый шарф. Незнакомец учтиво приподнял шляпу, открыв обозрению коротко стриженные «под ноль» волосы и слегка поклонился. На его левой руке блеснула золотая печатка.

– Вот моя визитка. Мне необходимо встретиться со Стефанией.

– Ах, Вы, наверное, из клиники!

Гость не возражал против такого предположения.

Тетушка мельком пробежалась по тексту, набранному готическим, отливающим золотом шрифтом «К.С.Водопьянов, магистр и профессор. Собеседования каждый вторник». Бессмысленный набор слов между тем оказал на нее сильное впечатление:

– Наконец-то! Мы Вас так ждали! Проходите же скорее!

И тетушка пропустила Водопьянова в маленькую прихожую, где высоко под потолком еле тлела лампочка, запылившаяся в тщетном ожидании своего абажура.

Здесь пахло лекарствами и царило видимое даже в полумраке запустение. Пол давно не подметали. Верхняя одежда небрежно валялась прямо на тумбочке перед зеркалом. Рядом с ворохом тряпья – телефонный аппарат, некогда белый пластмассовый корпус которого потрескался и надкололся в разных местах, да круглая массажная, неопрятно выглядящая щетка.

– Извините, ради Бога, за беспорядок. Такая беда – просто руки опускаются. Вот сюда, в эту дверь. Меня Стэфочка в свою комнату не впускает. Может быть, Вас не прогонит? Вы, пожалуйста, хотя бы кушать ее заставьте! Зачахнет ведь!

– Давно это продолжается? И с чего началось? – со знанием дела поинтересовался гость.

– Вообще-то, – тетушка слегка замялась, – началось очень давно. Вы, как специалист, наверняка поймете меня правильно.

И она, воодушевившись возможностью поделиться наболевшим и не прослыть при этом сумасшедшей, приступила к рассказу:

– Я ее всегда побаивалась. С того самого времени, когда она после гибели родителей оказалась на моем попечении, то есть, еще грудным ребенком.

– Да что Вы говорите? – изумился гость, – как интересно! Продолжайте.

– Так вот, я и говорю, вроде бы, обычный младенец. А я не могла ее взгляд выдерживать. Кормлю ее из бутылочки, а сама в сторону глаза отвожу. Отворачиваюсь. Чувствую, вглядывается она в меня спокойно так, и холодно, будто амебу изучает под микроскопом. Годик ей исполнился – вроде бы все выправилось, дите как дите. Да позже еще одна напасть случилась. Танцевать она начала, лет в пять. Причем, в полной тишине. Уйдет в свою комнату, глаза закроет, и слушает то, что только у нее в голове звучит. А потом двигаться начинает, да так странно, не по-детски. Да и вообще…

Тут тетушка Мила понизила голос, оглянулась с опаской по сторонам, хотя в прихожей кроме нее и магистра загадочных наук, не было никого, и перешла почти на шепот:

– …да и вообще, не по-человечески, словно сидит в ней кто-то. И этот, который в ней сидит, не то, чтобы на волю рвется, а – так, до поры, до времени ждет своего часа.

Водопьянов с пониманием дела кивал в такт тетушкиным жалобам и кое-что записывал в маленький блокнотик.

– Стэфочка даже костюмы танцевальные начала себе шить, и тоже – такие необыкновенные, что их даже одеждой трудно было назвать. Хотела я девочку в танцевальный кружок отдать. Ведь если запретить нельзя, то, хотя бы направить в нормальное русло. Не вышло. Уперлась она прям рогом. Затаилась. И переключилась на рисование. Чего только я не делала – разве что руки ей не связывала! А она все рисовала взахлеб, ночами! Я как-то раз заглянула к ней в комнату. Говорю: «Поздно уже, Стэфочка, выключай свет, ложись спать». А она оторвалась от рисования и как глянет на меня, не своим лицом…

– Пардон, я хотел бы уточнить…

– Да-да, пожалуйста.

– Зачем?

– Что – зачем?

– Руки зачем связывать?

– Да если бы Вы видели те ее рисунки, сразу поняли бы! Я не могла жить под одной крышей с этими рисунками! Однажды не выдержала, собрала все и выкинула.

– И что же – Стефания?

– Сделал вид, будто ничего и не произошло, а мне от этого и вовсе худо сделалось. Со временем она стала вполне нормальным ребенком, подростком. Но мне всегда казалось, что ЭТО не прошло, а только уснуло в ней на время. Я всегда боялась, что ЭТО однажды проснется. Нужен будет только повод, толчок!

– И что же послужило толчком к данному кризису? И когда он начался?

– Да уж недели три! Сначала она спать перестала, все возле телефона сидела, ждала звонка какого-то. Сидит, в одну точку смотрит целыми днями. Меня аж жуть брала. Потом к себе в комнату ушла, заперлась и не выходит. Только на телефонные звонки бросалась. Да, видать, не те люди звонили, потому что лицо у нее потом становилось такое, что мне самой жить не хотелось.

Тетушка Мила приготовилась вновь расплакаться, и Водопьянов участливо прикоснулся к ее вздрагивающим плечам:

– Совсем не выходит?

– Ночью, пожалуй. Я слышала как-то в коридоре после полуночи шаги. Жуть такая! Ведь это совсем не ее шаги! Но больше некому здесь было ходить, кроме нее. А я и выглянуть даже побоялась. Так до утра и просидела под одеялом.

– А что же Стефания там делает все это время? Мне хотелось бы знать заранее, что я увижу в комнате. Подготовиться, так сказать.

– Я сама толком не знаю. Все ходит, ходит, бормочет что-то. То заплачет, то засмеется. Правда, в последние дни занялась чем-то, шебуршится, мебель двигает. А работу свою она бросила. Все – кувырком! Все кувырком пошло!

И тетушка Мила, всхлипнув, пропустила Водопьянова вперед, еще раз указав на нужную дверь.

Водопьянов постучался и вошел в ярко освещенную полуденным солнцем комнату. Под ботинками хрустнули какие-то осколки. Прищурившись от света, он огляделся.

Все говорило о том, что здесь давно, но безуспешно пытаются сделать ремонт. На подоконнике голого окна – ряды цветочных горшков с засохшими растениями неопределенной видовой принадлежности. Люстра под потолком накрыта газетой. На дверцах старого шкафа – белые меловые подтеки. Пол устелен слоями свалявшихся газет и обрывками обоев, потерявших свой изначальный рисунок и цвет. Пахнет сыростью и клеем. В углу ежится облезлый, исхудавший черный кот.

Посреди комнаты Водопьянов увидел девушку, в которой с трудом признал Стефанию. Некогда вьющиеся рыжие кудри повисли бесцветной, давно нечесаной массой. Лицо осунулось. Глаза запали. Она стояла перед зеркалом и нервно мяла в руках какую-то тряпицу.

– Добрый день, – сказал Водопьянов, – моя фамилия Водопьянов. У меня к Вам – очень важное дело.

Стефания не обернулась, продолжая внимательно вглядываться в свое отражение.

Гость, еще раз оглянувшись по сторонам, осторожно взял испачканный стул, стряхнул с сидения засохшую штукатурку и уселся, закинув ногу за ногу.

– У Вас здесь мило. Ремонт делаете?

Он закурил длинную коричневую сигарету. По комнате поплыл табачно-кофейный аромат.

Девушка обернулась, но посмотрела не на Водопьянова, а куда-то в сторону, мимо него:

– Ремонт? Ну да, конечно. Хотя тетушка Мила считает, что с моим характером очень трудно подобрать обои для спальни.

– Ваша тетушка излишне требовательна, – успокоил Водопьянов девушку, – на самом деле у Вас очень хороший вкус.

– Вот и я говорю, потолки всегда указывают на бетон, а мы только и делаем, что сидим на кровати и в чемодан смотрим.

Стефания опустилась на колени, прямо в лужу клея, и принялась раскатывать по полу очередной рулон обоев. Под тонкой тканью ее домашнего халатика ходили острые, торчащие лопатки. Коленки потемнели и потрескались от постоянного ползания по полу.

– Столы и кастрюли никак нельзя ставить в одну лодку – они ведь драться начинают…, – продолжала она бормотать всякую несуразицу.

Потом вдруг остановилась. Снова поднялась с пола во весь рост. Принюхалась. Повела взором по комнате и, наконец, заметила Водопьянова.

– Вы не знаете, он не звонил? – спросила девушка, наклонив голову на бок, как любопытная сорока, разглядывающая блестящую безделицу, – он любит этот запах. Но он редко курит. Жаль. Тогда его пальцы так вкусно пахнут.

Она закрыла глаза, медленно поднесла ладонь к лицу и на некоторое время замолчала. Водопьянов спокойно наблюдал за ней, легко затягиваясь сигаретой.

– Самолеты, одни сплошные самолеты…, – забормотала девушка, потеряв интерес к незваному гостю.

Она взяла истертую, щербатую кисть и начала скрести ею по стене, сдирая костяшки пальцев в кровь, загоняя под обломанные ногти штукатурку. От неприятного звука Водопьянов слегка поморщился:

– У меня к Вам дело…

– Т-с-с-с! Тихо!

– Что такое?

– Слышите? Кажется – телефон. Это он звонит! Он звонит!

Стефания с неожиданным проворством кинулась к двери, но Водопьянов, вскочив со стула, успел преградить ей дорогу.

– Пустите меня! – она попыталась оттолкнуть Водопьянова, – Вы мне всю жизнь поломаете! А шампанское, оно, знаете ли, на дороге не валяется!

Водопьянов с силой привлек девушку к себе, успев заметить в вырезе ее потрепанного халатика медальон, светившийся тусклым малиновым светом. «Он здесь, на месте! Но, как присосался, однако! Пожалуй, по-быстрому решить эту проблему не удастся. Придется повозиться».

– Он не позвонит. Никогда, – сказал Водопьянов, гладя девушку по волосам.

Запрокинув голову, Стефания поглядела на него снизу вверх мутным, тяжелым взглядом. Водопьянов видел каждую трещинку ее высохших, запекшихся губ.

– Он не позвонит, ты же знаешь. Он умер, – и Водопьянов положил свою ладонь на ее пышущий лихорадочным жаром лоб.

Она немного успокоилась, обмякла. Даже всплакнула:

– Что же делать? Ведь зубов – как грибов на колготках. И никак не поймешь, что за люди они такие… Как жить тогда?

– Я тебе помогу. Я освобожу тебя. Но для этого ты должна поехать со мной. Согласна?

Вместе они вышли из комнаты, где встретили в коридоре обессиленную от переживаний Милу.

– Мы едем в клинику, – заявил Водопьянов, придерживая Стефанию за локоть, – лечение продлится, по всей видимости, долго. Мы Вам сами позвоним. Потом.

Не успела тетушка попрощаться со своей племянницей и осмыслить во внезапно наступившем одиночестве все произошедшее, как в дверь снова позвонили. Это был Костыль, как всегда нечесаный, в неизменной майке и шортах. Но теперь выражение усталого скепсиса сменилось на его лице тревогой и озабоченностью.

– Прости, Костик, но мне не до тебя, – произнесла тетушка, из последних сил стараясь удержаться на ногах, – зайди попозже.

– Тетя Мила, это, наверное, к Вам, – сказал парень, указывая на стоящего рядом с ним мужчину в белом халате.

В одной руке мужчина держал небольшой кожаный саквояж, а в другой – листок, то ли с адресом, то ли с рецептом.

– Я из клиники профессора Синицкого. Вы нам звонили, – сказал обладатель саквояжа, – мне нужна Стефания Ганчук.

Тетушка развела руками:

– А Стэфочку уже забрали, – и тут же побледнела от страшной догадки.

– Позвольте, что значит «забрали»? – пожелал уточнить специалист клиники.

– Да вот и пяти минут не прошло. Господи! – и тетушка стала оседать на пол, хватаясь за дверной косяк, – Увезли! Украли!

– Кто забрал?!

– Кажется, я знаю, – парень как-то нехорошо, неестественно улыбнулся и попятился к лестнице, – Кощей Бессмертный. А я ведь Степку предупреждал.

– Нашел время для сарказма, – специалист вздохнул и раскрыл саквояж, намереваясь оказать тетушке первую медицинскую помощь, – вот молодежь пошла.

Но Костыль уже катился вниз по ступеням, выкрикивая бессвязные фразы о лягушачьей коже, ноутбуке и повторяя «…я же предупреждал ее, предупреждал!».

Он выскочил из подъезда в тот момент, когда мужчина в кашемировом пальто усаживал Стефанию в черный Хаммер-лимузин – мрачный и агрессивный, как королевский скорпион. Мелькнул подол выцветшего халатика, исхудавший, заостренный локоть.

Девушка замешкалась, и Костылю показалось, что она передумала садиться в этот катафалк. Делая неловкие, будто во сне, попытки выбраться наружу, она уронила с левой ноги стоптанный башмачок. Но мужчина ловко и без видимых усилий одним движением втолкнул ее на заднее сидение.

Тяжелая дверь бесшумно захлопнулась, и лимузин резко взял с места, взвивая маленькие смерчики из дорожной пыли, травинок и высохших до невесомости сигаретных окурков.

– Стой, гад! – отчаянно заорал на весь двор парень и бросился вслед за машиной, – не смей трогать Степку!

Еще долго после того, как машина исчезла из вида за первым же углом, он бежал по улицам, не разбирая дороги, расталкивая прохожих, натыкаясь на разносчиков пиццы и перепрыгивая через оградки уличных кафе, пока вконец обессиленный, не опустился на газон заброшенного тихого парка и заплакал злыми, неумелыми слезами – впервые в жизни.

* * *

Лимузин несся вперед, жадно поглощая километры загородного шоссе, слегка покачиваясь и черпая окружающее пространство черными лакированными боками.

В салоне автомобиля было тихо.

Стефания забилась в угол большого желтого кожаного сидения и, не отрываясь, смотрела в окно, за которым мелькали рощицы, поля, речушки и деревенские домики.

Водопьянов сидел напротив, курил и, слегка прикрыв свои холодные металлические глаза, рассматривал девушку с интересом профессора биологии, препарирующего неизвестный ему прежде вид земноводного. Несколько раз он брал инкрустированную слоновой костью телефонную трубку и соединялся с кабиной водителя, давая ему односложные указания. Затем снова возвращался к процессу своего молчаливого созерцания.

– До чего же удивительно устроен ваш человеческий организм, – произнес наконец Водопьянов, нарушив библиотечную тишину, – как он уязвим. Хрупок. Беззащитен. Повсюду красные флажки, ограничители. Предельно допустимые нормы – радиации, ртути, свинца, ультрафиолета. Месяц без еды. Неделя без воды. Две минуты без воздуха. И – конец всему. Минус 70 градусов! Плюс 55 градусов! Вечная мерзлота и вулканическая лава. Кислота и едкая щелочь. Тромбик оторвался. Сахарок в крови зашкалил. Дорогу перешел на красный свет или там на лестнице нечаянно оступился… Даже самый обыкновенный ноготь, – Водопьянов вытянул вперед руку и уставился на свой безупречный маникюр, словно увидел его впервые, – даже самый обыкновенный ноготь может быть источником невыносимых мучений. Молотком, к примеру, сверху или гвозди под него, а то и щипцами… Тут уж дело вкуса. А если взять более тонкие материи? Области эмоций, сознательного и бессознательного, эго и супер-эго. Дружба и предательство. Любовь и измена. Разочарование. Обман. Подозрения. Муки неизвестности и сожаление о безвозвратно потерянном…

Водопьянов прервал свой монолог, взял с откидного палисандрового столика хрустальную пепельницу ручной работы – прозрачную и тонкую, как яичная скорлупа, и не спеша, со вкусом затушил в ней сигарету, выдохнув уголком рта последний дымок.

– Кто сказал, что ад – это то место, где вас будут поджаривать на медленном огне, или сажать на кол? – продолжил он, отклоняясь на спинку сидения, таким тоном, будто речь шла о незначительном падении индекса Доу-Джонса, – Нет. Подлинный ад – здесь, в вашем мире. И творите его вы – своими руками. Это – ад человеческих взаимоотношений. Физическая боль имеет границы. Душевная – безгранична.

– Хочешь, я расскажу тебе одну сказку? – спросил он немного позже, закинув ногу за ногу и прикуривая новую сигарету.

Стефания скосила на него глаза, еще сильнее поджала ноги, укрыв их подолом халата, и вновь отвернулась к окну.

Ну, тогда слушай. Это маленькая, но весьма поучительная повесть, которая называется «СКАЗКА О ДЕВОЧКЕ ВАРЕ И ЕЕ МАЛЕНЬКОМ ДРУГЕ СЁМЕ».

Жила-была девочка Варя, и был у нее друг Сёма. Сёма был очень маленький, забавный, коричневый и слегка мохнатый.

Варя очень любила Сёму, и он платил ей тем же. Они не расставались ни на минуту. Когда Варя спала, Сёма устраивался рядом на подушке и охранял ее сон. Когда девочка делала уроки, он бродил по столу, перебирал карандаши, скрепки и ластики, иногда лез под руку, но в целом вел себя вполне прилично.

Кушали они тоже вместе, и Варя старалась скормить своему любимцу самые лакомые кусочки.

Иногда они играли в прятки. Сёма прятался в одном и том же месте – в кармане Вариного домашнего халата. Девочка ходила по комнате и громко спрашивала: «А где же мой Сёма? Где этот проказник? Ума не приложу!». И Сёма млел от восторга и еще каких-то непонятных чувств в ожидании того момента, когда его хитрый замысел наконец-то окажется раскрытым.

Когда Варя уходила в школу, Сёма садился на подоконник, замирал и не трогался с места до тех пор, пока не видел в окно, как на дорожке, ведущей к их дому, появлялась Варя и еще издали начинала махать ему рукой.

Но однажды к Вариным родителям приехал их давний друг, откуда-то из-под Ферганы. Увидев Сёму, он побледнел и пришел в ужас. И сказал, что Сёма – это самый ядовитый, самый страшный и опасный Пустынный Паук, который неизвестно каким образом попал в их дом.

И Варя очень испугалась и убила Сёму.

Водопьянов замолчал, поигрывая тяжелым серебряным корпусом зажигалки.

В салоне было тихо, словно в звездолете. Только, откликаясь на плавный ход машины, мелодично перезванивались хрустальные бокалы, укрывшиеся где-то за потайной дверцей миниатюрного бара, да позвякивала в руках Водопьянова серебряная крышечка.

Стефания по-прежнему оставалась безучастной к происходящему. Казалось, девушке глубоко безразлично, куда и зачем везет ее незнакомый мужчина, и что случится с ней через секунду. Через минуту, час, день. Через год.

Водопьянов вздохнул. Взял в руки лежащую рядом на сидении шляпу. Стряхнул с нее невидимые пылинки. Повертел в руках и положил обратно. Затем одернул воротник пальто, ослабил галстук, тряхнул левой рукой, словно желая сбросить с запястья часы на массивном золотом браслете, и устроился на сидении в более свободной позе, посчитав предварительную официальную часть их беседы законченной:

– Однажды, в пору моего очень давнего детства, со мной произошел случай, определивший всю мою последующую жизнь. И было это, подчеркиваю, очень давно. Наверное, тысячу лет назад – я уже сбился со счета. Тогда уже изобрели колесо, но книги еще переписывали от руки.

Детство мое проходило в далекой южной стране, где росли пальмы, где было жарко, солнечно и так редко шли дожди, что простые глиняные дома строили без крыш.

Мой род был беден и незнатен, жил замкнуто. Единственным моим одеянием долгие годы оставались набедренная повязка да смоляной загар. Я рос подобно подорожнику – вечно голодный, непритязательный и выносливый. И был вполне доволен своей жизнью, как оказалось, лишь потому, что не имел возможности сравнивать ее с жизнью других.

И вот как-то раз наше семейство уселось на просторную арбу и отправилось на ярмарку.

Такие поездки были для нас редкостью, а для меня так вообще – это должно было стать первым главным событием всего моего маленького, коротенького на том момент земного существования. Все, пережитое прежде, меркло в сравнении с тем, чего я ожидал молчаливо, тайно и сокровенно, чем я болезненно и страстно мучился, не спя ночами с того момента, как была объявлена предстоящая поездка.

В семье царило приподнятое настроение. Мои сестры и братья ждали редких для них подарков, нехитрых развлечений и игр, находясь в радостном возбуждении. Я же пребывал в настроении сдержанном и даже мрачноватом, не желая расплескать, растратить преждевременно переполнявшие меня чувства.

И вот – наступил Этот День.

Водопьянов внезапно умолк, уйдя в себя. И это молчание привлекло к Стэф гораздо больше внимания, нежели все его предыдущие монологи. Она взглянула исподлобья на своего похитителя, словно только сейчас заметила его присутствие.

– Впервые в жизни я горячо, неудержимо возжелал иметь нечто свыше того, что у меня было прежде, – продолжил Водопьянов, – смешно теперь вспоминать – речь идет о сладком лакомстве, что-то вроде рахат-лукума с изюмом и орехами. Но тогда… О! Тогда это было не просто лакомство. Это был Знак! Это была Дверь в иной, упоительный, блистающий мир, полный сокрушительного счастья! Я отказался от всего, что предлагали мне родители ради одного – возможности открыть эту дверь. Они, смеясь, согласились.

И вот я стоял посреди улицы, ничего не замечая, кроме лежащего у меня на ладони чуда. Я ласкал его газами! Я лелеял его и сходил с ума от счастья, из последних сил оттягивая сладостный момент и наслаждаясь последними секундами ожидания.

И вот когда я уже открыл рот, и первые вкусовые ощущения начали затягивать меня в водоворот невероятного блаженства – кто-то сильно толкнул меня в спину. Я упал и уронил свое лакомство прямо на землю.

Закричал погонщик. Замычали буйволы. Прохожие начали тесниться к домам. Меня тоже оттащили в сторону. Последнее, что я увидел и запомнил, прежде чем впал в бессознательное состояние, обернувшееся двухнедельной горячкой и бессвязным бредом, – это тяжелое, вонючее копыто, которое опустилось прямо на мое сокровище и втоптало его в уличную пыль.

Стефания пошевелила плечами, словно ей стало зябко, сменила, наконец, позу и опустила босые ноги на пол, не отрывая хмурого взгляда от Водопьянова. Тот поднял глаза, и впервые с начала поездки их взгляды встретились. Водопьянов усмехнулся.

– Придя в себя, я дал клятву, что больше никто и никогда не посмеет обмануть моих ожиданий или помешать их воплощению. Я был ОЧЕНЬ УБЕДИТЕЛЕН. Это действовало на людей безотказно. И, как правило, этого было достаточно. Правда, случались иногда, как это у вас говорят, казусы. Один раз мне принесли пиццу с сыром, хотя я заказывал с грибами. У них там что-то напутали. Разносчик извинился и обещал через пятнадцать минут привезти то, что мне нужно. Но мне не нужно было через пятнадцать минут. Мне нужно было сейчас! И поэтому мне пришлось… ну, да неважно. Мораль не в этом. Мораль в том, что мне ОЧЕНЬ не хочется, чтобы ты обманула мои ожидания, и мне пришлось бы делать всякие нехорошие вещи.